«Одинокий петух»

— Арсений, надень шапку, — говорит мама, и Арсений вздыхает. Этот вздох ошибка — слишком долго они не виделись, и он немного позабыл, как держать себя с ней рядом. Открытие сезона плавно перетекло в подготовку к новогодним постановкам, кто-то пустил слух, что Арсений в этом году хочет сменить ведущих артистов в Щелкунчике, и на этом спокойная работа кончилась, не успев начаться. Но всё это слабые оправдания, маме неважно, что он только что закончил разговор с одним из замов министра культуры, в котором примерно тридцатью разными способами пытался намекнуть ему, что его дочь не будет танцевать партию Мари, а максимум, что ей светит — это кордебалет, и то, если очень постарается (она не постарается, он знает). Маме всё равно. У Арсения было сорок с лишним лет, чтобы разобраться, но сейчас он точно знает: её интересует даже не здоровье сына, её интересует послушание. — Вздыхать на работе будешь, — она поджимает губы. — Где шапка? — она останавливается и смеряет его недовольным взглядом. — Го-с-спади, даже не взял? Мне теперь стоять тебя ждать? — Давай, — он подхватывает её под локоть, для чего с их разницей в росте приходится сгорбиться, — давай зайдём в это кафе, я закажу тебе кофе, а сам быстренько сбегаю в гостиницу? — Уже двенадцать, — сухо отвечает мама, но послушно семенит рядом. — Мне уже нельзя пить кофе. Тебе тоже. К счастью — благослови Кисловодск и его кавказское многообразие трав! — в кофейне подают чай и, оставив маму терроризировать официанта допросом о пользе того или иного сбора, Арсений выскальзывает обратно на бульвар. Чем больше шагов отделяет его от матери, тем более собой он становится — расправляются плечи, поднимается голова, становится легче походка. Уехать бы: четыре выходных дня — небывалая роскошь при его темпе жизни. Куда-нибудь в тепло, конечно, не улетишь, но Арсений был бы рад и просто погулять по зимней, уже украшенной к Новому году, Москве, поспать до полудня, а потом несколько часов валяться в ванне. Можно сразу с коктейлем. Впрочем, понимает он, ванну с коктейлем можно организовать и здесь. Придётся, правда, дождаться, когда матушка ляжет спать, потому что её периоды бодрствования подчинены единственной цели — дёргать сына по любому поводу. Он улыбается девушке на ресепшене и успевает взбежать по первым двум ступеням парадной лестницы, как в спину ему звучит робкое: — Арсений Сергеевич, извините, пожалуйста! — Да-да? На секунду Арсений пугается, что дело в матери — она бы могла позвонить из кафе на ресепшен и потребовать, чтобы сыну передали трубку, — но, обернувшись, узнает взгляд — испуганный и восхищённый. — Простите, пожалуйста, но моя бабушка — ваша большая поклонница и… — Конечно, — он ободряюще улыбается и возвращается к стойке. — Никаких проблем. Девочка достает «Мгновения», и Арсению искренне приятно, когда она просит подписать книгу — экземпляр уже потрёпанный, изданный лет десять назад, а, значит, бабушка действительно поклонница, и это всё не просто обращение к известному человеку только потому, что он известный. Он спрашивает, как зовут бабушку, пишет пожелание на форзаце, добавляет в конце «Спасибо». Возвращает книгу, вспоминает, что сейчас он не просто Арсений Попов, артист балета, но и Арсений Попов, сын, которому надо забрать шапку и поскорее вернуться к матери. Это «поскорее» его и подводит — шаг слишком быстрый, а мраморный пол, на котором он успел оставить мокрые следы, слишком скользкий, — и перед глазами Арсения дугой проносится сначала широкая лестница, а затем и потолок с огромными хрустальными люстрами. — Ёптыть! — восклицает кто-то и хватает его за талию. Почти идеальный переход из корте в кебрада, правда, его неожиданному партнёру об этом вряд ли ведомо. — Норм, мужик? Арсений переводит взгляд с люстры на лицо над собой и застывает. — Норм, — тихо отвечает он и не шевелится. Чуточку даже задерживает дыхание, чтобы не спугнуть, так зачаровывает его красота увиденного — и большие зелёные глаза, и густая кудрявая чёлка, и пухлые губы, в уголке которых зажата незажжённая сигарета, и трогательная родинка на кончике носа. — Большое вам спасибо. — А что ж вы так неаккуратно? — тоже негромко спрашивает партнёр, и только тут Арсений понимает, что он его не отпускает. От осознания и от внезапно возросшей чувствительности в тех местах, где его касаются тёплые, даже сквозь слои одежды, руки, пересыхает во рту. — Спешил, — отвечает Арсений, и слово горчит на языке — ему действительно надо спешить. — Прошу прощения, не расслышал вашего имени. — Так я и не представился, — фыркает он и помогает Арсению вертикализоваться. — Антон, — а потом окидывает его взглядом и добавляет: — Андреевич. — Очень приятно. Арсений, — рука Антона задерживается на его талии и соскальзывает с некоторым сожалением. Или он себе придумывает? Придумывает, конечно. Внешний вид Антона его не обманывает — ни мешковатые штаны, ни дырявая кофта, ни шуршащая балоневая куртка, ни даже сигарета, которую он вытаскивает изо рта и засовывает за ухо. Самый дешёвый номер в этой гостинице санаторного типа стоит около шестидесяти тысяч за ночь, и оказаться здесь случайно довольно затруднительно. Но ещё Арсения не обманывает его внимание, хотя так хочется принять это за влечение, но он понимает, в чём дело: Антон («Андреевич», — мысленно добавляет он) просто его узнал. Возможно, не до конца, лицо у Арсения известное, а вот сфера занятий может быть далека от интересов Антона Андреевича, поэтому тот так и вглядывается в него — это не симпатия, это попытка вспомнить. — Ещё раз: огромное спасибо, у меня бы, наверное, голова раскололась от удара об этот пол, если бы вы меня не спасли. — Х… фигня, — отмахивается Антон Андреевич. — Не парьтесь вообще. Мне тоже, э-э-э, было приятно. — Поймать меня? — не удерживается Арсений. Его, конечно, надо отпустить и не мучить — Антон и так краснеет и с трудом подбирает слова. Не дай Бог ещё злиться начнёт, уловив хоть одну флиртующую нотку в голосе Арсения. — Извините. Сердце зашлось, — он прижимает руку к груди. — Огромное спасибо. Он поднимается по лестнице медленнее, чем может и хочет, и дело не в боязни поскользнуться ещё раз. Дело в том, что он чувствует на себе взгляд Антона Андреевича. Когда он возвращается, рядом с мамой нет свободного места — за её столиком сидят полузнакомые, возможно из того же санатория, дамы и оживлённо что-то обсуждают. Официант вида значительно более бледного, чем он был, когда Арсений уходил, испуганно жмётся к стене неподалёку. Арсений кидает на него сочувственный взгляд, садится за свободный столик подальше от матушки и заказывает себе брют. Для алкоголя рано, но Арсений, во-первых, всё-таки в отпуске, а во-вторых, ему надо чем-то смыть тоску, поселившуюся на сердце после короткого столкновения с Антоном Андреевичем. Непосредственно с Антоном Андреевичем, впрочем, тоска не связана, куда больше Арсения печалит общая картина его личной жизни. Если бы её кто-то действительно нарисовал, то это было бы похоже на вымышленную картину из историй о Карлсоне. Ту, которая называлась «Одинокий петух».

***

— Арсений, ты выпил снотворное? Хочется потянуться — мышцы плеч напряжены, и у него никак не получается достаточно их расслабить одним усилием воли. Но мама, конечно, скажет, что за столом это делать неприлично — Арсений и сам знает. Но он бы потянулся. Они в ресторане санатория, а через ряд от них мужик сидит в халате и тапочках. Арсений хочет быть этим мужиком. Он смотрит на него ещё раз, чтобы вспомнить, что существует свободная жизнь, и понимает, что он не хочет быть этим мужиком, он хочет этого мужика. То есть, не хочет, глупости это всё. Но это Антон Андреевич — сидит один, ест борщ, и, наверное, если Арсений будет смотреть на него достаточно долго, то увидит, как тот капнет красным на белоснежный халат. Мама недовольно вздыхает. — Конечно, мам, выпил, — врёт Арсений. Снотворное он не пил, во-первых, потому что у него запланирована ванна с вином, и уснуть в процессе не хотелось бы, а во-вторых, проблемы со сном у Арсения отсутствуют, это просто мамина блажь — она выдумала, что он беспокойно спит, и поделилась с ним какими-то своими каплями. — И зачем? Я же говорила, за полчаса до сна! — Ах вот почему меня так разморило, — для убедительности он зевает, прикрыв рот ладонью. Это ему только на руку — можно будет сослаться на сонливость и покинуть матушку сразу после ужина, а не идти с ней на лото, или что там она запланировала себе на вечер. Арсений не любит врать, в том числе и потому, что первые шестнадцать лет жизни, проведённые с матерью, только этим и занимался, а переехав от неё, выбрал недоговаривание и умалчивание. Но врать маме — как влезть в разношенные тапочки: не очень приятно, зато удобно. За её спиной расположилась семья, так похожая на ту, что была у Арсения когда-то: молодые родители и мальчик лет восьми. У него хорошая посадка головы, механически отмечает Арсений. Все они смеются, и чем дольше Арсений за ними наблюдает, тем больше они его раздражают, поэтому он снова переводит взгляд на Антона Андреевича. Тот до сих пор не испачкался. Он замечает, что Арсений на него смотрит и подмигивает. Ну какой дружелюбный мужчина. — Не налегай тогда на вино, — говорит мама и забирает его бокал. Арсений провожает вино с сожалением, но вспоминает, что скоро сможет заказать в номер хоть целую бутылку Пино Гриджио, так что сейчас может себе позволить быть хорошим мальчиком. — И то верно, — снова зевает он. — Какое хорошее снотворное. — Ну хоть отдохнёшь, Арсенечка, — мягко улыбается мама. Такую маму Арсений любит. Нет, он любит, конечно, и чрезмерно опекающую и строгую, но эту, довольную им (и его послушанием, но это детали), он любит особенно. Арсений протягивает руку и гладит её пальцы, а когда целует её в щёку, перед тем как уйти, она ласково похлопывает его по плечу. Нет, может быть, не зря он всё-таки согласился провести время с ней, а не выбрал валяться в квартире в одиночестве. Тем более и одиночество он сейчас себе организует. — Я подумал, это ваша дама сердца, — раздаётся за спиной, когда он выходит из ресторана. — Но потом присмотрелся, а вы так похожи. Мама или старшая сестра? — Жаль, что вы не спросили этого при ней, Антон Андреевич. Ей было бы приятно. — Значит, мама, — он выплывает из-за его плеча — такой соблазнительно высокий и наверняка голый под халатом, и Арсений коротко смотрит на его ключицы в вырезе, а потом отводит взгляд. — Мама. — Вы очень красивые. У Арсения сладко тянет в груди. Господи, когда вернётся в Питер, позвонит Саше, ему нужна доза восхищения, иначе он скоро на людей кидаться начнёт. — Антон Андреевич, — строго говорит он. — Нельзя такие комплименты растрачивать на одного меня. И вообще, — он вдруг понимает, что они поднялись по лестнице и теперь вместе идут к его номеру, — вы что, меня преследуете? — А чё, вам бы хотелось? — улыбается Антон. — Не, у меня номер тут, — он и в самом деле проходит чуть дальше и, вытащив из кармана халата карточку, машет ей Арсению. — Слушайте, Арсений, если