«Ничья»
4 октября 2025 г., 19:20
***
Дора дергается от внезапного прикосновения и опускает глаза на бледную жилистую руку с аккуратным маникюром на своем колене. Мортиша. Она касается легко, почти невесомо. И мимолетно — рука уже тянется обратно, ныряет в складки рукавов. Мортиша не привыкла — ее чадам чужда тактильность, и тем не менее у нее всегда был особый подход к Доре. Девушка достает скрытый за волосами наушник. — Что-то случилось? — Нет-нет, дорогая… Просто ты даже не взглянула, как Пагсли метнул заряд в дорожный знак. У тебя все… м… нормально? Голос Мортиши льется параллельно с Charli XCX, и на мгновение Дора сосредотачивается только на песне в наушнике — ленивая попытка поймать спасательный круг. — Плохо спала, — пожимает плечами Дора. — О, — восклицает Гомес, — mi nube de tormenta, так что ж ты не сказала? У меня всегда под рукой верное средство! Гарантирую, одна капля валит с ног целый табун и я…кхм. Мужчина резко смолкает и переглядывается с женой. Мортиша поправляет подол платья, и Дора догадывается, что женщина, вероятнее всего, пустила в ход острые шпильки своих траурно-парадных туфель. Если бы девушка не знала этих двоих всю свою сознательную жизнь, ей бы показалось, что ее тетя самый настоящий домашний тиран. Но, наверное, когда в вашей личной жизни пытки считаются прелюдией, отдавленная нога — это лишь кокетливый флирт. — Спасибо, дядя Гомез, но я, пожалуй, откажусь. Дора пытается исправить неловкий момент располагающей улыбкой, но вспоминает, как на первое апреля в детстве наелась париса вместо голубики, и уголки ее губ дергаются вниз. Пенистая рвота и судороги. Незабываемый розыгрыш. Судя по всеобщему молчанию в салоне катафалка, этот случай всплыл в памяти не только у нее. Мортиша растягивает темные губы в патронической улыбке. — Профессор Орлофф говорил тебе, чем ты будешь заниматься в этом году? — Ну, — признаться, обсуждать это у Доры не было ни малейшего желания. — Он высылал учебные материалы на почту, — лениво протягивает девушка, ковыряя обивку сидения. — Только она их так и не открывала. Взгляд Мортиши приобретает взволнованный оттенок. Это плохо. Нельзя позволять тёте думать, что Дора не справляется. Девушка хмурится и косит глаза на Уэнсдей. Та сидит прямая как струна, но из-за разницы в росте все равно кажется, будто девчонка смотрит исподлобья. Хочется оттопырить два пальца на манер рогатки и ткнуть Уэнсдей в оба глаза, чтобы эта тщедушная пигалица не лезла, куда не просят. С двоюродной сестрой у Доры были неоднозначные отношения, хотя девушке казалось, что после всей этой истории с воскрешением полоумного маразматика и последующим спасением школы они обе научились соблюдать границы друг друга. Дора фыркает, но по-настоящему на подлянку не обижается. — Дорогая Тьюсдэй, спешу сообщить, что твои сведения устарели на шестнадцать часов и тридцать четыре минуты. Впредь попрошу быть более внимательной к моей личной жизни, возможно, в будущем я разрешу тебе описать мою биографию. — Не думаю, что книга в три страницы заинтересует читателей. — Жаль. Ну, хотя бы на приличный некролог хватит? — Дора открыто улыбается и слегка бодает сестру в бок плечом. Девочка не реагирует. Дора вглядывается в ее лицо, которое обычно напоминает искусную фарфоровую маску. Искать там проявление хоть каких-то эмоций как просить от яблони груши. Однако вот круговая мышца глаза дергается — не настолько сильно, чтоб собрать складки у глазной впадины, но это знак. Дора училась понимать Уэнсдей в два этапа. Сначала — на ощупь, методом проб и ошибок, это как сидеть на пороховой бочке. Потом в ход пошла кинесика. Уэнсдей может быть сколь угодно далека от понятия нормального человека, но мимические мышцы у нее отвечают за те же эмоции, что и у нормисов. — Придется выкупить побольше колонок в газете. Дора расслаблено откидывается назад, довольная не только нейтрально-позитивным взаимодействием с младшей сестрой, но и тем, что удалось пресечь развитие диалога в сторону ее предстоящего ассистентства у профессора Орлоффа. Она втыкает наушник обратно. В обоих ушах пикает, и режим шумоподавления огораживает ее и от восторженных ожиданий Пагсли по поводу новой школы, и от словесной дуэли Мортиши с Уэнсдэй. Хотелось поскорее приехать, разобрать вещи и где-нибудь потеряться. Или прижать к ногтю Бьянку, которая с середины лета почти не отвечала на ее сообщения. В этом году они должны делить общую спальню, поскольку прошлая соседка Бьянки выпустилась. Хотя многие девочки из числа оборотней и вампиров жили втроем или даже вчетвером, сильной конкуренции за освободившееся место не было. Внутри изгои были разрозненны точно также, как и нормисы, более сильных, более мрачных большинство опасалось. Видимо, не каждый решится сосуществовать на одной территории с сиреной. Дора же, в свою очередь, несмотря на присущую ей подозрительность, никаких опасений рядом с Бьянкой не имела. Она понравилась ей почти сразу, Дора считывала какую-то внутреннюю похожесть. Прямолинейность Бьянки ей импонировала. Под конец прошлого