Дождь и слякоть

10 лет назад.

      В мягком плену объятий друг друга, словно в собственном маленьком, теплом мире, две девушки лежали в постели. За окном, распахнутым настежь, бушевала ранняя осень: ледяной, пронзительный воздух, несущий запахи влажной земли и далёкого дыма, врываясь в комнату, освежая её до самых уголков. На улице монотонно моросил мелкий, ледяной дождь, выбивая дробь по подоконнику, а где-то в глубине сознания витала мысль о неизбежном, первом снеге, который, по прогнозам, должен был вот-вот укрыть город белым покрывалом.       Бледная, почти фарфоровая рука Беллатрикс нежно скользила по обнажённой спине Гермионы под мягким, пушистым одеялом, её прикосновения были словно шёпот, выписывающий невидимые слова нежности и желания. Тёмные, бездонные глаза Беллатрикс, в которых играли тусклые отблески рассвета, смотрели на Гермиону с такой глубокой, всепоглощающей любовью и обожанием, что, казалось, способны растопить любой холод. В этот миг существовал только их мир, нетронутый внешними тревогами.       Гермиона, ощущая эту ласку, не могла сдержать нежной, чуть сонной улыбки, которая медленно расцвела на её губах. Её собственная рука мягко выскользнула из-под укрытия. Чуть прохладные кончики пальцев осторожно коснулись щеки Беллатрикс, проводя по ней с ласковой нежностью, словно подтверждая невысказанные чувства. – Ты мазохистка, знаешь? – прошептала Гермиона, её голос был низким и хрипловатым от недавнего сна, но в нём слышались игривые нотки. Карие глаза, несмотря на шутливую жалобу, сияли озорством, а на губах всё так же играла тёплая, нежная улыбка. – Я сейчас до смерти замёрзну.       Беллатрикс рассмеялась низким, гортанным смехом, который выдавал её недавнее пробуждение, но был полон неприкрытого веселья и тепла. Этот звук для Гермионы был одной из самых любимых мелодий. Чуть подавшись вперёд, Беллатрикс инстинктивно придвинулась к Гермионе ещё ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, её взгляд обещал что-то большее, чем просто физическое тепло. – О, правда? – Беллатрикс лукаво приподняла бровь, её губы изогнулись в дразнящей, хищной ухмылке. – Тогда, может быть, я тебя согрею?       Прежде чем Гермиона успела что-либо ответить, Беллатрикс почти навалилась на неё сверху, прижимая к тёплому матрасу. Пушистое одеяло, словно шторка, окончательно накрыло их обеих. Гермиона рассмеялась. Её смех был чистым, заливистым, искрящимся неподдельным счастьем, наполняя всю комнату.