у вас вдруг что… случится, раз уж мы рядом, вы не стесняйтесь меня позвать. А ещё лучше, давайте обменяемся номерами, — следом он достает мобильный. — Что со мной может тут случиться? — усмехается Арсений. — Захлебнусь нарзаном? — но номер, конечно, даёт. Он слабый человек и не собирается себя за это ругать. — Ну я ж говорю: если что. «Антон Андреевич, простите, что беспокою, но не могли бы вы подойти в мой номер и быстренько меня трахнуть? Много времени я у вас не займу», — представляет Арсений текст своего будущего сообщения. — Зря смеётесь, — говорит Антон. — Я серьёзно, вот если вам покажется, даже покажется, что вам нужна помощь, напишите мне. Лучше даже позвоните. Окей? — Антон Андреевич, а вы со мной случайно не флиртуете? — Ну чё сразу «случайно», — хмыкает Антон, и у Арсения по позвоночнику бегут мурашки. — Но нет, я говорю очень серьёзно. — Тогда вы меня пугаете. — Не пугайтесь, нарзаном не захлебнётесь. Какой странный, думает Арсений, заходя в номер. Может, действительно только задуряется, а не флиртует с ним — к чему было это запугивание? А может, Арсений уже окончательно потерял хватку и не понимает, как там молодёжь сейчас заигрывает. Он решает всё-таки подождать, пока матушка вернётся в свой номер, на случай, если она захочет проведать его перед сном. И так действительно и происходит — Арсению даже приятно, что он так хорошо её знает. Чуть меньше чем через два часа, которые он проводит за просмотром нового «Убийства в Восточном экспрессе» (фильм относительно новый, но у Арсения в течение восьми лет просто не было возможности его посмотреть), раздаётся деликатный стук в дверь. В номере темно, экран телевизора с поставленными на паузу финальными титрами почти чёрен, а Арсений старается дышать тише и размереннее — хотя мама, конечно, этого не услышит. Зато он слышит, как тихонько щёлкает дверь её номера напротив, выжидает ещё полчаса, листая соцсети, а потом звонит и заказывает вино и закуски в номер. Двадцать минут и все мечты Арсения (довольно скромные, надо признать) воплощаются в жизнь: он один, ванна полная мыльной пены и горячей воды, а в руке — бокал с вином. Он действительно счастлив, потому что очень давно не отдыхал вот так: с мыслью, что ещё три дня ничего не случится. Не один, что с ним случалось часто, не два, что гораздо реже, а целых три дня, каждый из которых он, при должном старании и хитрости, сможет заканчивать вот так. Он прикрывает глаза, не боясь, что уснёт — в теле всё ещё слишком много напряжения и тревоги, ему надо по меньшей мере с час пролежать в воде, чтобы расслабиться и заснуть. Ногой открывает кран с горячей водой, добавляет ещё, чтобы разогреть мышцы. Сделал бы кто-нибудь массаж после… Арсений думает об Антоне Андреевиче, просто потому что больше особенно не о ком думать — можно о Саше, но Саша далеко и, если честно, не так интересен. А вот Антон Андреевич в нескольких метрах от него. Спит. Наверняка храпит. У него смешно открыт рот и на подушку стекает слюна. Он спит… пусть голый. Но под одеялом. Раскидал свои длиннющие руки в сторону, там размах, наверное, метра два, если не больше. Длинные руки заканчиваются красивыми пальцами — Арсений на них смотрел, конечно, мельком, но смотрел же, как тут удержаться. На лоб что-то капает и, выныривая из мыслей об Антоне Андреевиче и его длинных пальцах, Арсений открывает глаза. Ванная комната в клубах пара, сквозь который едва проступают очертания предметов, когда он ногой выключает кран, то ступня соскальзывает, такой он мокрый от конденсата. Арсений отпивает вина, засовывает в рот кусочек сыра и снова закрывает глаза. Вот если бы Антон Андреевич с ним всё-таки флиртовал… Ничего, впрочем, не мешает представить сейчас, что он всё-таки флиртовал, и всё это было лишь поводом зайти в его номер — господи, да конечно так и было, это Арсений дурак. Ну какая ему может понадобиться помощь? Антон Андреевич говорил именно о том, о чём Арсений и подумал — о сексе. Конденсат скатывается по лбу в глаза, и Арсений раздражённо трёт их рукой. Настроение снова портится: мог бы сейчас лежать в ванне не один. Нет, тут бы они не поместились, но он мог бы лежать не один в постели. И не лежать. В солнечном сплетении поднывает от тоски по близости и теплу человеческого тела. Ничего, успокаивает себя Арсений, ничего-ничего, он здесь ещё три дня, завтра он ответит на флирт Антона Андреевича, и всё у них сложится. Антон Андреевич, несмотря на все их различия, которые видно невооружённым глазом, кажется Арсению человеком, с которым у него всё сложится. Он садится — ведь если у него на завтра планы, то стоит всё-таки попробовать уснуть, — и замирает. Вода в ванне розовая. Арсений опускает руку, шлёпает по пенной поверхности, может, это пена такая? Меняющая цвет. А потом замечает, что рука у него тоже окрасилась. Только не в розовый, а в тёмно-красный. Начиная от плеча. На секунду захлестывает паникой, но потом он прижимает ладонь к лицу — та тоже окрашивается кровью, — и соображает: кровь из носа. У него бывает, а тут высокая температура и вино, ничего удивительного. Но когда он начинает вылезать, то взгляд падает на стену, и Арсений останавливается. По стене стекает тёмно-красная, почти чёрная жидкость. Он вскидывает голову — потолки здесь красивые, лепнина даже в ванной комнате, и из-под ажурного карниза тонкими струйками сочится… жидкость. Подозрительно похожая на кровь. Это, конечно, какая-то поломка. Что-то протекает в номере сверху. И кровью это быть не может, успокаивает он себя, потому что не может быть столько крови. Арсений перешагивает через бортик ванны, не сводя взгляда со стены, и охает, когда нога погружается во что-то по щиколотку. Смотреть не хочется, потому что он примерно понимает, что там увидит, но он всё-таки смотрит. Это, конечно же, кровь. Или то, что выглядит как кровь, и ещё почему-то пахнет как кровь — как только Арсений принюхивается, он различает запах железа. С ума сошёл, решает он. Поехал крышей от переработок. Ему это всё мерещится. Мерещится. Ме-ре-щит-ся. Он медленно идёт к двери, морщась от всплесков. Хватает полотенце, обматывает его вокруг бедёр, медлит перед тем, как открыть дверь — сейчас же всё выльется в коридор номера, будет неудобно. С другой стороны, проблема явно в гостинице, это им должно быть неудобно. Он открывает дверь, только чтобы узнать, что в коридоре тоже стоит кровь. И в маленькой гостиной. И в спальне. И её всё больше, и больше, он доходит до кровати, на которой забыл халат, и она ему уже по колено, и его руки трясутся, когда он одевается. Белая ткань окрашивается тёмными пятнами, и Арсению от этого противно. Он берет трубку гостиничного телефона, сверяется с карточкой, лежащей рядом, набирает номер и не сразу понимает бессмысленность своих действий — в трубке тишина. И чем дольше Арсений в неё вслушивается, тем менее настоящей она ему кажется. Будто это не тишина вовсе, а молчание. Намеренное и чуточку даже издевательское. Низ халата намокает и тяжелеет. Как быстро стала прибывать кровь, и что, с ужасом понимает Арсений, что с мамой?! Он бросается к двери, ноги мокрые уже по бёдра, хватается за ручку, но эта, в отличие от двери ванной комнаты, не поддаётся. И только в этот момент Арсению становится по-настоящему страшно. Не столько за себя — если мама спит, то кровь наверняка уже вровень с кроватью, если не выше. Вероятно, это её разбудит и испугает, что лучше, чем если она вообще не проснётся. А если она выпила своё же снотворное? Внутри холодеет, и Арсений начинает стучать в дверь и кричать. Потом вспоминает о своём телефоне, бредёт обратно в ванную — крови уже почти по пояс, идти всё сложнее, — хватает его с полочки над раковиной, и, не слишком удивившись, обнаруживает, что связь отсутствует. Вроде бы номера всяких служб должны быть доступны даже так, или это факты из зарубежных фильмов? Арсений всё равно пробует, перебирает цифры, но всё бесполезно — телефон молчит. Он возвращается к двери и снова колотит в нёё. Долго, руки устают, но только он думает отдохнуть, как обращает внимание, что кровь поднялась ещё выше, и это придаёт отчаяния и сил. Но потом, когда кровь в первый раз касается его рта, его покидают и они. Он залезает на комод, стоящий у двери, и ждёт. Уставшее сознание подсказывает, что логически кровь бы должна была выливаться в окна, он точно оставил приоткрытое в спальне, чтобы проветрить. Но Арсений уже смиряется. В этом нет никакой логики. Не может быть столько какой угодно жидкости, а уж тем более крови, не может при этом быть так тихо в отеле. Почему кричит только он? Он щипает себя за предплечье, так больно, что на глазах выступают слёзы, и не просыпается. Не просыпается, когда кровь снова подбирается к его плечам, и приходится схватиться за дверь в ванную. Не просыпается, когда ему начинает казаться, что телефонное молчание выползло из трубки и распространилось по всей комнате. Тот, кто молчал, теперь здесь. Странно, что Арсений не слышит всплесков жидкости, но это потому, наверное, что этот кто-то глубоко нырнул. Не просыпается, когда его ноги что-то касается. Ему страшно, но он уже не удивляется. Конечно, он должен был его коснуться рано или поздно. Не просыпается, когда дверь с грохотом вылетает из петель. И кровь, что удивительно, шумным потоком выливается в коридор. — Ёб вашу мать, Арсений! — рявкает Антон Андреевич. — Я так, блядь, и знал! Арсений тянет к нему ослабшие руки, и Антон, несмотря на то, что на него до сих пор несётся поток крови, подходит и снимает его с комода. И прижимает к себе. — Моя мама, — шепчет Арсений в его плечо. — Нормально всё с вашей мамой! — недовольно перебивает его Антон. — Вы-то чё? — Что? — Я же сказал: позовите меня. — Я подумал, вы про… — Арсений замолкает: говорить, что он там подумал, сейчас нелепо и бессмысленно. — Да я про всё, — он отодвигает его от себя. Арсений отодвигается нехотя. — Всё, что я говорю, абсолютно серьёзно. Вот например: это всё ненастоящее. Арсений понимает: ну, конечно. Он же и сам так думал минут… сколько-то назад. Что ему мерещится. Поэтому он кивает. — Вы просто подзаебались, — продолжает Антон, берёт его за руку и ведёт в спальню. Кровь хлюпает под их шагами уже совсем не глубокими лужицами. — Вам надо было лечь спать, — он подталкивает его к кровати, ждёт, пока Арсений ляжет, а потом садится рядом — постель приятно прогибается под чужим весом. — Но это поправимо, вы же можете лечь спать прямо сейчас. Да? Ага. Кровать, что странно, сухая. Постельное белье приятно, по-гостиничному гладкое и свежее, и Арсений чувствует, как его голова тяжелеет, сильнее вдавливаясь в подушку. — Ага, — повторяет он. — Посидите со мной? — А то ж, — кивает Антон. — Посижу. И если вы меня завтра позовёте, я тоже приду и посижу, пока вы не уснёте. Могу и не в кровати. Могу в кровати. Могу и не сидеть, а… Нет, он точно с ним флиртует, думает Арсений, и хотя ему очень хочется услышать, что там Антон Андреевич может делать, если не сидеть, тёмная пелена сна заволакивает все его мысли так резко, будто кто-то выключает свет.