учебного года Дора убедилась — несмотря на то, что девушка порой была вредной и неуместно саркастичной, Бьянка оставалась чистой воды рыцарем. А откровенно вертеть людьми при помощи дара ей ее кодекс доблести не позволял. Дора входит в почту на телефоне, находит сообщение, которое пришло с корпоративного адреса Невермора еще в июле. Она бегло пробегается по списку тем на ближайший триместр и со смирением отмечает, что, чтобы не ударить в грязь лицом, в ближайшие выходные придется жить в библиотеке. Дора понимает, что виновата сама. Но оттого еще горше. Тяжелее всего жалеть о том, чего объективно можно было избежать. «Надо было меньше предаваться самобичеванию». Это лето она почти полностью провела в своей комнате. Особняк Аддамсов был большой и хранил в себе целый лабиринт потайных ходов, которые Дора со своей кузиной истоптали в детстве в порыве пылкого авантюризма… пока еще не отдалились друг от друга. В этом доме можно было спрятаться от всего мира, но только не от семьи. Наверное, будь Мортиша более безразлична к судьбе своей племянницы, Дора бы сгнила заживо в своей кровати, полная обиды, разбитых надежд и сжирающего чувства вины. И пополнила бы коллекцию мумий в холле у винтовой лестницы. Она скинула почти девять фунтов за время ее затворничества и потеряла рельеф, которым она ранее так гордилась. Когда Дора увидела себя в зеркале, то чуть не рассмеялась. На нее смотрела тень, болезненная и истощенная оболочка. И что забавно — она, бледная, с воспаленной надломленностью в глазах, теперь походила на изгоя хотя бы внешне. Это случилось почти три месяца назад. Затхлый кабинет шерифа Донована Галпина. Пахнет плесенью, мужским потом и дешевым кофе. Дора, задержанная по подозрению в убийствах, потому что оказалась не в том месте и не в то время. Директриса Уимс, всклокоченная и нервная, сытая по горло выходками Доры и Уэсндей. И Мортиша. Бледная, как полотно, даже белее — наверное, такого оттенка белого, понятие о котором есть только среди народов Арктики. «Вот. Мы заказали его, когда ей было девять. Там стоит печать, вы, конечно, можете позвонить и подтвердить заключение, но я вас уверяю — Дора не представляет опасности. Она… обычная». Как хлесткая пощечина, которую не ожидаешь. Тогда это обожгло сильнее любого оскорбления. Потом морось, прохлада улицы, стук каблуков о брусчатку. Рука в руке, пока Дора не разрывает хватку. — Что это значит? — Дора, прошу, давай поговорим в школе. — Нет… — девушка скалится. — Я хочу сейчас. Ты знаешь, у меня в голове не укладывается… у меня слов нет… Какого хрена, Мортиша? Женщина морщится, тянется снова, чтобы подтолкнуть Дору к машине. — Дора, пожалуйста, я все делала для… — Нет! Если ты сейчас опять начнешь свое вечное „я делала это ради твоего блага“, я, клянусь, Мортиша, я разорву с тобой все связи, я пропаду так же, как моя мать! Может, она и не пропала, а просто свалила от этой конченой семейки подальше и сейчас живет самую счастливую жизнь! — Хорошо, — Мортиша разводит руками. — Да, тебе было девять. И мы сделали тест. Дора, хоть ты и не изгой, но ты наша. Изгой — это, в первую очередь, про то… — …Что внутри. Да, конечно, — Дора саркастично качает головой. — Всю жизнь это слышу… Значит, отец все-таки был нормисом. Ты знаешь, кто это? — Нет. — Нет? Но вы знали, что он обычный человек? Иначе зачем тогда было проводить тест. — Мы провели тест, потому что ты была хрупче фамильного хрусталя, тебя выворачивало от нашей еды… и очень скоро стало очевидно, что ты в целом немного другая. — Не все изгои едят то, что едите вы, это не показатель, — возмущенно возражает Дора. — Но ладно. Почему вы не рассказали? В чем был план? Замазать пятно на вашей идеальной картинке? Настолько не перевариваете нормисов?.. А эта школа? Что я тогда делаю в бляцкой школе для изгоев?! Мортиша вздыхает. — Дора, пожалуйста, не выражайся. Девушка раздраженно закатывает глаза. — Какая нахуй разница, как я выражаюсь? — Дора всплескивает руками. — Это ты облажалась! Ты хоть понимаешь, что облажалась? И я напоминаю, ты не моя мать, Мортиша. А я не твой ребенок. И уже не ребенок вовсе. Ты не сможешь держать меня под колпаком вечно. Глаза тети опасно сужаются, ее темные губы сжимаются в полоску. — Ты права, я не твоя мама. Твоя мама была самоуверенной, излишне полагалась на дар и не слушала моих предостережений. И очутилась в психиатрической лечебнице для изгоев почти сразу после выпускного. Поэтому вместо нее о тебе забочусь я. — Что?.. — Дора трет виски. — Подожди. Что? Просто. ЧТО?! Ты никогда не говорила про это. К горлу начинает подниматься предательский ком. Ей уже не пять, не девять и даже не пятнадцать, она предполагала, что это, скорее всего, не вылизанная история, которую обычно преподносят детям, из разряда «твой папа был моряком», но… — Потому что ты бы точно начала задавать вопросы. Но, — Мортиша нервно вздыхает, заламывая пальцы. — Вот мы все равно и в этой точке. Семнадцать лет назад ее не нашли в своей палате. Я не знаю, что произошло, но нам отдали тебя. Дора слышит шум в