Аптека у реки Нил

Иные спрашивают меня, был ли я знаком с Ньярлахотепом с Севера, инженером душ людских, и я неизменно отвечал: конечно, нет. Как можно быть знакомым с безликим хаосом? Как можно быть знакомым с тем, кто самые смелые иллюзии воплощал в реальность, а мосты проектировал из стекла и металла? Но я был с ним знаком. Одно время он был моим соседом. По воле богов мне пришлось одно время жить в Мемфисе, древней столице Египта, где я готовил к публикации полное собрание плачей и пророчеств. У берегов Нила кто-то открыл аптеку, которая работала лишь по ночам, и богам известно, кому там продавали порошки и прочие снадобья. На всей египетской земле только там стояла звенящая тишина, лишь изредка нарушаемая шумом реки. На верхнем этаже было две комнаты и обе сдавались в наём, так что я поселился в одной из них. Некоторое время я был занят работой по горло и не знал, кто мой сосед и существует ли он вообще. Но вот однажды меня стали посещать видения: как с красноватой луны спускается бог-крокодил, и зубы его отделаны металлом, и в глазах его сияет мрак звезд. Как повсюду возникают лестницы в небо, и ведут они в башни без окон, а над всем этим летают склизкие сферы из стекла и пепла. Были и более реалистичные видения: как аптеку окружают со всех сторон крокодилы, вода в реке поднимается, доходит до моей комнаты, и все древние рукописи о плачах и пророчествах тонут в зеленоватой воде. Кошмар редактора, не иначе. Тем более, что иллюзии возникали вновь и вновь, крокодилы подплывали все ближе к моему рабочему столу и щелкали мощными окровавленными челюстями. Но я не терялся, я зачитывал им пророчества, и они внимали, и, проникнувшись поэзией, уплывали, пока я не причинил им вреда. После одной такой ночи утром я вышел из комнаты и увидел высокого смуглого юношу в местной одежде (хитон, если быть точным), стоящего у входа в другую комнату. Он был прекрасен и умело скрывал тентакли в параллельной реальности, уж и не знаю, от кого. Неужто от меня? Он вглядывался в меня со столь жадным любопытством, что не понял бы только безумец: те иллюзии насылал на меня именно он.  — Хорошо ли вам спалось, господин Фукума? — мелодичным, как журчание вод Леты, голосом заговорил он. — Отлично спалось! — заверил его я. — Вот только я не уверен, а те крокодилы, которые ко мне приходили и рычали, такие мощные красавцы с кровью между зубов, они настоящие или иллюзорные? — Настоящие! — с гордостью отвечал он. — Я так счастлив, что хотя бы вы оценили красоту местной фауны, господин Фукума. Вот англичанам мои крокодилы не пришлись по сердцу. Я рассчитывал на романтический вечер с одним молодым англичанином и созвал крокодилов, дабы он полюбовался ими вместе со мной, но… На этом месте он сделал трагическую паузу, знаменующую несовпадение представлений о прекрасном у двух разных культур. — … он не оправдал моих ожиданий. А ведь я возлагал на него свои надежды! — Англичане — чудаковатый народ, — согласился я. — Ты им правки, они тебе десять правок на твои правки. И каждый мнит себя самым умным. Так мы разговорились. За разговорами последовало столь стремительное сближение, что уже на следующее утро я проснулся в постели моего злого соседа, тонкого ценителя красоты местной фауны. Мы так тесно сплелись тентаклями во сне, что я не мог отличить мои от чужих. И его, и мои были чернее ночи и имели присоски чудесного фиолетового цвета, различалась только слизь: его была зеленоватого оттенка, а моя нет. Удобно, когда твоя анатомия схожа с таковой у того, с кем ты имел счастье провести время. Вот у людей нет тентаклей, с ними такой близости просто и быть не может. С ними нужно осторожничать, чтобы ненароком не убить во время сношения, а здесь — полная свобода. Даже если оторвешь что-нибудь партнеру — не беда, отрастет заново и будет еще краше! Я поделился этими важнейшими соображениями с