***

Голова раскалывается после ночных кошмаров — хотя были ли это кошмары? Арсений сомневается, но всего на секунду, он же не идиот. Конечно, это был плохой сон. Когда он проснулся, в номере не было ни следа крови, ни пятнышка: стены, полы, простыни и даже его халат были девственно чисты. Никто бы не смог убрать всё это, не разбудив его. Утро как назло прекрасное — в высокие окна столовой льётся солнечный свет, делая и без того белоснежные скатерти сияющими, с крыши срывается капель. Такую погоду Арсений сможет в следующий раз увидеть в Питере где-нибудь в апреле, а тут — вот, пожалуйста, середина декабря. От тревожных мыслей о собственном безумии он отвлекает себя медитативным рассматриванием гостей, и тут вдруг обнаруживается, что все они с кем-то: женами, мужьями, детьми и внуками, пожилыми родителями и даже с собаками. И только Антон Андреевич сидит один. Когда Арсений смотрит на него прямо, Антон Андреевич салютует ему чашкой и улыбается. Вот ещё почему это был дурной сон — Антон Андреевич бы что-то сказал, если бы пережитое было правдой, которой оно так упорно пытается казаться. Нет-нет, это сознание Арсения соединило его фантазии об Антоне с общим тревожным фоном, вот и всё. — Как спалось, Арсюша? — спрашивает мама, и приходится изобразить улыбку. Если бы с матерью произошло что-то подобное, она бы ещё ночью поставила весь персонал санатория на уши, но нет, сидит вот, умеренно довольная. — Чудесно, спасибо. А ты как спала? — Выглядишь плохо, — она игнорирует его вопрос. — Иди возьми фруктиков. — Мам. — Что «мам»? Лицо своё бледное видел? — Это потому что зима. — Именно поэтому тебе надо было выбраться на юг. После завтрака пойдём гулять, как раз солнце. Иди возьми фруктов. Конечно, ему приходится её ждать. На улице так ярко, что болят глаза, а вчерашний снег растаял и превратился в неприятное скользкое месиво, и мама сейчас наверняка выйдет в галошах и скажет, что Арсений дурачок, у которого обуви нормальной нет. — Гулять собираетесь? — спрашивает Антон Андреевич и останавливается рядом. Он кутается в незастёгнутую куртку и закуривает. — Эт хорошо. Как спалось? Арсений косится на него с подозрением, но лицо у Антона Андреевича, во-первых, красивое, а во-вторых, очень честное. — Не очень, — осторожно отвечает он. Антон смотрит на него с сочувствием. — Кавказский воздух. Я слышал, многим от него плохо. Может, это… Снотворного попьёте? У меня есть, могу с вами поделиться. Пару таблеток и спишь как убитый. — Может и попью. Спасибо, у меня своё есть. — Тем более, раз есть. Очень рекомендую, — он отворачивается, чтобы выдохнуть дым в сторону, и Арсений смотрит на его покрасневшее ухо. Потом всё-таки говорит: — Сегодня утром заметил забавное. — Да? — Антон тут же поворачивается к нему. — В этой гостинице все отдыхают с кем-то. И только вы — один. И прежде чем вы скажете, что этого не может быть и точно должен быть кто-то ещё в одиночестве, — нет. Я второй день рассматриваю людей в ресторане, и все с какой-то компанией. Кроме вас. Антон Андреевич наклоняет голову набок и внимательно смотрит на Арсения. Солнце золотит его зеленые глаза и осветляет ресницы до полупрозрачных. — А это чё, вы хотите узнать, есть ли у меня кто? — спрашивает он и улыбается. — Нет! — вспыхивает Арсений. — Просто наблюдение. Забавное. — Забавное, — кивает Антон Андреевич. — А узнать точно не хотите? Я бы сказал. — Если… — приходится сделать вид, что его очень заинтересовало, что там у него в карманах — два чека, десять рублей монетой и запасной ключ от рабочего кабинета. — Если вам очень хочется мне это сказать, то скажите. — Конечно, мне очень хочется. Но я проверяю, хочется ли вам. Вдруг вам по… параллельно. Антон Андреевич гей, понимает Арсений. Отлично. Замечательно. Не то чтобы это Арсения очень уж волновало — что он тут с Антоном Андреевичем будет делать, у него всего три дня отпуска осталось, а душевные силы на мимолетные связи и вовсе кончились ещё лет десять назад. Но всё равно это как-то приятно. Дело, получается, даже не в том, что он Арсения узнал — может, и не узнал вовсе. А просто… заинтересовался. — Ну скажите, Антон Андреевич. Пожалуйста. Мне чрезвычайно любопытно. — Я пиздец как одинок, — говорит Антон Андреевич и улыбается так широко и заразительно, что Арсений не может не улыбнуться в ответ. А потом, конечно же, выходит мама. Необходимость отправиться с ней на прогулку расстраивает лишь немного — у Арсения горят щеки, и он рад куда-нибудь деться от понимающего и весёлого взгляда Антона Андреевича. День с мамой проходит приятно, несмотря на моментально промокшие ноги. Они идут до Нарзанной галереи, где приходится пить самую вонючую воду, потому что она, естественно, полезнее прочих. Потом спускаются в парк, и как бы это ни было неприятно признавать, мама права — от солнца и свежего воздуха Арсению становится лучше. Они обедают в чудесной кафешке, и когда возвращаются на солнечный бульвар, на котором уже чуть подсохли лужи, Арсений не думает о том, что ему приснилось. Всё забыто — и кровь, и страх, и непонимание, и даже Антон Андреевич, который пришёл его спасать. Кошмар отступает и стирается из памяти. Ровно до момента, как ему приходит сообщение от Антона Андреевича. Арсений возвращается в номер, размышляя, не повторить ли приём ванны с вином. Или шампанским? Антон Андреевич [21:45]: Прост хотел напомнить что если вас чет будет беспокоить, не стесняйтесь позвать меня на помощь Антон Андреевич [21:46]: И не забудьте выпить снотворное В планы Арсения входит выбор между белым вином и шампанским, и снотворное сюда никак не вписывается, поэтому он отправляет вежливое: «Конечно. Спасибо» и только собирается позвонить на ресепшн, чтобы заказать обслуживание номера, как мобильный светится новым уведомлением. Антон Андреевич [21:49]: Хотя бы не смотрите в зеркала Сообщение пропадает до того, как Арсений успевает его дочитать, поэтому он ещё пару секунд смотрит на своё «Конечно. Спасибо», оставшееся последним в переписке. «Не смотрите в зеркала»? Он, конечно, немедленно смотрит — на стене у кровати висит зеркало в полный рост. В нём отражается Арсений с озадаченным выражением лица. Может, Антон перепутал и случайно отправил ему сообщение, которое предназначалось для кого-то другого? Звучит как что-то вероятное, решает Арсений и набирает код ресепшена. Где-то через час из мыслей, что могли бы его озадачить и заставить нахмуриться, остаётся только одна — чего они все пристают к Арсению с этим снотворным? Он и без него прекрасно спит. Ну, хорошо, не вчера, но обычно у Арсения нет никаких проблем с засыпанием. Вот и сейчас он выходит из ванной, распаренный, разморенный и уже немного сонный. Выпитый бокал шампанского приятно поднимает настроение, напоминая, что счастье жизни — это такие маленькие моменты. Ещё довольно рано, обычно он ложится ближе к полуночи, но Арсений не чувствует в себе сил даже для просмотра фильма, зато чувствует достаточно неги, чтобы лечь и моментально уснуть. Он так и делает, и не успевает даже ещё раз проверить, не написал ли Антон Андреевич что-то ещё: так и засыпает с телефоном в руке. — Иногда я теряюсь в собственных мыслях, — говорит кто-то ужасно противным голосом. — Сравниваю себя с другими и чувствую себя чужим. Арсений пытается уснуть обратно, но голос всё нудит и нудит, и до этого он не замечал, что в номере такая слышимость. Может, он не закрыл окно? Арсений приоткрывает один глаз, но окно закрыто — он оставил его на проветривание на целый день и, когда вернулся, чуть не околел. По шторе проплывает чья-то тень, следом за ней — ещё одна. Голоса продолжают бубнить, но слов теперь не разобрать, будто говорящие перешли в другую комнату. Арсений засыпает снова, кажется, всего на две секунды, и от следующей реплики подскакивает на кровати: — МОЁ ЛИЦО! У СОБАКИ! — кричит кто-то, и Арсений прижимает ладонь к зашедшемуся сердцу. Проверяет телефон, но спросонья не различает цифр, только понимает, что ещё рано. Или поздно. В любом случае — не время, чтобы разбираться с собаками. Он переворачивается на другой бок и краем глаза снова ловит какое-то движение. У санатория закрытая территория, что подразумевает, что ходить под окнами Арсения особенно некому — разве что персоналу. Но вряд ли бы им, да и гостям, разрешили шуметь. Заведение всё-таки лечебное, а здоровый сон, которым Арсений никак не может забыться, чрезвычайно важен. Нет, кто-то всё-таки там ходит, понимает он, когда снова кричат, на этот раз неразборчиво, а в зеркале у кровати мелькают тени. Арсений встаёт с кровати, подходит к окну, резко распахивает шторы, чтобы обнаружить, что внутренний дворик санатория — фонтан, скамейки, невысокие, сейчас голые деревья, — пуст. Должно быть, ушли, делает вывод Арсений и возвращается в постель. Но только ложится, как опять раздается — на этот раз не крик, но странное мычание, и не успевает он решить, что