ушах, разговоры о матери всегда на рефлексе вызывали тревогу, в том числе, потому что негласно на них всегда стояло табу. О ней говорили мало, пространно и только нейтрально-позитивно. Один из вопросов застревает где-то в районе солнечного сплетения, потому что его как будто нет смысла задавать — все до ужаса очевидно, но Дора бы предпочла не думать, не прикидывать вероятности. Не догадываться. Не видеть, как ее догадка становится замеченной и отражается в глазах тети застывшими слезами. Девушка чувствует, что ее ноги немеют. Она будто стоит на краю пропасти без возможности повернуть назад. И единственный вариант — прыгнуть. — То есть, — девушка нервно крутит кистью. Нижняя губа уже дрожит. — Мой отец нормис… А мама была в лечебнице для изгоев, говоришь… Дора неловко улыбается, пряча за этой гримасой откровенный ужас и омерзение. Она ждет, что Мортиша что-нибудь скажет. В голове проносится отчаянное «Господи, пожалуйста…». Пожалуйста, сотрите мне память. Пожалуйста, пусть это будет не оно. Что угодно, но не это. Мортиша прерывает зрительный контакт, громко всхлипывает и поспешно тянется растирать скатывающиеся по щекам слезы. «… и даже ангелы тебе не помогут». Мир сужается, на мгновение становится легко. Затем простреливающая боль в ногах, все становится таким высоким. Дора видит, как к ней подбегает Мортиша. Женщина подхватывает ее в тот момент, когда девушка начинает заваливаться на бок. Дора понимает, что с ней происходит, отчаянно старается вернуть контроль, но это не то, что можно побороть одной волей. Приходить в себя после обморока всегда паршиво — в первые секунды пробуждения ты не помнишь, что произошло, будто просто очнулся ото сна. Но Дора видит склонившуюся над ней тетю и директрису Уимс, это быстро освежает память и Дора захлебывается в самых унизительных в ее жизни рыданиях. В машине Мортиша сжимает ее ладонь. — Послушай, — тетя трогательно гладит костяшки пальцев девушки, ее голос дрожит. — Это неважно. Мы любим тебя. Единственное, о чем я жалею, что не забрала тебя у бабушки сразу. Я злилась… прости. На себя, на свою мать… «На меня ты тоже злилась», — думает Дора, сидя в салоне поломанной куклой, уткнувшись лбом в стекло. — …Но когда у меня появилась Уэнсдей, когда мы вновь начали общаться с Хестер и я увидела тебя там… «У меня его лицо». — …Тебя просто невозможно было не полюбить. Ты часть нашей семьи, и это ничто и никогда не изменит.***
Пагсли смотрел на открытые ворота школы, как на врата в рай. «Скорее, в ад, — пронеслось в голове Доры. — У Аддамсов всегда было перевернутое представление о хорошем». Мальчишку девушка любила какой-то абсолютной любовью. Пагсли рос добрым мальчиком и к миру был настроен весьма дружелюбно, хоть и в своей чудаковатый манере. И рядом с ним ее внутреннее одиночество становилось не таким невыносимым. Семью не выбирают, но Дора выбрала бы быть сестрой Пагсли, даже если бы они не были родственниками. — Уэнсдей, присмотри, пожалуйста, за братом, — просит Мортиша. И Дора видит, как ее сестра грубо подхватывает Пагсли за локоть, скороговоркой вещая что-то нелестное. Дора провожает их скептическим взглядом и слышит рядом тяжелый выдох Мортиши. — Дора… — Не волнуйтесь, я присмотрю за ними обоими. Девушка быстро по очереди приобнимает тетю и дядю и спешит догнать Уэнсдей с Пагсли. Она слегка разбегается и влетает между ними, подхватывая обоих под локти. — Что обсуждаете? — Сходство школьной и тюремной иерархий, — ровно отвечает Уэнсдей. —…Понятно, — Дора на секунду задерживает взгляд на лице сестры, считывая ее раздражение, и поворачивает голову к мальчику. — Что, дружочек, опять она тебя кошмарит? Не волнуйся, это вполне приятное место. В любом случае, точно терпимое. Вон, смотри, тетя с дядей пошли к лотку с мороженым. Беги, пока оборотни не набежали всей стаей. Пагсли заинтересованно вытягивает шею и на его лице появляется счастливая детская улыбка. — Спасибо, Дора, — он мягко расцепляет их руки, и девушка успевает подбадривающе погладить того по спине, прежде чем мальчик устремляется к родителям. — Вы с мамой сделали его невыносимо мягкотелым, — цедит Уэнсдей. — Не беспокойся, думаю, наши с тобой усилия уравнивают друг друга. — Ты всегда так отчаянно защищаешь своих любимчиков. — Я не выделяю любимчиков, — с притворным возмущением парирует Дора. — А ты ревнуешь? Уэнсдей, если тебе не хватает моего внимания, ты всегда можешь просто попросить. Видя нахмуренный профиль сестры Дора пропускает короткий смешок. Уэнсдей нервно вырывает свою руку из хватки. — Зачем ты вообще вернулась? Это ассистентство у Орлоффа… Это мама послала тебя следить за мной? Ты слишком посредственна для изгоя, среди нормисов тебе было бы легче. — Ну, спасибо, Тьюсдей, — Дора делает небольшой шаг назад и скрещивает руки на груди. — Ты как всегда очаровательна. — К тому же, ты не думаешь, что после учителя-убийцы-нормиса лояльности к нормисам в этой школе поубавится? Нравится быть мишенью? — Мне все равно, что думают другие, Уэнсдей. Мне было бы достаточно, если бы хотя бы моя семья