***

      Сердце Гермионы внезапно заколотилось, бешено стуча о рёбра. Холодный пот выступил на лбу, а руки непроизвольно задрожали, предательски выдавая нарастающую панику. Ноги, повинуясь инстинкту, сами повели её вперёд, прямо за Беллатрикс, словно невидимая нить тянула её навстречу надвигающейся буре. – Что? Нет! – вырвалось из её горла хриплым, надломленным криком. Голос дрожал, едва удерживаясь на грани срыва. – Ты не заберёшь её! Мы уже обсуждали это! Договаривались!       Паника, острая, ледяная, охватила каждую клеточку её тела, сжимая лёгкие и заставляя мир вокруг плыть. Слова Беллатрикс, прозвучавшие так обыденно, но с таким скрытым смыслом, ударили её под дых, лишая возможности дышать.       Беллатрикс лишь холодно, почти презрительно усмехнулась, этот звук был чужим и режущим слух. Она медленно повернулась, и Гермиона встретилась с её тёмными глазами, в которых не было ни тени прежней нежности, только сталь и решимость. – Почему нет? – в голосе Беллатрикс звучала насмешка. – Она будет жить со мной, а ты будешь навещать её по выходным. Как делала это я.       Кудрявая женщина выделила последние слова с такой ядовитой интонацией, что Гермиона почувствовала, как её собственная боль были с циничной жестокостью брошены ей в лицо. Это было не просто упоминание, это был удар, призванный напомнить о каждой секунде тоски, которые Беллатрикс когда-то пережила. И теперь она обращала эту боль против Гермионы.       Гермиона сжала челюсть до хруста, чувствуя, как натягиваются мышцы. Несмотря на дрожь в теле, она сделала ещё несколько решительных шагов к Беллатрикс, сокращая расстояние, словно пытаясь своей физической близостью остановить эту надвигающуюся катастрофу. – Нет! Чёрт, даже не надейся! Я... – Гермиона пыталась собрать мысли, найти нужные слова, но её перебил резкий, властный тон Беллатрикс, оборвав на полуслове. – Или так, или я просто подам в суд на лишение тебя родительских прав. Ты же знаешь, мне не составит особого труда…       Эти слова повисли в воздухе, словно ледяные осколки. Сердце Гермионы, которое только что билось с безумной скоростью, вдруг практически остановилось, пропуская удар. Угроза была не просто словом. – Белла... – голос Гермионы оборвался, став еле слышным хриплым шепотом. Она отчаянно пыталась сдержать подступающие слёзы, которые жгли глаза и горло. – Ты не понимаешь, что говоришь...       Каждое слово давалось ей с трудом, словно камнем оседая в груди. Тема ребёнка всегда была для неё самой болезненной, выбивающей из колеи, но сегодня, с лёгким дурманом алкоголя, который ещё не до конца выветрился из организма, эта боль многократно усиливалась. Обычно стойкая, способная противостоять любым бурям, Гермиона сейчас ощущала себя невероятно хрупкой, словно тонкое стекло, готовое разбиться от малейшего прикосновения. Её "пуленепробиваемость" рассыпалась в прах.       Беллатрикс, до этого момента наблюдавшая за ней с ледяным, непроницаемым выражением, теперь молчала. Её тёмные глаза не выражали ничего, кроме отстранённости, не давая Гермионе ни единой зацепки, ни малейшего намёка на сочувствие. Она всегда мастерски скрывала свои эмоции.       Затем, с неожиданной резкостью, она двинулась вперёд, не глядя на Гермиону, обошла её, словно та была всего лишь досадной помехой на пути, и направилась обратно к лестнице. – Не называй меня так, – прозвучало тихо, почти обыденно, но с такой отстранённостью, что Гермиона почувствовала себя незнакомкой, чужой в этом доме, когда-то наполненном их общим теплом. – И, думаю, в твою спальню тебя провожать не нужно, сама помнишь дорогу.       В этих словах, тихих и безразличных, уже не было прежних угроз, но была другая, более тонкая и оттого ещё более жестокая боль – напоминание о близости, о тех моментах, когда "провожать в спальню" было актом любви, а не холодного изгнания. Это было последнее, контрольное слово, проникающее под кожу. Гермиона застыла на месте, неподвижная, как статуя. Она смотрела, как Беллатрикс шаг за шагом поднимается по широкой лестнице, её фигура постепенно отдаляется, становится всё меньше. Каждый стук каблуков отдавался в опустошённом сердце Гермионы.       Когда Беллатрикс наконец скрылась за поворотом лестницы, исчезнув из виду в своей спальне, Гермиона больше не могла сдерживаться. Плотина, сдерживающая её слёзы, рухнула. Первый всхлип вырвался из её груди, затем ещё один, и ещё. Она закрыла лицо руками, пытаясь заглушить беззвучные рыдания, которые сотрясали её тело, погружая в пучину отчаяния.       