это кто-то занимается сексом (а вдруг Антон Андреевич?!), как видит движение в зеркале. И застывает. Потому что движение не прекращается, не остаётся фантазией мозга, который заметил, как качнулась штора и домыслил это до чего-то более масштабного и, по его мнению, логичного. Нет, в зеркале продолжают двигаться. Люди. Арсений не видит их целиком, только неясные, но очевидно человеческие силуэты. Они передвигаются как-то бестолково, постоянно сталкиваясь, вот только чем дольше он на них смотрит — а не смотреть уже не получается, — тем заметнее становится, что какая-то осмысленность в их передвижениях всё-таки есть. Они приближаются, словно выходят из темноты сцены ближе к её краю. От этого их фигуры не становятся чётче, напротив, теперь видно, что они будто состоят из чего-то постоянно движущегося, контуры тел размыты, а больше всего размыты лица. Стараясь двигаться не слишком заметно, Арсений шарит рукой по постели в поисках телефона, но, когда находит его, медлит. Писать всё-таки глупо. Он представляет себе текст сообщения — про зеркала и смутные фигуры — и представляет, как же стыдно ему будет утром. Когда он проснётся и в очередной раз поймёт, что это сон. Может, — он снова смотрит в зеркало, — может, это из-за того, что он пьёт перед сном? Но сегодня он выпил даже меньше, чем вчера. И вовсе не чувствует себя плохо. Чувствует только страх. Вдруг приобретает смысл удалённое сообщение Антона Андреевича: «Хотя бы не смотрите в зеркала», но он же не мог знать? Конечно, не мог. Арсению снова снится сон — очень правдоподобный и пугающий, несмотря на то, что, если задуматься, ничего страшного в этот раз не происходит. Он не тонет в крови, он просто смотрит, как в зеркале ходят какие-то люди, и больше ничего. — Красивое лицо, — шелестят в зеркале. — Красивое, красивое, красивое. Ну, ладно, не совсем уж ничего. Ещё люди в зеркале говорят какую-то ерунду. Но это и в самом деле не так страшно, Арсений может просто лечь, закрыть глаза и, может быть, ему удастся уснуть. Или проснуться — уже не важно, главное, что спать ему действительно хочется. Он ложится, но почему-то никак не может опустить голову на подушку — всё смотрит в зеркало. Садится, отползает на другой край кровати и снова пытается лечь, на этот раз спиной к зеркалу: чёрт с ними, пусть ходят там и шепчут, сколько им угодно! Но голову будто кто-то поворачивает, одновременно мягко и настойчиво. И заставляет смотреть в зеркало. Из Арсения вырывается невесёлый смешок. Вместе с невозможностью перестать смотреть приходит осознание, что надо было сделать — разбить зеркало. Но уже поздно. Размытая фигура выходит из зеркала и Арсений даже не удивляется. Боится, да, но удивления не чувствует, хотя, может, для него просто не остаётся места — внутри всё сковано ужасом, и он всё крепче стискивает рёбра своей хваткой. — Красивое лицо, — шепчет размытая фигура и присаживается рядом с ним на кровать. — Лицо, лицо, лицо… А потом у Арсения пропадает зрение. Всю голову будто облепляет куском плотной и упругой ткани, и она мешает не только видеть, но и дышать, и руки Арсения тянутся, чтобы её сдёрнуть, но под пальцами обнаруживается только кожа. Кожа-кожа-кожа-кожа, он ощупывает снова и снова, но не находит на своём лице ничего — ни носа, ни рта, ни глаз. И тогда Арсений начинает кричать. Через секунду понимает, что это он зря — воздуха мало, так мало, что его тут же начинает мутить, лёгкие слипаются, а мычание переходит в какое-то бульканье в горле. Он заваливается вперёд, или назад, или вбок — без зрения так сложно понять, куда именно, — и падает. Всё пытается вдохнуть, но у него не получается, и Арсений царапает лицо, но сил всё меньше и меньше и— Он слышит грохот, торопливое «Блядь-блядь-блядь», понимает, что это Антон Андреевич, и на этой счастливой мысли теряет сознание.

***

То, что это не сон, Арсений узнает по запаху рвоты. Морщась, засовывает свой халат, на который его вывернуло ночью, в мусорку. Туда же сметает осколки зеркала и выставляет мусорку за дверь. Моется, заворачивается в чистый халат, почему-то розовый. Возможно по задумке тех, кто наполнял номера, белый предназначался для мужчин, а парный розовый — для женщин, но теперь они все для Арсения. Потом замирает перед чуть запотевшим зеркалом. Осторожно касается щёк, обводит брови, гладит лоб, зажимает пальцами нос. Для лица хочется что-то сделать, и Арсений роется в несессере, выискивает там упаковку с маской и лепит её на лицо. Лицо смотрит на него настороженно, будто ему тоже всё это странно. Нет, надо спросить, иначе он сойдёт с ума. Слишком рано, но у Арсения нет другого времени — через час проснётся мама, — поэтому он решительно выходит из номера и стучится в дверь Антона Андреевича. Тот открывает не сразу, но Арсений слышит шаги, поэтому терпеливо ждёт. — Какого ху… — начинает было Антон, а потом чуть шире открывает заспанные глаза. — А, это вы. — Можно? Антон сонно кивает и отступает, пропуская его в номер. Арсений проходит в небольшую гостиную, расположенную так же, как и в его номере, и только когда он садится на диван и у него распахивается халат, понимает, что пришёл сюда в не самом подобающем виде. Ещё и в маске. Антон Андреевич, впрочем, выглядит не лучше: завернувшись в одеяло, он падает в кресло, и из одеяльного облака выглядывает острое плечо и худая нога. Наверняка же всё-таки голый спит, думает Арсений. — Вы вчера меня спасли, — говорит он, чтобы не позволить мыслям утечь в другое русло. — М-угу, — соглашается Антон. Это немного удивительно: Арсений ожидал, что он будет отпираться. — Я вас ещё, — он сползает чуть ниже, пристраивает голову на изгибе кресла и закрывает глаза, — ещё и потрогал. — Что? — Много раз, да-да, — довольно говорит Антон Андреевич и зевает. — Самый надёжный способ вернуть хлебальник — это прикосновения того, кто этот хлебальник знает. А я на ваш пялился, ну… достаточно. После этого он, кажется, засыпает. Во всяком случае начинает как-то подозрительно размеренно сопеть. Так рано, что хотя в номере и светло, но всё ещё очень серо: Антон Андреевич не закрывает плотных штор, и утренняя хмарь заполняет номер, ложится на плечи, нашёптывает в ухо, что неплохо бы тоже завернуться в одеяло и засопеть. Арсений зябко ёжится, ногам в одних тапочках холодно, и плотнее запахивает халат. — А вы, простите, Антон Андреевич, кто вообще? — негромко спрашивает он — ответ вроде и хочется знать, но в то же время Арсений тайно надеется, что Антон сейчас его не услышит и уснёт крепче. Но Антон Андреевич не спит. — Я, Арсений, тот, кого бы вам стоило звать на помощь. Ну серьёзно, номер у вас мой есть, что вам стоит. Вы поймите, у меня… работа такая, — он садится, и одеяло сползает, открывая плечи, что значительно понижает способность Арсения держать лицо. Ах, лицо! Он на всякий случай трогает его через маску — она холодная и противная, но сам факт наличия лица очень приятен. — Я могу всё бросить и прибежать к вам, как и вчера, и позавчера, но… — Подождите, — слабым голосом перебивает его Арсений. — То есть тогда, с кровью, это тоже всё?.. Антон Андреевич смотрит на него тяжёлым взглядом, от которого у Арсения по спине проходит холодок. — Но если, — продолжает он, — вы черканёте мне эсэмэсочку, что вам нужна помощь, мне будет охуеть как легче. — Вы удалили сообщение про зеркала. Почему? — Понадеялся, что вы всё-таки выпьете снотворное, которое вам впихивает ваша матушка, и уснёте, — устало вздыхает Антон Андреевич. — А ещё подумал, что вас наоборот заинтересует, чё за дела, почему нельзя смотреть и вот это вот всё. Мне кажется, вы такой. — Какой? — Любопытный. — Совершенно не любопытный. — Да? — Антон изгибает бровь. — А чё тогда сюда пришли? Арсений закусывает губу, захватывает вместе с ней кусочек маски и, смутившись, сдёргивает её с лица. — Ну вы же не приходили, чтобы… чтобы прояснить ситуацию. — А вам бы хотелось, чтобы я приходил… чтобы прояснить ситуацию? — передразнивает его Антон. Но появившаяся было улыбка меркнет: — Но я, к сожалению, пока не могу. — Пока не можете — что? — не удерживается Арсений. Антон Андреевич снова веселеет. — Ничего пока не могу, блин. Возможно в том числе из-за того, что постоянно слушаю, чё там вы, как. Так что, пожалуйста, Арсений, если сегодня опять не выпьете снотворное, напишите мне, когда будет происходить ебанина. Уже у двери Арсений оборачивается и спрашивает: — А какая сегодня будет происходить ебанина? Антон Андреевич трёт лицо руками. — Может, спать всё-таки ляжете? Ох, бля. Сегодня будет полный «Выходите, бесы, мы станцуем джерси». — Полный что, я прошу прощения? — Танцы, Арсений. Сегодня будут танцевать. Уголки губ Арсения подрагивают, но он успевает подавить улыбку. Антон Андреевич, впрочем, всё равно смотрит на него так, будто знает: никакого снотворного он пить не будет. Но зато он точно, обязательно и всенепременнейше напишет Антону Андреевичу.