не считала, что мне здесь не место. Дора хочет уйти, пока сестра окончательно не вывела ее из себя и Дора не наговорила ей ничего лишнего в ответ. Она пятится назад и уже собирается развернуться, как натыкается на кого-то спиной. Сзади тихонько извиняются, и тут же Дору огибает стайка первокурсниц. Девочки обступают Уэнсдей и просят автограф, и Дора даже умиляется этой картине, пока сестра в очередной раз не выдает крипоту в своем стиле про подпись кровью и тому подобное. Бьянка появляется рядом внезапно, и Дора слегка вздрагивает, когда слышит ее голос. — Фан-клуб закрыт. Кыш отсюда. Хотя Бьянка никогда не злоупотребляла своей способностью, Доре все равно на мгновение стало не по себе от того, как легко она заставила девчонок разойтись. От мысли, что когда-нибудь кто-то может так же попытаться взять под контроль ее волю и она ничего не сможет противопоставить оппоненту, Дора почувствовала себя никчемной. Такое ощущение, будто всем в этом месте раздали оружие, а ей, если вдруг что, придется отбиваться в рукопашную. — Та рыжая девочка прям копирует тебя, ты заметила? Сколько же у тебя теперь власти над юными умами, — злорадствует Дора. — Была бы она моим доппельгангером, может я бы и обратила внимание. — Я думала, ты съела своего доппельгангера еще в утробе матери. Ну, знаешь, как эти случаи с близнецами. Поразительно, но Уэнсдей, кажется, впервые за день остается довольна словами сестры. К сожалению, эту идиллию нарушает странноватый мужчина сверкающей заискивающей улыбкой. Пока мистер Дорт распинается в любезностях перед Аддамс, Дора невольно сравнивает его с Ларисой Уимс, и приходит к неутешительным выводам. Кажется, будто на роль директора в этот раз выбрали клоуна. — А нормисов такие почести не касаются, я так понимаю? — будто в пустоту досадливо интересуется Бьянка, и Дора только в этот момент замечает, что они теперь стоят так близко друг к другу, что их плечи почти соприкасаются. — Я имею в виду, вас же там было двое, и именно ты скрутила Торнхилл… или как ее там на самом деле? — Знакомы? — с карикатурно-вежливым удивлением спрашивает Дора. — Ха-ха, очень смешно, Дора. — Ты игнорировала меня полтора месяца и думала, что я забуду об этом, как только ты почтишь меня своим вниманием в школе? — Ну, прости, — Бьянка кладет свою голову на плечо Доры, будто шутливо канючит. Затем она ныряет своей рукой Доре под локоть и ненавязчиво тянет в сторону входа в корпусы. — Мне правда было не до переписок. Мама заболела, и мне пришлось сначала ругаться со страховщиками, потом мотаться с ней по врачам, потом… В общем, под конец дня чаще всего я была уже выжатой как лимон. Сейчас уже все хорошо. Дора чувствует укол совести. А еще досаду, потому что, в то время как она всегда свободно делилась с Барклай своими переживаниями, Бьянка редко посвящала ее в свои проблемы. В этом есть что-то неправильное. Дора думает, может, она попросту постоянно перетягивает внимание на себя и свою драму. Что выглядит в глазах подруги настолько хрупкой и ненадежной, что Бьянка просто не чувствует в ней той же опоры. Дора мысленно обещает себе поменьше жаловаться и быть более внимательной к подруге. Но все же считает нужным объясниться. — Просто я подумала, что надоела тебе. Неужели нельзя было кратко объяснить ситуацию, чтобы я не чувствовала, будто навязываю тебе свое общение? — Обещаю, что в следующий раз так и сделаю. Давай улизнем завтра в город, я в качестве извинения угощу тебя кофе. Дора искренне смеется: — Думаешь, я продамся за кофе? — Думаю, ты продашься за кофе и банановый кекс, — игриво улыбается Бьянка.***
Новость о том, что чета Аддамсов задержится в школе, Дору не расстраивает и даже не удивляет — Мортиша всегда с благоговением относилась к своей альма-матер. Настрой Уэнсдей, конечно, более категоричен, девушка с напором локомотива пробирается сквозь чащу, раскинувшуюся за домом садовника. Они идут в молчании уже несколько минут, за которые Дора отрешенно втыкает в мелькающую впереди спину сестры, устало перебирая ногами. Ей не посчастливилось наткнуться на профессора Орлоффа у библиотеки после завтрака. Мужчина (ну, или то, что от него осталось) решил не дожидаться официального начала занятий и ввести Дору в курс дел. Очевидно, часть ее работы будет составлять помощь в подготовке к занятиям и проверка различных элементов контроля учащихся. Также она узнала, что ей предстоит систематизировать и каталогизировать работы выпускников, которых за все время работы школы накопилось немало. В ближайший триместр это то, из чего глобально будет складываться ее работа в качестве ассистента, и, хотя все это выглядит как весьма душное занятие, Дора рада возможности свободно пользоваться дорогим школьным оборудованием. — Зачем ты увязалась за мной? — не оборачиваясь и не сбавляя темпа спрашивает Уэнсдей. Тон у нее требовательный и могильно холодный. Предупреждающий. — Мне нужно к автобусной остановке. Если ты не заметила, мы идем в сторону шоссе, — Дора почувствовала, как Вещь, примостившийся на ее плече, нервно сжался. Он