Слёзы текли, обжигая щёки и оставляя мокрые дорожки. Гермиона стояла внизу лестницы, словно прикованная к полу, не находя в себе сил подняться, каждый мускул тела отказывался повиноваться. Боль сдавливала грудь, парализуя волю. Но внезапно, сквозь пелену отчаяния, пронзила одна мысль, яркая и обжигающая: дочь. Кэсси. Этот образ стал якорем, моментально вырвав Гермиону из ступора.       Без единого колебания, почти бегом, она бросилась вверх по ступеням, игнорируя собственную дрожь и тяжесть в ногах. Она быстро, почти бесшумно проскользнула мимо спальни, откуда доносилось тихое шуршание Беллатрикс. Остановившись у двери комнаты дочки, Гермиона на мгновение остановилась, пытаясь унять своё дыхание, а затем тихо отворила её и заглянула внутрь.       Кэсси спала, свернувшись на боку, её маленькая ручка крепко сжимала потрёпанную мягкую игрушку. Личико девочки было умиротворённым, длинные реснички отбрасывали тень на нежную кожу, а губы были чуть приоткрыты в лёгкой улыбке. Это зрелище пронзило Гермиону насквозь. Она прикусила губы до боли, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, лишь бы не дай бог не разбудить свою спящую малышку. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были тихими, солёными, полными горечи и любви.       Она вошла. Каждый шаг был осторожным, наполненным благоговением. Гермиона тихо приблизилась к кровати дочери, не сводя глаз с её спящего, беззащитного личика. Обойдя кровать, она медленно, бережно опустилась рядом, просто легли бок о бок, стараясь не нарушить чуткий сон Кэсси. Сначала она просто лежала, уставившись в потолок, и бесчисленные мысли вихрем проносились в её голове.       Ей было бы немыслимо, невыносимо жить неделями без Кэсси. Как Беллатрикс, которая прекрасно, совершенно прекрасно знала о том, как для Гермионы важна тактильная привязанность, близость, тепло и чувство кого-то очень важного рядом, могла так легко, с такой ледяной жестокостью угрожать забрать это всё у неё? Это было не просто лишение, это было вырывание части души. Это была не просто угроза, это было знание о её уязвимости, использованное как оружие. К тому же, Кэсси, её маленькая Кэсси, так же не смогла бы долго продержаться без мамы. Хотя это и трудно было признать Беллатрикс, девочка привыкла, что нежная Гермиона всегда рядом, всегда готова обнять, утешить, прочитать сказку. А вот в доме Блэк, в этой холодной, отстранённой атмосфере, навряд ли она получит ту нежность и заботу, в которой так нуждалась. Особенно после красноречивых, безжалостных слов Беллатрикс, которые эхом отдавались в сознании Гермионы.       Всё же, преодолев внутреннюю борьбу, Гермиона медленно повернулась на бок. Несколько мгновений она просто смотрела на маленькую, беззащитную спину дочери, на спутанные во сне волоски, на милую пижамку с ламами. Сердце сжалось от нежности и новой волны страха. Затем, она двинулась ближе, осторожно обнимая Кэсси со спины, стараясь не разбудить.       Кэсси, погружённая в глубокий детский сон, почувствовала это прикосновение. Сонно что-то пробормотала, неразборчивое, и вдруг зашевелилась. Медленно, по-детски неуклюже, девочка повернулась сначала на спину, затем снова на бок, ища привычное тепло. Её маленькое тельце прижалось к груди Гермионы, уткнувшись личиком в мягкую ткань рубашки. И тут, из глубины этого сонного объятия, до ушей Гермионы донёсся тихий, чуть приглушённый голосок. – Я люблю тебя, мам.       Эти слова стали последней каплей, той, что пробила плотину её сдерживаемых эмоций. Гермиона молча, отчаянно сдерживала рыдания, которые рвались наружу, обжигая горло и сдавливая грудь. Но она не могла позволить себе заплакать в этот момент, не могла разбудить дочь. Вместо этого она лишь крепче, с почти неистовой силой, прижала Кэсси к себе, словно пытаясь защитить её от всего мира, от всех угроз, от этой страшной, нависшей над ними неопределённости. От Беллатрикс.

***

      Тихие, тёмные глаза наблюдали из узкой щели приоткрытой двери, словно два уголька в сумраке. Беллатрикс стояла там, неподвижная, её дыхание было почти неслышным, когда она ждала, пока всё в комнате наконец притихнет. Когда наступила полная тишина, лишь изредка нарушаемая мерным дыханием, Беллатрикс тихонько приоткрыла дверь чуть шире, её взгляд скользнул в темноту, устремляясь к двум свернувшимся фигурам на кровати.       Она едва дышала, каждый вдох давался с трудом. Внутри всё сжималось и крутилось болезненным узлом, причиняя тупую, ноющую боль, которая нарастала с каждой секундой. Отчаянное, почти безумное желание охватило её – лечь туда, к ним, почувствовать тепло их тел, обнять свою маленькую дочь, которую она так любила, и бывшую жену, которую...       Но что-то внутри, гордость, гнев или страх, не позволила ей сделать этот шаг вперёд. Единственное, что она смогла сделать, это шаг назад. Её рука, дрогнув, резко дёрнулась, и дверь бесшумно, но решительно захлопнулась.