***

Матушка неприятно бодра и цветуща. Арсения поддерживает только то, что мальчик за соседним столом тоже уставший, как и его отец. Они сегодня вдвоём, и оба без конца зевают, что вынуждает наблюдающего за ними Арсения зевать тоже. — Не спал, Арсюша? — спрашивает мама. — Спал, — он качает головой. — Просто, наверное, эффект снотворного ещё не выветрился. — Сегодня и не выветришь, — со вздохом говорит она: за высокими окнами стоит полотно дождя. — Но у нас по графику ванны, — Арсений согласно мычит, с маминым графиком спорить бесполезно. — А после — сауна, погреешь ножки свои уставшие. Ножки Арсения уже лет пять как не прыгали антраша и жетэ на сцене, а потому и не были уставшие, но мама до сих пор не могла оправиться от его подростковых судорог, когда организм Арсения не справлялся ни с ростом, ни с повышенной нагрузкой. Но он не против, тем более, когда он, продефилировав через весь санаторий в розовом халате, заходит в купальню, там обнаруживается Антон Андреевич. — Всё-таки решили захлебнуться в нарзане? — спрашивает он и погружается глубже в воду. — Вы что-то сказали? — строго говорит медсестра. Антон качает головой и булькает минералкой. — А вы, мужчина, проходите, медкарта есть? Медкарты у Арсения нет, поэтому ему предоставляется выбор, но он быстро теряется среди странных названий лечебных ванн: бишофитные, йодобромные, с подводным вытяжением («А что будут вытягивать?» — спрашивает Арсений и незамедлительно получает: «Мужчина, не паясничаем», но Антон Андреевич хихикает, так что всё баловство оправдано). Он выбирает нарзанную, потому что хотя бы примерно представляет, чего от неё ожидать (отсутствие вытяжения). Пока медсестра подготавливает ванну, Арсений сидит на стуле и качает ногой — это важно, потому что на эту ногу, как загипнотизированный, смотрит Антон Андреевич. Иногда он скользит взглядом выше, поднимается к лицу Арсения, но не улыбается — смотрит тяжело и требовательно. Когда ванна готова, и Арсений снимает халат, чтобы залезть в неё, не так важно, что на нём остаются плавки, он чувствует себя совершенно голым, и ему это нравится. — Арсений, — хрипит Антон Андреевич, когда вода успокаивается. Горячие минеральные пузырьки приятно покалывают и щекочут кожу, но покалывание и щекотка внутри Арсения — явно другой природы. — А вы… чем по жизни занимаетесь? Медсестра отрывается от книжки и смотрит на них поверх очков. Её присутствие странным образом не напрягает так, как могло бы: в детстве Арсений постоянно ходил на физиопроцедуры, где такая же тётечка сидела и читала книжку, пока он засовывал себе трубки в рот и в нос. — Я артист балета, — с улыбкой отвечает Арсений. — Раньше сам танцевал, сейчас больше учу. — А-а-а, вот оно чё, — понимающе качает головой Антон Андреевич. Медсестра недовольно фыркает: она наверняка Арсения узнала сразу. — А где вы живёте? — Господи, — едва слышно шепчет медсестра, встаёт и выходит. Дождь стучит в закрытое окно купальни — оно высокое и витражное, наверное, в солнечные дни цветные стёкла раскрашивают светлую плитку стен, но сегодня пасмурно. Стук капель смешивается с тихими всплесками воды, когда Антон перегибается через бортик ванны. — Я чё-то не так сказал? — его брови смешно изгибаются домиком. Арсений начинает подозревать, что конкретно этот курортный роман душевных сил ему только прибавит. Будет даже исключительно пользителен. — Чё она? — Всё так. Я живу в Петербурге. Антон Андреевич разочарованно морщится, потом хмурится, потом сползает обратно в ванну и откидывает голову назад. У него очень красивая шея. Тело совершенно не балетное, худое и длинное, но балетные тела в понимании Арсения — это для работы. Тело Антона Андреевича явно для совсем другого. — А вы… — Та я с Воронежа, — отмахивается Антон, но тут же извиняется. — Простите, Арсений. Как я вам и говорил, я тут по работе, и я сейчас пытаюсь решить важный вопрос логистики. — Логистики? — глупо повторяет Арсений. — Логистики-ху-кхм-фигистики. Короче, вот представьте, — он снова кладёт руки на бортик и пристраивает на них голову. Арсений гладит взглядом его плечи и мокрые кудряшки. — Представьте, у вас есть ну… ну неделя, но по факту три дня, чтобы выполнить кое-какую рабочую задачку. А вы, значит, половину этой недели пинали… всякое, потому что вы же не дурак, вы же знаете, что по факту тут работы на три дня, зачем перенапрягаться. А потом, значит, только вы собрались взяться за дело, как появляется отвлекающий фактор. — Это что, я? — Очень соблазнительный отвлекающий фактор, — Антон улыбается и подмигивает ему. — Вы правда ещё не сразу въехали, не прочь ли сам фактор отвлечься, но потом все ок, до вас доходит, — он стучит пальцем по виску, — что фактор не прочь. Ну, да же? — Арсений сдержанно кивает. — Но тут проблемка. Во-первых, видите ли, фактор косвенно связан с вашей рабочей задачей. Там как бы… ну, фактор ничего не решает по сути, но при случае за него тако-о-ой пизды дадут. Извините. А во-вторых, либо вы соблазняетесь фактором, либо вы делаете работу. Потому что после того, как вы сделаете работу, надо будет сваливать, и на соблазнение фактором… подождите-ка! — он вдруг выпрямляется, и вода потоком скатывается с его плеч по груди. — Минуточку! А если!.. — Антон Андреевич поднимает руку с выставленным указательным пальцем, будто Арсений его перебивает. — Блин, но рисково. Рисково, — он цокает языком. — Но может получиться. — Антон Андреевич, я ничего не понял. — Я… я потом объясню. Вы ж сегодня точно не будете пить снотворное? — Не буду, — сознаётся Арсений. — Я же сказал вам, я артист балета, а вы пообещали сегодня танцы. Мне интересно с профессиональной точки зрения. — Там вряд ли вам зайдёт даже с профессиональной точки зрения. Но, думаю, вы продержитесь подольше. И вы мне о-офигеть как поможете, кстати, если продержитесь подольше! Телефон только возьмите. — Всё ещё ничего не понимаю, — качает головой Арсений. Кто-то стучит в дверь, и когда они оба, замолкнув, смотрят на неё, та медленно приоткрывается. — Процедура закончена, — с усталым вздохом говорит медсестра и снова закрывает дверь. Арсений, приятно удивлённый её тактичностью, поднимается, начинает вытираться и далеко не сразу замечает, как Антон Андреевич на него пялится. «Пялится» вдруг оказывается приятным словом, хотя по природе своей наделено несколько негативными коннотациями. На Арсения раньше «ходили», он слышал иногда, спрятавшись под козырьком кепки: «Ходили сегодня на Попова», или «Идём на Попова», или «Девочки мои сходили на Попова, говорят, всё ещё хорош». Ещё раньше Арсения «отсматривали», что навсегда поселило в нём какое-то отстранённое отношение к собственному телу, и теперь он всегда старается на своих учеников и учениц хотя бы просто «смотреть». И видеть. Но вот «пялятся» на Арсения редко. Саша даже как-то говорил ему, что его можно только созерцать, чем он и занимался. Созерцание Арсению льстило, но лежать в постели Моной Лизой со временем приелось. Ему не всегда хотелось быть объектом искусства, ему иногда хотелось просто быть Арсением. Антон Андреевич вот пялится на него совершенно точно как на Арсения. Даже халат надевать не хочется, но Арсений надевает. Судя по тому, как поджимаются губы Антона Андреевича, ему тоже не хочется, чтобы Арсений одевался, и когда он затягивает пояс, раздаётся шумный плеск воды, а потом мокрое шлёпанье по плитке пола. Арсений не поднимает голову, даже когда в поле его зрения появляются голые ступни. Очень близко с его собственными. Ну, чуть-чуть скашивает глаза, чтобы увидеть, как плотно натянулась мокрая и блестящая ткань плавок на члене Антона Андреевича, но не шевелится и даже перестает дышать. Антон Андреевич, напротив, дышит очень шумно. — Я вот придумал, — сипло говорит он, — как вам объяснить мою рабочую ситуацию. Анекдот такой есть: мужику как-то предложили — на хуй сесть или рыбку съесть… — Это не анекдот, — тихо перебивает его Арсений. — Это Пушкин Вяземскому писал. — Блядь, как же вы мне нравитесь, это пиздец, — говорит Антон Андреевич, но на контрасте с запальчивостью речи очень аккуратно берёт его за подбородок. — Можно я вас поцелую? Согласное мычание это всё, на что способен Арсений, потому что он тоже думает об Антоне Андреевиче в исключительно нецензурных категориях, но не имеет привычки так разговаривать. Впрочем, он не имеет привычки и связываться с такими, как Антон Андреевич. Оказывается — зря. Антон Андреевич осторожно целует его в сомкнутые губы и улыбается. Арсений улыбается тоже: мама говорила, что ему надо погреться в сауне, но на самом деле ему нужно совсем другое тепло — вот такое. Антон Андреевич снова касается его губ, ведёт по ним своими, мягко лижет языком, и тепло быстро превращается в жар. Целуется Антон Андреевич очень для Арсения непривычно, но так хорошо — глубоко и жадно, рука с подбородка смещается на его щёку, вторая забирается под арсеньевский халат и обхватывает талию. Арсений делает неуверенный шаг назад, ещё и ещё, пока не упирается в стену. Антон Андреевич отстраняется и ловит его взгляд. — А может и нахуй эту работу, — шепчет он, будто прочёл в его глазах что-то осмысленное (Арсений абсолютно уверен, что выглядит не только глупо, но и попросту неприлично), и целует снова, быстрыми короткими прикосновениями проходится по скуле и челюсти. — Чё они мне сделают? — и лижет его шею, и от ощущения широкого горячего языка на коже Арсений непроизвольно дёргается, но Антон Андреевич крепко его держит. — Много чё, — со вздохом заключает он и прижимается к его горлу губами. — Кто… они? — Точно. Арсений, слушайте, помните игру детскую: «Да и нет не говорите, чёрное с белым не носите»? — Вы поедете на бал? — Она самая. Я вас, конечно, в любом случае вытащу, но так мне будет легче и у нас даже останется время на… всякое. — Всякое? — эхом отзывается Арсений и приподнимает брови. — Всё вы поняли, — Антон быстро целует его, но стоит Арсению разомкнуть губы, как тут же отстраняется. — Не-не. Так вот. Чёрное и белое действительно не надевайте, если можно, ни на что не соглашайтесь, ничего не пейте и не ешьте. А ещё возьмите какую-нибудь вещь… Не знаю, есть у вас чё-нибудь памятное? Такое на отдых не берут обычно, конечно. Но что-то значимое такое. Очень поможет. И телефон. Телефон обязательно возьмите, когда прям совсем плохо станет, зовите меня. — Антон Андреевич, я… — Вы запутались, да. Но запомнили. Дверь шумно, но медленно открывается (дай Бог здоровья этой медсестре!), и Антон отпускает его.

