Безплатная пицца

Его мир снова сузился до боли и запаха гари. Не чужой — своей собственной. Резкий, обжигающий запах паленой кожи и металла, заставляющий резать глаза. Еще один провал. Еще одна неудачная ставка. Шанс прислонился спиной к шершавой кирпичной стене какого-то заброшенного сарая, сжимая зубы до хруста. Его левое предплечье пылало адским огнем. Его верный, его предательский «Везучий стрелок» снова подвел — не просто дал осечку, а с треском разорвался у него в руке, оставив на коже жутковатый узор из ссадин, ожогов и крови, медленно просачивающейся сквозь ткань рубашки. «Орёл — отделаюсь легким испугом. Решка — придется туго», — пронеслось в голове привычной, заезженной пластинкой. Он мысленно усмехнулся. Всегда решка. В конечном счете, всегда решка. Леди Удача была капризной и жестокой любовницей. Он слышал, как другие выжившие, хромая и проклиная все на свете, телепортировались прочь, оставляя его в зловещей тишине карты. Никто не стал его искать. Все знали: Шанс — это проблемы, Шанс — это непредсказуемость. С ним лучше не связываться. И он бы, пожалуй, согласился. Он и сам бы от себя сбежал. В ушах стоял звон. Он зажмурился, пытаясь отогнать накатывающую тошноту, и почти не услышал осторожных шагов по гравию. — Шанс? Голос был тихим, знакомым, пронизанным беспокойством. Шанс медленно поднял голову. В проеме между развалинами стоял Эллиот. Его жёлтая кожа казалась бледной в тусклом свете, а лицо под красной кепкой выражало целую гамму эмоций — испуг, сострадание и ту самую вечную, непроходящую тревогу, которая, казалось, была его второй натурой. — Эй, пиццерябо, — сипло выдохнул Шанс, пытаясь натянуть на лицо привычную маску беззаботности. Получилось криво и неестественно. — Шоу закончилось. Публика разошлась. Иди… иди уже, нечего на меня пялиться. Но Эллиот не ушел. Он подошёл ближе, и его глаза сразу же нашли окровавленную руку, прижатую к груди. Шанс инстинктивно попытался отстраниться, спрятать доказательство своего провала. — Не стоит. Просто небольшая… неудачная инвестиция. Эллиот молча опустился на корточки перед ним. Его руки, обычно дрожащие от нервного напряжения, сейчас двигались на удивление уверенно. Он откинул свою красную куртку, порылся в кармане и достал последний, идеально сохранившийся кусок пиццы. Шанс ждал, что тот просто сунет ему его в руки. Стандартная процедура. Но Эллиот посмотрел на пиццу, потом на его рану, и понимание мелькнуло в его глазах. Он не мог лечить себя сам. Его дар работал только на других. И тогда Эллиот сделал нечто неожиданное. Он отломил небольшой кусочек теста, разжевал его — Шанс смотрел на это с немым изумлением — и аккуратно, с невероятной нежностью, коснулся его руки. Шанс вздрогнул. Прикосновение было неожиданно тёплым, влажным от пережеванного теста, до смешного нелепым и в то же время — самым бережным, что он чувствовал за последнее… вечность. — Эй, что ты… — начал он было, но слова застряли в горле. Эллиот не смотрел на него. Он сосредоточенно, с какой-то трогательной серьезностью, накладывал импровизированную пасту на самые страшные ссадины. Его пальцы, обернутые в тонкую ткань перчаток, были удивительно мягкими. Он крепко, но бережно обхватил его запястье, чтобы зафиксировать руку, и Шанс почувствовал, как дрожь, всегда жившая в этих пальцах, куда-то уходит, сменяясь твёрдым, уверенным нажимом. Боль, пульсировавшая в висках, начала понемногу отступать, уступая место странному, согревающему изнутри теплу. Теплу, которое шло не от пиццы, а от самого прикосновения. Маска окончательно спала. Вся бравада, всё напускное безразличие испарились, оставив лишь горькую, холодную усталость. — Знаешь, я… я всегда ко всему относился как к игре, — тихо начал Шанс, глядя куда-то поверх головы Эллиота. Голос его срывался, был хриплым и чужим. — Даже к этой… этой клоунаде со смертью. Бросаешь монетку — орёл, жив, решка, ну что ж, не повезло. Ставлю на шанс, всегда ставлю. Но это… эта твоя чертова… стабильная доброта… Я не знаю, как в это играть. Я не знаю, на что поставить, чтобы это не отняли. Это страшнее, чем любая решка. Он ждал насмешки, непонимания, чего угодно. Но Эллиот просто слушал. Его движения замедлились. Он больше не накладывал «лекарство», а просто продолжал держать его руку в своей, большой палец бессознательно совершал мелкие, успокаивающие движения по его запястью. — Ты не обязан делать ставку, — так же тихо ответил Эллиот. Его голос, обычно визгливый от страха, сейчас был низким и спокойным. — Некоторые вещи просто… даются. Как эта пицца. Бесплатно. Шанс наконец посмотрел на него. Глаза Эллиота были большими, полными искреннего сочувствия, без единой капли жалости. И в них Шанс увидел то, чего боялся больше всего — что-то настоящее, что-то, во что нельзя было сыграть и нельзя было проиграть. Его свободная рука потянулась к карману, к холодному, привычному кружку монетки. Старая привычка, единственный известный ему способ принять решение. Сердце заколотилось в панике. — Орёл — я… я обниму тебя. Решка — я уйду и больше никогда не подойду, — прошептал он, почти не осознавая, что говорит. Но Эллиот был быстрее. Он отпустил его запястье, и его рука мягко коснулась щеки Шанса. Кожа под тонкой тканью перчатки была шершавой, но touch был таким бережным, что у Шанса перехватило дыхание. — Хватит ставить на нас, — сказал Эллиот, и в его голосе впервые прозвучала не тревога, а твердость. — Просто… останься. И он наклонился вперёд, прикоснувшись лбом ко лбу Шанса. Мир остановился. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной. Шанс почувствовал тепло другого лба, легкое касание ресниц, смешанное дыхание. Это был самый интимный, самый уязвимый и самый спокойный жест за всю его вторую жизнь. Вся напряженность, весь страх разом покинули его тело. Он замер, а затем с тихим, почти неслышным выдохом повинуясь инстинкту, оперся лбом на Эллиота, ища в этом жесте опору, якорь в бушующем море его вечного невезения. Монетка, которую он уже почти достал, выпала из ослабевших пальцев и, позвякивая, покатилась в сторону, затерявшись в высокой траве. Смотреть, какой стороной она упала, не было ни малейшего желания. Они сидели так несколько минут — два бывших незнакомца из разных миров, нашедшие тихую гавань в простом прикосновении. Боль окончательно притупилась, сменившись приятной, сонной тяжестью. Эллиот не отодвигался. Его рука так и осталась на щеке Шанса, а другая — аккуратно лежала поверх его, уже не сжимая, а просто находясь там. — Элли… — прошептал Шанс, голос его был сонным и сиплым. —Мм? —А пицца твоя… на вкус как обезболивающее… Отличное… Из груди Эллиота вырвался тихий, счастливый смешок. Его дыхание, тёплое и ровное, колыхнуло пряди волос у виска Шанса. Он не ответил. Просто оставил свою руку в руке Шанса — новое, самое важное и самое простое правило в игре, где все правила всегда были против них. Где-то вдади завыл ветер, предвещая скорое начало нового матча. Но здесь, у стены, было тихо и по-настоящему тепло.