Ньярлахотепом, когда он вернулся из грез, в которых пребывал. Он воспринял с энтузиазмом возможность оторвать себе на память кусочек от меня. Но как не старался, не сумел вознаградить свое рвение, было ли дело в упругости моих тентаклей или чем-то другом. — А были ли у вас отношения ну, скажем, с человеком? — осведомился Ньярлахотеп за нашим первым совместным завтраком. Вкушал он нечто, напоминающее стекло, но возможно, то было лишь отражением пищи иной. — Да. Он тоже был моим соседом, мы снимали одну квартиру. Англичанин, профессор математики, прекрасный душой и телом. К сожалению, нам пришлось расстаться, но думаю, если я захочу возобновить наши отношения, он не будет против. Он до сих пор мне пишет иногда. Ньярлахотеп тут же оживился и настолько, что угостил меня деликатесом со своего стола, но увы, я никогда не был ценителем стекла. — И что, его, этого англичанина не смутили ваши отличия? — Нет, он и прежде видел тентакли, но никогда не пробовал столь изысканных плотских утех. Я был с ним вежлив и предупредителен, боялся чем-то ему навредить, все-таки у нас немалая разница в анатомии… — Однородные члены, — вставил Ньярлахотеп. — Тентакли ведь можно считать однородными членами? Что скажете, это по вашей части. —  Да, тентакли вполне можно считать однородными членами, не поддающимися редактированию. Мы обменялись острыми, как перо поэта, взглядами. — Вы, должно быть, подумали, что мое любопытство не имеет под собой оснований, — заговорил Ньярлахотеп, напуская на себя серьезный, какой-то стиксовский вид. — Меж тем, со мной произошла такая история. Здесь недалеко есть алтарь для поклонений божеству, то есть мне. И никогда им никто не интересовался по собственной воле, а тут приезжал один весьма приятной наружности англичанин, ученый. Он пришел ночью, ведь алтарь можно увидеть только ночью, крутился тут, пытался прочесть надпись, вот я и решил, что он, вероятно, ищет любви со мной? Не иначе, как приехал, чтобы мне отдаться, так я подумал. Представьте: ночь, алтарь посреди Нила, крокодилы, романтика! Я заставил его взойти на алтарь, и что же? Никакой любви я от него не получил, только страх и отвращение. А ведь я был нежен с ним, я его не то, что не растерзал — даже крови было мало. С тех пор он больше не приходил, а я все думаю, что сделал не так. Может, было недостаточно красиво ночью на Ниле? А? — Возможно, вы слишком настаивали на тесном сближении? — вежливо предположил я, хотя мне и так уже все было понятно. Мосты между такими как мы и людьми, пусть даже англичанами, нужно наводить не так грубо. — Возможно, — поразмыслив, промолвил Ньярлахотеп. — Или стоило объяснить, почему заниматься этим среди крокодилов романтичнее. Мне вот неочевидно. Я бы попросил крокодилов удалиться, незачем им смотреть. К тому же, как я уже говорил, люди не приспособлены для подобных упражнений, им и в постели некомфортно, а уж на алтаре под звездами? И, кстати говоря, я склоняюсь к мысли, что этот ученый действительно просто собирался изучить алтарь и знать не знал о ваших романтических притязаниях. Ньярлахотеп был так изумлен моим последним предположением, что его светящиеся глаза снова сменили цвет. — Кто же поймет этих английских ученых!  — воскликнул он в исступлении. Так мы сравнили впечатления. Позже я замечал, что Ньярлахотеп явно был опечален обрушившимися на него новыми сведениями об англичанах. Все его многочисленные сердца жаждали любви, но лишь той любви, что была бы доступна его пониманию, а его представления о флирте устарели на тысячи лет. Не так-то просто изменить многовековую суть, особенно, если не пытаться. Мы были соседями еще какое-то время, а потом я уехал. Мы продолжали вести переписку, и из переписки мне стало очевидно основное различие между нами: я предпочитал выстраивать с окружающими мосты, а он — миражи. Впрочем, я понял это и при первой встрече.