***

У Арсения на самом деле есть кое-что памятное: он в любой отпуск берёт с собой хотя бы один костюм, особенно когда речь идёт об отпуске с матушкой — если ей внезапно захочется сходить в театр, Арсений должен быть готов. Бабкина брошь — веточка рябины, серебро и мелкая рубиновая россыпь ягод, — не лучший выбор для тёмно-зелёного костюма, но вполне сносный. Собираясь, он думает об Антоне Андреевиче и его работе — очевидно, что она как-то связана с происходящим, и с кровью, и с зеркалами, и с чем бы то ни было, что ждёт его сегодня ночью. Из рационального Арсений может предположить только съёмку какого-то реалити шоу (но тогда с матушкой бы тоже это происходило, и она бы непременно устроила скандал), или дебют шизофрении (для которого уже поздновато). Из иррационального… Когда он слышит «Ночь на Лысой горе», то представляет, конечно же, бал у сатаны. Или, как минимум, андерсоновскую девочку с красными башмачками. Арсений оглядывает себя в зеркале ванной, единственном оставшемся в номере, поправляет волосы и выходит. В коридоре музыка звучит громче, а ещё здесь много людей, явно идущих за мелодией — и гости, и персонал отеля. Арсений колеблется, не зайти ли к матушке, но решает, что не стоит, в слабой надежде, что она спит, выпив своё снотворное. Пока он идёт устланными коврами коридорами и пытается рассмотреть лица людей — те пусты и безэмоциональны, словно они спят с открытыми глазами, — то продолжает размышлять об Антоне Андреевиче. Судя по всему, на танцах его не будет, но он будет делать что-то, от чего сможет отвлечься, и, как понял Арсений, затем сможет с ним… щёки приятно горячеют. Музыка нарастает, они спускаются на первый этаж, где человеческий поток безошибочно сворачивает к распахнутым створкам банкетного зала. Их уже ждут. Зал пуст и сумрачен — лишь красноватое и тусклое сияние неизвестно откуда: Арсений смотрит на потолок, но тот чёрен и кажется бесконечным. Сияния хватает, чтобы разглядеть фигуры, стоящие в шахматном порядке. В первое мгновение Арсений решает, что это люди, но уже со второго взгляда понимает, что нет — что-то в них не так, и чем дольше он смотрит, тем больше оно не так: человеческие черты рассыпаются, разъезжаются, складываясь в слишком широкие улыбки, слишком раскосые глаза, слишком длинные носы и острые зубы. Слишком длинные руки — они тянутся к гостям, и Арсений едва успевает понять, как оказывается в объятиях своего партнёра. Это… мужчина. Было мужчиной? Стало мужчиной? Притворяется мужчиной? Его дыхание опаляет лицо, его глаза жалят, придирчиво рассматривая Арсения. — А, красивое лицо, — говорит он, не размыкая губ. — Наслышаны о вас, наслышаны. Арсению не страшно, потому что в кармане брюк, некрасиво топорща ткань (мама бы ругалась), лежит телефон. Он знает, что может написать Антону Андреевичу и точно напишет, и от одного этого знания страх отступает — остаётся лишь любопытство. Звучит Данс Макабр: довольно банальный, морщится Арсений, выбор для текущего места и времени, и партнёр увлекает его в танец. Танцует он хорошо: они начинают с медленного танго, две четверти вполне подходят, и стоит признать — давно у Арсения не было кого-то, кто так хорошо бы его вёл. В какой-то момент ему начинает казаться, что не они подстраиваются под музыку, а музыка под них, но вот мелодия ускоряется, Арсений делает выпад — его нога на бедре существа, и это бедро… очень горячее. Партнёр смотрит ему в глаза, и Арсений знает, что сейчас они сделают флекер. Последний раз он делал флекер лет двадцать назад — парные танцы это не его специализация, поэтому самые сложные фигуры и вращательные шаги он никогда не оттачивал. Но сейчас у него получится, он знает. Его странный партнёр сделает так, что у Арсения получится. Это чувство приятно щекочет внутри, и щекотка вскоре растворяется в наплыве удовольствия от идеально выполненного элемента. Рамка танца поднимается, они переходят в вальс, и Арсений смотрит на своего партнёра чуть иначе. Ему всегда нравились люди, которые умеют танцевать не только телесно, но и эмоционально. А тут ещё и так технически чисто, что Арсения всё меньше начинает беспокоить, что его партнёр явно не относится к категории людей. — Красивое лицо и хорошее тело, — произносит он. — Какая удача. Он изучает его — не только взглядом, но и всем телом: ощупывает руками, которых, Арсений готов поклясться, на его плечах и спине вдруг точно оказывается больше двух, прижимается корпусом. О его бёдра Арсений трётся сам. Ему становится стыдно, но всего на мгновение — водоворот танца закручивается туже, уносит мысли и сомнения. Быстрее и быстрее, и быстрее, и вот он слышит, как кого-то рвёт, он слышит крик о помощи, но сделать ничего не может. Ни притормозить, ни оторвать взгляда от странного лица своего партнёра, ни достать из кармана телефон: его руки словно приклеены к чужому телу, и под ладонями начинает жечь. И жечь приятно. — И выносливый, — шепчет его партнёр. — Ах, какая удача! Арсения тоже начинает мутить, хотя его организм, с детства приученный к вращениям, способен выдерживать многое. Но сейчас скорость выходит за рамки доступных человеку, его ноги почти не касаются пола, и когда партнёр начинает вести его куда-то, всё, на что Арсений способен — это понять, что их танцевальная линия меняется и имеет какую-то конечную точку. Противостоять он не может. За его спиной распахивается дверь, и, наконец, они перестают кружиться. Арсений падает на кровать, пытается подняться, но обессилено опирается на подставленные за спиной локти — голову ведёт безбожно. Он с удивлением узнаёт свой номер, хотя они точно не поднимались по лестнице, но как-то оказались здесь — его чёрная рубашка, забракованная по причине цвета, всё так же висит на стуле, на спинке кресла — розовый халат, на дверце шкафа — ремень. — Не хочешь ли ты вкусить сладкой жизни? — говорит его партнёр, скидывая с себя пиджак — вот, вдруг понимает Арсений, у кого чёрная и белая одежда. — Не жаждёшь ли ты сладостного упоения? — Я… — губы пересохли и не слушаются, и Арсений облизывает их, отчего взгляд партнёра прижигает его рот. — Я не очень люблю сладкое. — Не алчешь ли ты греховных услад?! — визгливо кричит существо и срывает с себя рубашку, под которой обнаруживается… совсем уже не человеческое тело. Внутри грудной клетки что-то светится, кроваво просвечивая сквозь кожу и кости. — Не манит ли тебя упоительное блаженство, жалкий человечишка?! А ведь Антон Андреевич что-то говорил про бесов, которые танцуют джерси, вспоминает Арсений. Точно! Антон Андреевич. Пока существо продолжает сдирать с себя одежду и весьма, надо признать, увлечённо орать что-то о сладком и греховном, Арсений осторожно вытаскивает из кармана телефон и, с удивлением отметив, который час, поспешно набирает сообщение. Арсений [02:48]: Антон Андреевич, извините, бога ради, что в итоге беспокою в столь неурочный час, но не могли бы вы подойти в мой номер. Антон Андреевич [02:48]: БЛ Антон Андреевич [02:48]: БЛЯЪ Антон Андреевич [02:49]: БЛЯДЬ Антон Андреевич [02:50]: Бегу. Судя по тому, что существо продолжает распинаться и сыпать вопросами, на которые Арсений не отвечает ни да, ни нет, Антон Андреевич может не торопиться. Но после того, как оно сдирает с себя брюки, что-то в Арсении шевелится — не искреннее желание, а другое, тёмное и неприятное. Но тем не менее шевелится, и он не успевает углубиться в природу испытываемой им вины (перед кем бы?), как за спиной существа, словно бы из ниоткуда, появляется Антон Андреевич. Он протяжно выдыхает, а потом засовывает под мышку какую-то толстую книгу, достаёт из переднего кармана худи пустой пакет из Пятёрочки и расправляет его. Существо наблюдает за происходящим как-то подозрительно смиренно. — Ну чё, — говорит Антон Андреевич и шмыгает носом. — Сам полезешь, или помочь? — А отпустишь потом? — спрашивает существо и, странное дело, подобострастно заглядывает Антону Андреевичу в глаза. — Нахуй ты мне сдался, конечно, отпущу. Да ты отсюда, — он шуршит пакетом, — сам вылезешь. Смутно понятно, что выбора у существа почти нет. Оно с протяжным воем ныряет в пакет и исчезает внутри. Эмблема с цифрой пять натягивается, сияет красным цветом и сдувается, когда Антон Андреевич завязывает пакет. — Пять сек, — говорит он и выходит в коридор — хлопает входная дверь, — и возвращается уже без пакета. Арсений садится на кровати. — Спасибо, — неуверенно говорит он. Антон Андреевич кивает, неловко застыв напротив. — Только хотелось бы знать, за что конкретно я так благодарен. — Мда, — Антон чешет щетину на подбородке, потом кладёт книгу на прикроватную тумбочку и садится рядом с Арсением. От него пахнет чем-то травяным и пряным. Арсению нравится. — Я рад, что вы не голый. — «Да и нет не говорить», — напоминает Арсений. — Это поэтому? — Да. Это был очень мелкий бес, таким обязательно нужно согласие. Вам повезло. И мне повезло, — Антон криво улыбается. — Обычно они… так себя не ведут. Обычно им достаточно просто танцев. Вы ему понравились, я так понял. А ещё вы были в сознании, от спящего он бы ответа и не надеялся получить. — То есть остальные гости… — Просто проблюются и устанут, — кивает Антон Андреевич. — Такие балы обычно безопасны для ресурсных людей, и поэтому я чё-т особенно очканул. Если бы с вами случилось… что-то плохое, мне бы… да пизда бы мне была. — Ресурсные люди? Что это значит? Антон Андреевич вытягивает губы трубочкой: он явно не хочет рассказывать, но, как Арсений надеется, тоже считает, что уже неприлично молчать. — Ресурсные люди, — очень медленно, чуть ли не по слогам, говорит Антон, — это близкие люди ведьм, которые служат для них типа привязкой к реальному миру. В идеале, конечно, чтобы это были родственники — дети, родители. Мужья и жёны тоже сойдут. Но если совсем никак, то я слышал, даже собак используют. Оно как бы и не очень опасно для самих