всегда тонко чувствовал напряжение между сестрами. Дора успокаивающе погладила его тыльную часть, пройдясь большим пальцем по стяжкам. — И, предвосхищая твой следующий вопрос, тетя здесь ни при чем. Я бы и сама не согласилась быть твоей нянькой. Уэнсдей резко поворачивается к Доре с нечитаемым выражением лица. — Ну, что? — Дора тоже останавливается. — Знаешь, я была бы рада, если бы ты объяснялась словами, а не взглядом, надеясь, что я пойму, что ты хочешь. — Некоторые не понимают словами. Я просто экономлю время и энергию… Куда ты собираешься? — В городскую библиотеку. — Зачем? Забыла дорогу к школьной? — Хочу что-нибудь поискать о маме, — Дора игнорирует очередной выпад сестры, сочтя его безобидным. — В школьной о ней ничего нет, только табель за первые два года обучения, хотя тетя говорила, что она активно участвовала во внеурочной деятельности, вела школьную газету. Но ни газет, ни фотографий с одноклассниками, ни выпускных или проектных работ я не нашла. Сплошное ни-че-го. Будто кто-то намеренно стер о ней все упоминания. — Дора обходит Аддамс и продолжает путь. Уэнсдей теперь подстраивается под темп и идет вровень с сестрой. — Я думаю, Хестер поспособствовала. Ты знала, что она сдала мою мать в Уиллоу Хилл? — Нет. — Просто избавилась от нее, — продолжает Дора запальчиво. — Определила в клинику подальше от своего поместья. Специально. Чтобы никто не узнал. Очевидно, тряслась за репутацию и акции своего бюро больше, чем за состояние собственной дочери. — Дора зло пинает небольшой камень на пути. — Я не могу не думать, как бы сложилась жизнь мамы, если бы Хестер просто забрала ее к себе и лечила дома. — Вероятнее всего, без тебя. И… я знаю, что тебе не понравится то, что я тебе скажу, но бабушка не идиотка. Возможно, были обстоятельства, которые требовали от нее именно таких действий. Дора болезненно кривится и поворачивает голову в противоположную от Уэнсдей сторону. Слезы щиплют глаза, и девушка хочет проглотить ком в горле прежде, чем ответить. В том, что сказала Уэнсдей, нет ничего такого. Ее предположения логичны, но, будь Дора на ее месте и считай так же, она бы приберегла эту мысль для более подходящего момента. Отстраненность сестры после того, как она только что показала свою уязвимость, била больно и беспощадно. Вещь аккуратно приблизился к ее шее — девушка почувствовала, как тот перебирает пальцами на плече — ткнулся в нее и слегка погладил мизинцем. — Поразительно, — разочарованно начинает Дора. — Ты так легко нашла ей оправдание, а на собственную мать спускаешь всех собак, стоит ей выразить малейшее желание хоть как-то поучаствовать в твоей жизни. — Ты путаешь желание «поучаствовать» и желание контролировать. Мама была бы рада нацепить на меня ошейник и натягивать поводок, как только ей покажется, что я слишком далеко от нее отошла. Хестер меня не ограничивает. «Да, это не в стиле Хестер», — думает Дора. — «Она скорее даст тебе столько пространства, что ты в нем потеряешься». — Слушай, — это попытка пойти на мировую. — Я знаю, что у тети есть такая черта, и я ее не поддерживаю. Я знаю, что это может душить. Но я не думаю, что все, что она делает, продиктовано лишь ее стремлением контролировать тебя, и… это что, мигалки? До шоссе остается лишь преодолеть подъем к дороге и, если поднять голову выше, видно как стволы деревьев у выхода из чащи подсвечиваются быстро сменяющим друг друга синим и красным. Уэнсдей тяжело выдыхает. — Ты всегда пытаешься усидеть на двух стульях. Я презираю это. — Пардон? — Сильная личность должна быть категорична. Я не хочу, чтобы мне мешали, и мне не важно, чем руководствуется моя мать, когда встает у меня на пути. Ты же для всех хочешь остаться хорошей, даже если это идет в разрез с твоими интересами. И подлизываешься к первому встречному. То, что ты сказала — ты действительно так считаешь? Или просто хочешь угодить обеим, чтобы получить в два раза больше внимания? Вещь спрыгивает с плеча, и Дора слышит шелест опавших листьев. Косит глаза — тот отползает на расстояние от них двоих. «Наверное, чтобы не задело, если вдруг дело не ограничится словами». В детстве они с Уэнсдей могли подраться. — Ты не категорична, — нарочито мягко улыбается Дора, когда внутри все клокочет и переворачивается от ярости. — Ты капризна. А разницы не видишь, потому что свято веришь в свою исключительность. Я думала, синдром главного героя проходит в средних классах. Повзрослей. Дора подмигивает, мгновение смакует как сокращается мышца гордецов на лице сестры и разворачивается в сторону лестницы. У ступеней Аддамс догоняет ее и толкает плечом, вырываясь вперед и тяжело ступая своими массивными ботинками по иссохшимся доскам. — Сука… Дора замирает, прикидывая, что случится, если она ухватится за косу Уэнсдей и потянет на себя. Она представляет, как сестра падает. Все падают одинаково — неуклюже и унизительно. И Уэнсдей упадет точно так же, несмотря на свое раздутое самомнение. Дора прикрывает глаза, растирает рукой лицо. «Так нельзя. Даже думать». Между ними было полтора года