Тысячи лет

Две секунды для Амфореуса обернулись для него тысячелетиями. Для Дань Хэна, златиуса, хранителя ядра пламени Геориоса, полубога земли и наследника Постоянства. Тысячелетиями он стирал ноги в кровь, блуждая среди бесконечных горных хребтов, а его руки обжигали то огонь далёких звёзд, то ледяное дыхание адских холодов Айдонии. Он был готов на всё, чтобы найти её — свой единственный луч света в непроглядной подземной тьме. Дань Хэн верил, что где-то в потаённом уголке этой планеты Стелла ждёт его. Что они обязательно встретятся. Как она сейчас? В порядке ли? Не ранена ли? Даже несокрушимому Дань Хэну бывало страшно. Страшно от гнетущего незнания. Но мысль бросить поиски никогда даже не касалась его сознания. Смириться с тем, что они не увидятся больше никогда? Это было невозможно. Он не мог остановиться. Это было его долгом — и как защитника звёздного экспресса, и как возлюбленного Стеллы. Как бы он посмел подвести её, отступить? У него не было права на ошибку, ни единого шанса прервать путь. И даже когда голос здравого смысла шептал, что всё это бессмысленно, Дань Хэн не сдавался. Стелла не могла погибнуть здесь, на этой запертой в вечных циклах планете. Он уже однажды пережил её — пусть и временную — гибель. И больше не допустит этого никогда. Он готов был принести в жертву всё: будь то его бессмертная душа или сама жизнь, лишь бы с ней было всё в порядке.

***

33 550 337-й вечный цикл Амфореуса. Здесь он потерял её. И здесь же, наконец, нашёл — свою первую и навеки единственную. Стелла и впрямь была для него лучом света и путеводной звездой. В ослепляющей полутьме подземелий она стала его зрением. Её образ вёл сквозь бескрайние лабиринты. Нашёл. Наконец-то нашёл. Дань Хэн не верил ни глазам, ни ощущениям. Всё вокруг казалось счастливым сном, от которого вот-вот придётся проснуться. Но здесь и сейчас, чувствуя под собой холод земли, он прижимал к груди её хрупкое, но до боли знакомое тёплое тело. Дань Хэн редко показывал свои истинные чувства, однако в этот миг ком подкатил к горлу, а глаза предательски застилала влага. — Дань Хэн... — голос девушки прозвучал хрипло, сорвано. — Дань Хэн, это... Это и правда ты? Юноша приподнялся, усаживая её к себе на колени. Он мягко, с безмерной любовью и трепетом придерживал её за спину, стараясь скрыть мелкую дрожь в кончиках пальцев. Стелла не отрываясь смотрела на него. В уголках её глаз навернулись прозрачные солёные бусины. Дань Хэн ладонью коснулся её впавших щёк, а губы с нежностью прикоснулись к уголкам её глаз, подхватывая слёзы, не дав им скатиться. Она так похудела. Сколько же ей пришлось пережить? Время текло для неё иначе или она, как и он, прошла через тысячелетия? — Это правда ты, Дань Хэн, — её ладони в потрёпанных временем и бесчисленными экспедициями перчатках прильнули к его щекам. — Ты... изменился. Но это всё ещё ты. – Я расскажу тебе всё, – он с осторожностью запустил пальцы в её растрёпанные, слегка спутанные пряди. Она была прекрасна в любом виде. – Я так счастлив, что нашёл тебя. – А я так по тебе скучала... – Стелла уткнулась лбом в его плечо. – Ты будто стал выше. И как же я теперь буду целовать тебя? – Тебе достаточно просто попросить, Стелла, – Дань Хэн мягко приподнял её лицо за подбородок и оставил на лбу девушки лёгкий, почти невесомый поцелуй. Это была их старая традиция, и он не забыл о ней даже спустя всё это время. – Тогда я хочу... – но юноша прервал её на полуслове, прикоснувшись губами к таким родным и желанным губам. Они были всё такими же покусанными и обветренными, но теперь на них не осталось и следа сладковатого привкуса помады, той, что когда-то подарила Март 7. Их поцелуй был не страстным, а скорее напоминал... обещание. Обещание, выстраданное за тысячелетия разлуки, в котором смешались боль утрат, горький вкус надежды и сладость долгожданного воссоединения. Он был медленным, глубоким, будто он заново узнавал каждую частичку её, а она — впитывала его утраченное тепло. Когда губы их едва отошли друг от друга, чтобы поймать воздух, дыхание смешалось, тёплое и прерывистое. Дань Хэн не отпускал её, его лоб касался лба Стеллы, а взгляд тонул в её глазах, словно пытаясь запечатлеть каждую секунду, каждую частичку её присутствия. – Теперь ты никуда не денешься, – прошептала она, прижимаясь щекой к его груди, и в её сорванном голосе сквозь слёзы пробилась знакомая, любимая, насмешливая нотка. – Никуда, – его голос дрогнул, и он, наконец, позволил этим предательским слезам скатиться по лицу, спрятавшись в её волосах.