ресурсов, ну там, устают, может, чуть больше обычного, но это быстро проходит. Зато очень полезно для самих ведьм, особенно во время всяких ритуалов. Он только что засунул существо в пакет из Пятёрочки, напоминает себе Арсений. А до этого вернул Арсению лицо. А до этого спас его от утопления в крови. Если бы не события предыдущих ночей, Арсений бы был уже за дверью — сбежал бы сам, не стал бы нервировать очевидно больного человека. Только вот, кажется, Антон Андреевич совсем не больной. Или больные они оба. Он открывает рот, чтобы спросить про ритуал, но вдруг вспоминает семью за соседним столом. И то, как папа и мальчик с каждым днём казались всё более и более уставшими. Прямо как сам Арсений. Он вспоминает мать семейства, и в воспоминаниях та ничем не выделяется. — Я, наверное, видел одну ведьму… — осторожно говорит он. Антон Андреевич поворачивается к нему и смотрит с каким-то сочувствием. — Одну? — усмехается он. — Ёпт, Арсений. Почти каждая женщина в этом санатории — ведьма. Вы не одну видели, а штук пятьдесят, блин. — В смысле? — В хуис… Простите. Слёт у них тут. Ковен, шабаш, не знаю, какое в этом году официальное название. Вы ж ещё заметили, что здесь все с кем-то и только я — один. А это потому, что все притащили с собой ресурсных людей. — Ну не хотите же вы сказать, — перебивает его Арсений с улыбкой, которая у него в основном для работы: эдакая нет-извините-не-надо-держать-меня-за-идиота. — Что, например, моя мать… — Спасибо, что вы сами об этом заговорили. Да. — Что — да? — Ваша мать — да. Ещё раз говорю, почти каждая женщина в этом санатории — ведьма. И ваша мать — тоже. Мне немного жаль, что вам приходится узнать об этом вот так, но если честно, уже похуй, потому что я планировал с вами чё-то другое делать, а не рассказывать вам о тайнах вашей семьи. Бля, — он осекается и прячет лицо в ладонях. — Простите, Арсений. Это я уже подохуел. Я чё-т перенервничал, почти запорол свою работу, и поэтому хуйню говорю. Арсений вспоминает, как настойчиво мама предлагала ему снотворное, как тревожилась об этой поездке в целом. Не может решить, приятно ли ему то, что она выбрала его своим ресурсным человеком, или он больше хочет обижаться на то, что она ничего не сказала. И ничего не говорила всю его жизнь. — А вы… тоже ведьма? Ведьмак? — Колдун, угу. Ведьмаки — это другое, — Антон Андреевич вздыхает. — Они круче. — Ну, вы тоже кажетесь мне достаточно крутым, — тот фыркает. — И вы же в итоге выполнили свою работу? — Да-а, — Антон убирает ладони от лица и косится на книгу на тумбочке. — Это тоже будет проблемой. Для нас с вами. — Антон Андреевич, — Арсений придвигается ближе, и плечи Антона вздрагивают. — А что если представить, что мы с вами как Ротбарт и Одиллия на балу. Притворяемся, — поясняет он, заметив замешательство на лице Антона, — другими людьми. Вот я, например, — он протягивает руку, берётся за шнурок на вороте его худи, — просто приехал отдохнуть. — Без мамы? — Антон Андреевич, но-но-но, — Арсений наматывает шнурок на палец. — Просто приехал отдохнуть. У меня тоже, знаете ли, работа сопряжена со стрессом. И тут встречаю вас. — А я что? А я, — спохватывается Антон, — тоже просто приехал отдохнуть. У меня никакого стресса, можно мне такую работу? Я вообще не работаю. Я только и делаю, что отдыхаю в разных местах. — Какой вы бездельник, — мурлычет Арсений, и Антон Андреевич, наконец, улыбается. — Всё остальное можно не менять, просто опустим некоторые детали. — Но некоторые не опустим. — Нет, что вы. Некоторые совершенно нельзя, — глаза у Антона Андреевича большие и тёмные, и всё это ужасно Арсению нравится, — опускать. Поцелуете меня ещё раз? — Только один? Один, к сожалению, не смогу, у меня крышу от вас рвёт. Из Арсения почти вырывается глупое хихиканье, но, к счастью, Антон Андреевич успевает занять его рот. С ним хорошо, как Арсению давно не было: Антон Андреевич, может, и не знает, кто такие Ротбарт и Одиллия, но зато он откуда-то знает, как Арсению нравится. Нравится, как он кладёт его на спину, как сцеловывает довольную улыбку, как помогает избавиться от одежды. Как говорит: — Вы такой элегантный, конечно, пиздец, — и целует его плечи. А потом добавляет: — И мне вас так сильно нельзя, вы не представляете. — Почему, — Арсений резко выдыхает, когда Антон ведёт рукой по его животу. — Почему нельзя? — Неважно, — Антон Андреевич вытягивает его ремень из шлёвок. — Можем представить, что я просто не нравлюсь вашей маме. — Неважно, — повторяет Арсений. — Вы же нравитесь мне. Обычно он осторожен и даже опаслив, когда дело касается романтических связей — относительная популярность, пришедшая ещё в молодости, закрыла для него множество дверей, а нынешний статус — ректор балетного училища и педагог, — навесила на эти двери амбарные замки. Все партнёры Арсения безопасны до зубного скрежета: они боятся, что раскроют их, и потому даже думать не смеют о том, чтобы раскрыть Арсения. Но с этой безопасностью и страхом приходит пресная тоска. То, что Антону Андреевичу почему-то нельзя быть с Арсением, а Арсению по многим причинам не стоит быть с Антоном Андреевичем даже одной только этой ночью — мысль, которая должна его тревожить. Но Арсению это нравится. — Блядь, — шепчет Антон Андреевич, когда Арсений снимает белье. — Мне пиздец. И это вот всё (он не знает, какими словами описать Антона Андреевича и его поведение) Арсению нравится тоже. Нравится его искренность, граничащая с бесцеремонностью — он спешно раздевается, не отрывая жадного взгляда от его тела, но жмурится, когда Арсений кладёт руку на свой член. Замирает с полуснятой толстовкой на плечах, кусает губы, и в этот момент он такой красивый и трогательный, что Арсению вдруг хочется, чтобы это всё было не только сегодня. Он встряхивает головой, отгоняя эти мысли — он просто забыл, как работают курортные романы. Они ведь такие и должны быть: яркие и скоротечные. В идеале ещё без странных происшествий… — Эй, — зовёт Антон и садится в его ногах. Он худой и весь какой-то острый — плечи, коленки и локти. — Мы ж с вами забились, что это неважно, — его ладонь ложится поверх арсеньевской на члене. — А важно… Бля, — он нетерпеливо отбрасывает руку Арсения и обхватывает его член. — Что? — Антон поднимает на него взгляд, и Арсений двигает бёдрами, толкаясь. — Что? — хрипит Антон. — Что — важно? — Важно? — Арсений толкается ещё раз. — Идите нахуй, Арсений, — говорит Антон Андреевич и опускается к его члену. Арсений ещё смеётся, когда он берёт в рот. Он уже немного в том возрасте, когда стоит беспокоиться, чтобы член вообще встал, но с этим минусом приходит плюс — держится он дольше. К сожалению, Антон Андреевич этот плюс успешно нивелирует: сосёт он так, что у Арсения моментально закатываются глаза и поджимаются пальцы на ногах. Ещё хуже — или лучше, Арсений, говоря языком Антона Андреевича, уже «хуй знает», — что он очень шумный и болтливый. Довольно мычит прямо с его членом во рту, отрывается, чтобы подрочить рукой и говорит какие-то бесстыжие вещи, прижимаясь губами к его животу. Арсений очень старательно не слушает, но невольно различает «Ебать», «Так и знал» и жалобное «Сейчас ёбнусь», от чего Арсению приходится оттолкнуть от себя его голову и сжать член у основания. — Да чё вы, — как-то даже обиженно говорит Антон Андреевич и мягко убирает руку. — Жалко вам, что ли? — Антон Андреевич, — со вздохом говорит Арсений и приподнимается на локтях, чтобы лучше его видеть. Это, впрочем, зря — вид Антона Андреевича в его ногах, эти длинные пальцы на члене Арсения, эти припухшие красные губы — от всего этого, в общем, Арсений немного плывёт. Но он мужественно собирается с силами. — Вы моложе меня и просто ещё не… — Ну-ну, — шикает Антон Андреевич. — Я всё понял. Я поэтому и говорю, жалко вам, что ли? Ну кончите сейчас, если больше не захотите, я же вас не буду заставлять. Арсений вдруг очень ясно понимает, что захочет. И заставлять его не надо будет. — Я вас чё, ругать буду? — продолжает Антон Андреевич. — Или у вас какой-то план? Потому что, Арсений, хотя у меня ноль сомнений, я на всякий случай расскажу свой. Я планирую сейчас вам отсосать, а потом собираюсь вас трахнуть, — он облизывает губы. — Если можно, конечно, — Арсений сдавленно мычит и откидывается на подушки. — Вы не ответили, — фыркает Антон. — Но я почти слышу ваш голос: «Да, Антон Андреевич, пожалуйста». Арсений кладёт руку на его кудрявый затылок и давит, заставляя опуститься ниже. Антон Андреевич слушается. Вот ещё — он болтливый и шумный, но очень послушный и внимательный. Он даёт Арсению время после, хотя первым, что Арсений различает, когда посторгазменная дымка чуть рассеивается, это то, как Антона Андреевича потряхивает от возбуждения. — Хотите фокус покажу? — спрашивает Антон Андреевич и, не дожидаясь ответа, щёлкает пальцами — на живот Арсения шлёпается что-то ужасно холодное и противно-скользкое. — Ой, — говорит Антон Андреевич. — Надо было порепетировать. — Это… — слабым голосом спрашивает Арсений, — смазка? — Угу, — кивает Антон Андреевич и вытирает его живот уголком одеяла. — Немного не рассчитал, простите, был взволнован. Давайте по-другому. Перевернитесь. — Антон Андреевич, я даже не готовился, — говорит Арсений, но переворачивается. — Вы думаете, я только смазку колдовать умею? — фырчит Антон за его спиной. — Я только что увидел, что вы и её колдовать не умеете. В нормальных количествах. — Не-не, ща всё будет. — Антон Андреевич, меня это совсем не успокаивает, — он пытается подняться, но ладонь Антона ложится на его поясницу, а потом раздаётся ещё один щелчок, и Арсений испытывает самое странное ощущение в своей жизни. И сразу же понимает, что больше он его испытывать не хочет никогда. Хотя удобно. — А я говорил. — Мне не понра… — говорит Арсений, но тут его касаются пальцы — смазка на этот раз тёплая, и спорить больше не хочется. Антон