разницы, в прошлом году Дора сразу попала в выпускной класс «Невермора». Полтора года… Вроде не так много, но в их возрасте ощутимо — почти что пропасть. Сейчас после этой перепалки Уэнсдей действительно кажется Доре больше похожей на капризного ребенка. А какой она была полтора года назад? Дора пытается вычленить что-то конкретное из того времени. Была ли она капризной? Или, может, импульсивной и несдержанной? Но единственное, что Дора помнит, это стыд. Стыд, который гнал ее, как свора борзых загоняет дичь на охоте. Она зубрила до посинения, хваталась за секции и кружки как будто она в любой бочке затычка, дружила с популярными девочками, потому что на них будто всегда были направлены софиты, и, естественно, встречалась со смазливым баскетболистом, который при первой же возможности разложил ее на заднем сиденье своей машины. Еще одна атрибутика «взрослости». Стыд. Какие оттенки он принимал тогда? Сейчас она тоже его ощущает, он словно зловонной массой обнимает за плечи. Опуститься на уровень капризного ребенка, будучи при этом человеком, застрявшим посередине между жалостливым ребенком и жалким взрослым. И продолжить собачиться. «Хорошая работа, Дора». Возможно, когда они с Уэнсдей станут старше, пропасть этих полутора лет сократится. Но не пропасть в их взаимоотношениях.***
Вечер начинается и заканчивается остановкой, но Дора не спешит возвращаться в «Невермор». Она провела в библиотеке почти четыре часа в поисках хоть каких-то упоминаний о школе, Уиллоу Хилл и ее матери. Вероятность успеха была небольшой, но Дора сделала ставку на то, что так далеко Хестер бы не зашла. Вряд ли бы она посчитала опасной библиотеку в захудалом городишке Вермонта, в которой никогда не хватает рук и потому архивы находятся в полнейшем беспорядке. Около ее стола постоянно росла гора пыльных коробок. Было тяжело упросить библиотекаря показать ей всю периодику, начиная с конца 80-х, но он согласился и, видимо, в отместку решил выполнить свою работу подчеркнуто как следует. И похоронить Дору в канцелярских ящиках. Девушка сортировала по датам и темам, ящики постепенно пустели. Она злилась. В относительно тихом Джерико мало что происходило, поэтому в газетах освещали всякую хрень. Новое меню в столовой при заводе, огромный налим, выловленный каким-то добряком в 1999 г., ежегодный праздник урожая, стенографии судебных заседаний о мелких кражах и пьяных разборках и некрологи, некрологи, некрологи. От букв тошнило, но когда в руках Доры оказалась газета с фотографией на первой полосе, она будто перестала дышать. «СТУДЕНТКА „НЕВЕРМОРА“ ЗАДЕРЖАНА ПОСЛЕ КРОВАВОГО РИТУАЛА В ЛЕСУ» — кричал заголовок. На фото молодую девушку в наручниках вели к полицейской машине. Она была худая, в испачканном, вероятно, в земле платье и с окровавленными руками. С отрешенным взглядом. И в целом это все, что можно было детально рассмотреть на черно-белой фотографии не лучшего качества. «Клятый Джерико, тогда же уже можно было делать нормальные снимки». Дора сверилась с часами, прикинув, сколько у нее осталось времени до закрытия библиотеки. Немного. Быстро пробежалась глазами по статье — содержательного было мало, они лишь смогла подтвердить, что на фото действительно ее мать, и узнать, что задержание проводил Донован Галпин, будь он неладен. Остальное — пространные размышления авторов-нормисов об опасной природе и изгоев и не завуалированные хаяния «Невермора». Дора сделала ксерокопию выпуска. Сейчас она хранилась во внутреннем кармане куртки и, казалось, жгла через ткань. Девушка сидела в полупустом вечернем автобусе и отсчитывала остановки до нужной по памяти. Решено было навестить бывшего шерифа раньше назначенного времени.***
Упадническое состояние дома провоцирует сочувствие. Галпин старший никогда не вызывал у Доры теплых чувств, но, по крайней мере, в отличие от сына тот не был убийцей. Но Тайлер в лечебнице, а Донован среди обозленных людей. Горше становится от того, что слова Уэнсдей в лесу оказались не просто попыткой задеть человека, в прошлом вставляющего ей палки в колеса. Мужчина, похоже, смирился. Сдался, потух. Потому что не было даже попыток стереть или закрасить все то мракобесие, которым в несколько слоев усеян весь фасад его дома. Дора нажимает на звонок. Потом еще раз. Затем стучит. Ответа нет. Она прислушивается, из-за двери приглушенно доносится шум от включенного телевизора. Дора выдыхает в промозглые осенние сумерки, оглядывается. Машины нет. Но должна ли быть? Было ли у Донована что-то кроме его служебной машины, которую точно изъяли после его отставки? «Ладно». Дора нажимает на звонок ещё раз, ждет, прислушивается. Ничего. «Видимо, не сегодня». Девушка уже хочет спуститься, но колеблется. Запускает пальцы во внутренний карман куртки, пальцами гладит бумагу. Ее находка реальна. Первая зацепка, первая нить, связывающая ее с человеком, который дал ей жизнь. А хотел ли? Наверное, это называется долг. Наверное, это он тянет ее к порогу, за которым она должна встретить человека, который был там. В ту ночь, когда ее юную