Андреевич всё очень правильно про него понял, и когда поначалу осторожные и ласковые движения пальцев ускоряются, из Арсения вышибает все мысли и возражения. Он чуть ёрзает, разводя ноги шире, насколько позволяет растяжка (а она позволяет ему многое), — Антон Андреевич восхищённо выдыхает и толчки становятся глубже. Когда пальцы пропадают, Арсений довольно жалко скулит и почти уже этого не стыдится. — Щас-щас, — сбивчиво шепчет Антон. — Я тоже уже не могу. Он врёт. Арсений знает это ещё до того, как Антон проводит членом между его ягодиц, а затем осторожно толкается внутрь и стонет. Натяжение и давление удивительно точно попадают в то, как именно ему нравится, но этому Арсений уже не удивляется, смиренно признает, что, кажется, в Антоне Андреевиче ему нравится всё, почему то, как он трахается, должно стать исключением? — А я говорил, — Антон Андреевич ложится на него и просовывает руку под живот Арсения, обхватывает его член, — зря переживали. На вас пахать надо. Арсений был бы рад дать ему какой-то осмысленный ответ, но все силы уходят на то, чтобы просто регистрировать происходящее — поцелуи и укусы, которые Антон Андреевич оставляет на его плечах, его рваное и горячее дыхание на коже, прикосновения его пальцев, особенно когда он отпускает член Арсения и берётся за его бёдра, заставляя подняться и натягивая на себя всё сильнее и сильнее. Арсению кажется, что он больше не может, и Антон Андреевич тоже что-то такое и говорит, но они почему-то могут. Второй оргазм прошибает его гораздо хуже первого, на секунду даже кажется, что у него приступ невралгии. От этого становится немного смешно — последнее, что он ожидал получить по итогам всего этого отпуска, это лучший секс в своей жизни. Антон Андреевич ложится рядом, и его грудь тяжело и часто вздымается, и Арсений лениво целует его в мягкие расслабленные губы, и он так же лениво отвечает, и— И в этот момент в дверь начинают стучать. — Ну вот и всё, — шепчет Антон Андреевич и вскакивает. — Пизда. Бля-бля-бля, — он мечется по номеру, собирает с пола одежду, прижимает её к животу, растерянно оглядывается, и Арсений понимает, что он ищет книгу, и берёт её с тумбочки. — Это? — спрашивает он. — АРСЕНИЙ! — орёт кто-то за дверью голосом, подозрительно похожим на голос его матери. — Арсений, открой немедленно! Арсений! — Мне надо бежать, — Антон Андреевич выхватывает у него книгу и быстро целует, крепко, но коротко впечатываясь в губы. —- Простите. Он явно хочет сказать что-то ещё, но тут дверь начинает трещать, и Арсений может только прочитать (или придумать) невысказанное в его глазах. Он хочет видеть там обещание. Антон открывает окно нараспашку, оборачивается, чтобы подмигнуть ему, и выпрыгивает в ночную темноту. Арсений не пугается, потому что тот не падает, а просто исчезает с лёгким уже знакомым щелчком. У Антона Андреевича, наверное, один звук на всё волшебство, и не важно, смазка это или исчезновение в воздухе. Или телепортация. В общем, что бы это ни было, Арсений уверен, что он это умеет, и не боится. Но испытывает что-то близкое к страху, когда дверь в номер всё-таки поддаётся, распахивается с грохотом, и мамин голос сразу звучит ближе и громче: — ВОТ ТАК С РОДНОЙ МАТЕРЬЮ?! — кричит она и по тону и содержанию уже ясно, что накручивала она себя долго. — С классовым врагом?! Арсений берёт подушку и прячет в ней лицо: его улыбка маму только расстроит.

***

— Вы уверены? — спрашивает Антон Андреевич. Первые минут пятнадцать, пока Арсений целовал его у подъезда, говорить никто из них не мог, так что то, что за оставшиеся две минуты он умудрился спросить «Вы уверены?» по меньшей мере десять раз, наверное, отражает степень его волнения. Нет, Арсений волнуется тоже. Но гораздо больше ему хочется с этим поскорее покончить и перейти к той части их отношений, где Антон Андреевич появляется у него дома без страха немедленной дезинтеграции. Он включает свет в прихожей, но Антон тут же снова щёлкает выключателем. — Нет, вы уверены?! — шипит Антон Андреевич. — Он уверен! — рявкает мама из столовой. — Вот видите, — шепчет Арсений. — Я уверен. — Мне это всё не нравится, — жалуется Антон Андреевич, но позволяет включить свет. Ставит на комод коробку с тортом и недовольно оглядывает коридор — Арсений смотрит его глазами, и, наверное, то, что вся мамина квартира, начиная от входной двери, увешана фотографиями Арсения на сцене, может произвести на кого-то гнетущее впечатление. — Она точно вас не съест, — обещает Арсений. Антон Андреевич вздыхает и всовывает ноги в предложенные тапки. Мама не сознавалась долго: только твердила, что «этот твой Антон — самый ужасный человек, с которым только можно было спутаться», не поясняя ничего, но Арсений знал, что делать с её несговорчивостью. Он её игнорировал. Хватило одной недели, по истечении которой мама приехала к нему сама и без долгих вступлений рассказала всё. И про то, что она действительно была ведьмой и долго жалела, что никому из её детей не передался дар; и нехотя призналась, что Арсений и правда был нужен ей в Кисловодске не потому, что «совсем с матерью время не проводишь», а потому что ей был необходим ресурс, о котором ему и говорил Антон. Возможно, именно испытываемое ею чувство вины Арсению и помогло. Против Антона маму настраивало даже не то, что его наличие было маркером нетрадиционной ориентации сына, к этому она на удивление легко отнеслась и будто бы давно знала. Нет, Антон ей не нравился по причинам, которые Арсению казались совершенно безумными и идиотскими. Во-первых, сказала мама, он колдун. После череды изматывающих пустых диалогов («И что? — Как — что? Он колдун. — Но что это значит? — Это значит, что он тебе совершенно не подходит! — Но почему? — Потому что он колдун, Арсений!»), он всё-таки составил примерную картину мира, в котором жила его мать и, вероятно, Антон. В этой картине ведьмы и колдуны ненавидели друг друга в течение столетий и при любой удобной возможности старались друг другу навредить. Второй причиной как раз и было это самое вредительство — работа Антона заключалась в том, чтобы украсть у ковена матери какую-то книгу. Ведьм погубило высокомерие: они, конечно, сразу поняли, что Антон колдун, но кроме него в санатории были и другие колдуны, и все совершенно бестолковые, и серьёзно к ним никто и не думал относиться. Антон к тому же никаких попыток что-то сделать не предпринимал, по ночам, когда проводился ритуал, шлялся непонятно где, вид (опять-таки по мнению матери) имел идиотский, в общем, никто не ожидал, что у него получится. А у него получилось. Возникновение Антона Андреевича в жизни Арсения для его матери было подобно появлению новой примы-балерины. Арсений уже не раз видел, как у танцовщиц забирали партию, скажем, Лизы в «Тщетной предосторожности», а давали Симону. И некоторая тоска во взгляде, которую он видел у бывших прим, обнаруживалась теперь и в глазах матери, когда Арсений заговаривал об Антоне. Впрочем, особенно тосковать мама не собиралась, а потому в одну из ночей, когда Антон попытался залезть в окно Арсения — не в метафорическом смысле, а во вполне буквальном, — его отбросило так, что он отлетел и рухнул в Мойку. К счастью, зима выдалась тёплой, и та не замерзла. В другую — дверной проём загорелся, стоило Антону подняться на лестничную площадку. В третью — у Арсения из квартиры просто исчезли все горизонтальные поверхности и тогда же выяснилось, что в пределах арсеньевской жилплощади магия Антона не работала (они, конечно, занялись сексом у стены, но у Арсения потом очень болела поясница). Поэтому сегодня он настроен решительно. Он должен иметь право встречаться с кем захочет в своём собственном доме с достаточным количеством кроватей и диванов, а для этого ему надо, чтобы все вели себя прилично. — Мама, — говорит он, заходя в столовую. Антон безуспешно пытается спрятаться за его спиной. — Мама, это Антон. Андреевич. — Просто Антон, — смущённо бормочет тот. — Антон Андреевич, это моя мама, Татьяна Арсеньевна. Мама сидит за накрытым столом (накрывал его, конечно, Арсений) и упрямо смотрит в окно. За окном завывает метель. Арсению тоже хочется немного повыть. — Мам, — говорит он с усталым вздохом. — Добрый вечер, Антон, — цедит мама, не поворачивая головы. — Антон Андреевич принёс торт, — говорит Арсений и отодвигает для него стул. Антон садится и пытается съёжиться, но получается у него плохо, и Арсений гладит его по плечам, надеясь успокоить. — Сейчас подам. Антон смотрит на него умоляюще, но Арсений выходит. И правильно делает, потому что когда он возвращается (успев подумать, что в столовой сидят два человека, которые могли бы сервировать торт парой щелчков пальцами, а в итоге режет его, как дурак, он сам), то мама и Антон Андреевич вполне мирно разговаривают. Так, во всяком случае, кажется, если не вслушиваться. — …заключение в магической тюрьме сроком от пяти до десяти лет, — говорит мама. — Или кровная клятва. — С-судебная тяжба сроком от десяти лет за халатное отношение к ритуальной литературе? — говорит Антон, и голос его чуть подрагивает. — Мне типа стрёмно, конечно, но не надо, пожалуйста, думать, что я лох совсем. — Вы не лох, — вздыхает мама. — Вы хуже. — Вот именно, — улыбается Антон. — А кровь я вам и так принёс, — он достаёт из кармана худи фиалу с тёмной жидкостью. — Ровно столько, сколько должно хватить для заклинания допуска. Мама сжимает губы в знакомом Арсению выражении — это признание поражения. — Антон Андреевич? — зовёт Арсений, и они поворачиваются к нему оба. — Вы в порядке? — Всё норм, — Антон пожимает плечами. — Почему ты обращаешься к нему на «вы»? — одновременно с ним спрашивает мама. — Это молодежь теперь так общается? Или он тебя заставил? Или тебе такое нравится? — Нет-нет, что ты, — заверяет её Арсений. — Кому такое понравится. Антон втягивает щёки, явно чтобы не засмеяться.