мать поймали в лесу и отвезли в участок. В ту ночь, которая, вероятнее всего, если сопоставить даты, и закончилась психушкой. Дора достает из сумки бамп-ключ и зарядный блок. Ключ самодельный, весь покоцанный. Навевает ностальгией с прошлого года. Примеряется к отверстию, аккуратно вставляет. Вошел. Так. Дора натягивает рукав толстовки пониже, так, чтобы он заглушал удар от зарядного блока, который она держит в другой руке. Теперь надо успеть. И лучше бы за как можно меньшее число попыток. Удар. Поворот. Не поддается. Удар… Успела! Замок щелкнул. Дора застыла. Ничего — ни звука шагов, ни голоса Галпина. «Если Галпин внутри, — думает девушка, — ничего критичного. Если нет — дождусь, запру дверь изнутри. Если в доме не Галпин…» Дора тянется за пояс и достает из скрытой за одеждой кобуры пистолет. Кольт Мустанг, подаренный дядей Фестером на тринадцатый день рождения. Девушка проверяет магазин — все шесть пуль на месте, снимает ручной предохранитель и отворяет входную дверь. Длинный коридор ведет к просторной гостинной мимо пустой кухни. Единственный источник освещения — свет от монитора телевизора. Какой-то второсортный боевик наполняет комнату звуками ругани и выстрелов. Дора отмечает, что внутри все не так запущено, как снаружи. Девушка медленно обходит кресло перед телевизором. Пусто. Но вмятины от чьей-то задницы свежие. Дора всматривается и видит на полу темнеющее пятно. Кровь. Ладони потеют. Она брезгливо проводит по испачканному ворсу — почти свежая. Над головой скрипят половицы, слышны шаги. Дора чувствует, как ее сердце ударяется о ребра. Шаги уже слышны на лестнице, ведущей ко второму этажу — неторопливые, но достаточно громкие, словно человек (если это был человек) не заботится о том, чтобы его не услышали. Дора идет на звук, выходит обратно в коридор и натыкается на Галпина. — Блять! Святая Дева Мария! Фрамп, какого хрена ты забыла у меня дома? — Я видела кровь. — Кровь? — Донован растерянно повторяет, затем поднимает руку, демонстрируя замотанный кровоточащий порез. — Я порезался, когда открывал консервы. Дора опускает руки, ставит предохранитель на место и убирает пистолет за пояс в кобуру. — Тебе хоть есть восемнадцать? — скептически интересуется Донован, заметно расслабившийся, как только в него перестали целиться. — В Вермонте же можно носить оружие с шестнадцати. Но да, есть. — А как ты… — протягивает мужчина и направляется к входной двери. Замечает, что та не заперта. — Бамп-ключ, — не видит смысла врать Дора. — Бамп-ключ, ну, конечно, — недовольно протягивает Донован, продолжая возиться с входной дверью. — Как будто это так очевидно. Все у вас, у Аддамсов-Фрампов, сикось-накось в башке. Дора закатывает глаза. — Вы вроде хотели поговорить. — Мы вроде договорились на завтра. — У меня появились вопросы. Хватит возиться с дверью, — раздраженно выплевывает Дора. — Что не так? — Если ты повредила замок, Фрамп, — начинает ворчать мужчина, и Дора думает, что ему просто хочется побесить ее в отместку. — То я выставлю тебе счет. Если ты не заметила, у меня прибавилось недоброжелателей, и я бы очень не хотел ночевать с открытой входной дверью. Дора вздыхает, решив оставить мужчину перебеситься, поворачивается к гостинной и видит на окне… «Птицы, они наблюдают» — вспоминает слова Галпина Дора. Тогда это показалось ей чистой воды психозом. — Донован. — Подожди, Фрамп, я почти закончил. — Донован, — с нажимом повторяет Дора, не спуская глаз с темной птичьей фигуры на окне в гостиной. — Вы от отчаяния завели себе ручного ворона? Возня у двери прекращается. — Что?.. — Просто если нет, нам бы… Птица истошно кричит. Ее крик утопает в нарастающем шелесте крыльев, который доносится снаружи дома. Дора пятится назад. Ворон спрыгивает с окна на спинку кресла, склоняет голову и Дора наблюдает на его голове уродливый, вспухнувший как омерзительный нарыв глаз. Ее тянут назад. В окно в гостинной влетают еще птицы. Первые бьются о наполовину опущенное стекло, кровавой массой соскальзывая вниз. Но за ними поспеваю еще и еще и стекло не выдерживает. Звук разбитого стекла слышен и на втором этаже, и, что самое страшное, с кухни. — В ванную. Быстрее. Галпин успевает закрыть дверь, передавив не успевшую птицу пополам. В нос ударяет запах свежескошенной травы, и девушка старается не смотреть на ошметки вываливающихся органов. Снаружи гвалт мешается со скрежетом, Дора опускает глаза и видит как внизу в проеме между дверью и плиткой, там, где раньше точно был порог, мельтешат не только тени, но и когти. Птицы пытаются пробраться внутрь, и учитывая, какое количество их налетело в дом, рано или поздно у них получится. Дора достает из кармана куртки походный нож, опускается на колени и с остервенением человека, отчаянно хотящего жить, принимается вонзать лезвие в проем. Очень скоро из-за двери натекает приличная лужа крови, но количество лап, которые пытаются расцарапать дверь в щепки, будто не уменьшается. — Что теперь? — Дора меняет руку, а освободившейся машинально убирает прилипшие к лицу пряди. Галпин принимается отодвигать тумбочку, заставленную бытовой химией, все падает и раздражает и так взвинченные нервы. Затем мужчина принимается за шкаф, он неловко взваливает его на себя, коврик, на котором раньше стояла вся эта мебель, задирается, и Дора видит петли в полу. — Продолжай. Сейчас я открою… — Нет! — Дора выставляет перед Донованом ладонь, потом подносит трясущийся окровавленный палец к губам, призывая того замолчать. Затем она указывает на копошащихся за дверью птиц и на свое ухо. Вроде бы Галпин понимает и продолжает освобождать проход молча. Дора слышит глухой удар сзади. Она оборачивается в поисках источника шума и видит смазанную тень за матированным стеклом форточки. — Блять… Сэкономили деньги на вентиляции, теперь наши родственники раскошелятся на похороны. Донован кряхтит и поднимает дверь в полу. Она откидывается с грохотом, после которого возня за дверью становится как будто более активной. — Бегом, — торопит мужчина. Дора с чавкающим звуком вытаскивает нож из очередной мертвой туши и спешит спуститься. Оказавшись внизу, она достает телефон и включает фонарик. Свет с ванной и луч фонаря озаряют земляной туннель, и девушка делает пару шагов вперед. — Какого черта… Дора слышит, как спускается Донован. Затем вопль, полный боли, и птичий крик. Когда девушка оборачивается, мужчина уже заваливается в проем. Дора порывается помочь, но из ванной, сидя на откинутой двери прохода, на нее смотрит ворона с окровавленным клювом. Птица пикирует прямо на Дору, выставляя вперед острые когти. Дора в свою очередь выставляет левую руку, которую обжигает болью. Как только птица вонзает когти в рукав, телефон из-за столкновения выпадает из рук девушки. Дора наносит два быстрых удара по птице и та выпускает добычу, подбито отлетая в глубь земляного коридора. Девушка находит телефон, переворачивает его фонарем вверх и подбегает к лестнице, оказавшись по пояс в ванной комнате. Она видит, что проем между дверью в комнату и плиткой стал гораздо шире, а ближе к петлям выскоблена чуть ли не дыра, в которой застряло крупное пернатое нечто. Им повезло, что пробраться смогла только одна тварь. Дора поднимает дверь-люк. Та поддается с трудом. «Вот и минус девять фунтов», — зло думает Дора. Когда дверь, наконец, падает, Дора окликает Галпина. — Донован. Жив? — Я здесь, — шипит мужчина. — Тут есть щеколда? — Нет. — Блять. Дора хватается обеими руками за кольцо на двери и виснет на нем. Конструкция входит глубже, но девушка не уверена, много ли времени это им выиграет. Птицы, скорее всего, такое не осилят, внешняя сторона напольного люка была отдела плиткой. «Но вот если тот, кто ими управляет, тоже в доме…» Дора поднимает телефон и подходит к мужчине. Тот сидит на коленях, прижимая рукой правый глаз. — Уберите руку. Мужчина нехотя повинуется, и Дора внутренне содрогается от ужаса. — Не буду врать, это выглядит плохо, но жить будете. Если выберемся отсюда. Мужчина натужно улыбается и предпринимает попытку встать. Дора подхватывает его под поясницу, закидывая его руку себе на плечи. — Где тварь? — Вон, — Дора немного отводит фонарь в сторону, и он высвечивает сначала кровавые разводы на стене, а потом и мертвую птицу. — Издохла. — Такая мелкая, — раздосадованно удивляется Галпин. — Но клюв у нее все равно острый. Что это за место? Здесь есть жилые помещения? — Да. В свое время я построил это для Франсуазы. Чтобы мы могли спрятаться, если что… если вдруг что случится. — Мать Тайлера, — догадывается Дора. — Если вдруг что? Если бы она пошла и вырезала пару-тройку людей, а потом явилась на порог вашего дома как ни в чем не бывало? — Я никогда не видел ее в обличии монстра. Не уверен, что я вообще поверил ей, когда она призналась в том, что она изгой. Она могла вспылить, начать бить посуду… Даже ударить. Но ничего нечеловеческого в этом не было. Больного — да. Но не нечеловеческого. — Но вы все равно выкопали это место? — скептически поинтересовалась Дора. — Да, — выдохнул мужчина. — Я любил ее. Тогда я очень сильно ее любил…***
— Куда ведет люк? — В гараж, — Донован достает из кармана ключи. — Водить умеешь? — Да. — Значит ты у руля, Фрамп. Не то, чтобы мне очень хотелось здесь полагаться на тебя в этом вопросе, но у нас нет выбора. — Думаю, я неплохо справлялась до этого, сэр. — Не паясничай. Дора подпирает спиной люк и тот нехотя поддается. В гараже пахнет железом, маслом и затхлостью. Девушка помогает Галпину подняться. — Свет не включайте. — Я старый и раненый, Фрамп, а не тупой, — огрызается мужчина. Он что-то достает из ящика полуразваленной тумбочки и протягивает Доре. — Пульт от гаража. Дора высвечивает фонарем машину и прожимает разблокировку дверей. Увиденное вызывает у нее сомнения. — Она точно заведется? — Да, — Донован садится на переднее пассажирское. — Только вот с какой попытки… Дора снимает замок с ворот и спешит в машину. Она вставляет ключ зажигания и медлит. — Что случилось? — нетерпеливо спрашивает Галпин. — Мотор услышат. Как только я поверну ключ, все надо будет делать быстро… Лучше пристегнитесь.
