Джет-ту холидэй

Если бы Антон писал любовные романы, то он бы обязательно начал историю как-то так: плеск, водная гладь расступается, потревоженная, и на поверхность выныривает Прекрасный Принц. Он откидывает волосы назад, совсем как в рекламе шампуня, хватается за поручни лестницы и упруго — о, да, упруго это слово для него, потому что всё в нём именно такое, — поднимается на деревянный пирс. Под изящными ступнями тут же возникает лужица стекающей с него воды, героиня смотрит на Прекрасного Принца и пытается понять, откуда лужица под ней. К счастью, любовных романов он не пишет, иначе все женщины мира, а также, весьма вероятно, и мужчины, отвернулись бы от него. Лужица. Прекрасный Принц, правда, действительно существует, — вот он, стоит на пирсе и вытирается полотенцем. А вместо героини и её лужицы есть Антон. У Антона стоит член. Ещё не так крепко, но, а, вот и всё, рано подумал. Прекрасный Принц сжимает шорты между ног, чтобы выжать воду, шорты очень короткие и маленькие, тут же облепляют все, что и так было неплохо облеплено, вода стекает по стройным мышечным бедрам, и член Антона пружинисто выпрямляется. Приходится переставить ноутбук с живота на пах, чтобы, наверное, получить рак яичек от облучения, но что такое рак яичек в сравнении с вечным позором. Прекрасный Принц заканчивает вытираться, и только Антон выдыхает, как он достает из сумки на лежаке бутылочку солнцезащитного крема и щедро выдавливает себе порцию на грудь. Антон сжимает губы и переводит взгляд на озеро за спиной Принца. Озеро гладкое и тихое, со всех сторон его уютно обнимает густо-зелёный летний лес, и этот вид абсолютно точно способен успокоить любого человека, если только этот человек не воображает прямо сейчас, как берёт Прекрасного Принца за бёдра и натягивает на свой член. Он смотрит снова, потому что, очевидно, созерцание природы не помогает. Принц заканчивает размазывать крем по груди и животу, переключается на плечи и шею, неловко пытается дотянуться до спины, замирает и вдруг оглядывается. Антон тоже замирает и на всякий случай перестает дышать. Мозг, который и так потерял первое место в порядке важности кровоснабжения, чувствует, что организм собрался умирать и посылает отчаянные сигналы во все доступные органы: мгновенно потеют ладони, встают дыбом волосы на затылке, в груди что-то сжимается (очевидно легкие), и Антон кашляет. Ну, как кашляет. Издаёт что-то среднее между лаем брехливой собаки и тоненьким подвыванием новорожденного волчонка, который толком ещё не научился выть. Антон до этого момента вообще думал, что он умеет выть. Но поди ж ты, когда возникла реальная потребность и даже, можно сказать, нужда немного повыть, он подвёл сам себя. Он понимает: Прекрасный Принц оглядывается в поисках того, кто намажет ему спину. Вот эту, мускулистую скульптурную светлую спину с россыпью родинок. На пирсе кроме них никого нет. Антон смотрит на него умоляюще. Он надеется, что мольба не так явственно читается в его взгляде, конечно, но не обманывается — Прекрасный Принц дураком не выглядит, он явно видит эту бегущую строку: “Я ещё и проглочу”. В следующую секунду Прекрасный Принц разбивает ему сердце. Он слегка подзакатывает глаза, и что это за глаза, прозрачнее воды в озере, голубее высокого валдайского неба, кривит красивые тонкие губы и отворачивается. Антон, конечно, тоже не дурак. Ему всё понятно. Он уже готов уткнуться в ноутбук, который носит, вообще-то, не только в канцерогенных целях, но ещё и вроде как использует для работы, но вдруг его щёку обжигает взгляд. Когда он вскидывается, Прекрасный Принц на него больше не смотрит — стоит лицом к озеру, восхитительной спиной, задницей, длинными ногами и… о чём Антон говорил? В общем, стоит к лесу и Антону задом и кое-как мажет спину. Пару минут Антон набирает тарабарщину, даже не пытаясь составлять осмысленные предложения, едва не зарабатывает косоглазие, потому что продолжает наблюдать за Прекрасным Принцем: тот надевает очки, стелет на лежак полотенце и ложится. Господи, за что человеку такие красивые ноги? Понятно же, что для того, чтобы на них смотрел Антон Шастун. — Антон, — говорит он. Быстро, чтобы не успеть остановить самого себя. Порыв правильный, он знает — с Прекрасным Принцем надо что-то делать, желательно, чтобы это что-то включало в себя закрытый номер и тюбик смазки. Ну и оскотинившееся у него сейчас выражение лица, наверное, думает Антон, и пытается придать лицу… что-то. Он не знает, что получилось, но Прекрасный Принц поворачивается, медленно опускает очки на нос — знает, сволочь, как хорош, — и смотрит на него. — М-угу, — говорит Прекрасный Принц. — А вы? — не отстаёт Антон. Принц вздыхает — в этом вздохе Антон различает ласкающие слух смирение и принятие. — Арсений, — говорит он. — Ни в коем случае, — вскидывает палец, — не Сеня. — А чего вы решили, что я собрался вас так называть? Я похож на того, кто звал бы вас Сеней? Он хочет добавить, что Прекрасный Принц выглядит на тот возраст, в котором его скорее стоит называть по имени отчеству — это его ничуть не портит, а скорее придает шарма. Антон такой шарм любит держать за шею, утыкать лицом в кровать и— Да что с ним такое? — Похожи, — коротко отвечает Прекрасный Принц Арсений и замолкает. Ха, не на того напал. — Я надеялся, вы скажете, что я похож на того, кто позвал бы вас на свидание. — И на это вы тоже похожи. — Но вообще, — внутри разгорается уже какой-то спортивный интерес: как долго он продержится до того, как Арсений рассмеётся или пошлёт его нахуй, и что случится с большей вероятностью? — Вообще я хотел сказать, что всегда называю людей так, как они представились. Я очень вежливый. — М-да? — Арсений приподнимает брови. — Пялиться это, по-вашему, тоже вежливо? — Все зависит, Арсений, от подбора слов. «Пялиться» — грубо и оскорбительно и для объекта, и для субъекта. Поэтому я бы выбрал другое слово, — он делает паузу, и Арсений, чтоб его, попадается. — Ну? — нетерпеливо уточняет он через несколько секунд. — «Любовался». Может даже «Глядел с восхищением». Как звучит, а? — А вы, я смотрю, поэт? — Почти. Я писатель, — довольно улыбается Антон. Зря он все-таки подумал, что дело гиблое, вот, Прекрасный Принц уже им интересуется. — Кое-что понимаю в словах. — Как удачно. Значит, поймёте следующие: мне неинтересно. Антон пару раз открывает и закрывает рот, но подходящий ответ так и не приходит ему в голову. Грубить ему и хочется (его чувства задеты), и не хочется (отказ Арсения почему-то не кажется совсем уж отказом, или это он ебанулся, а этот вариант никогда нельзя исключать), поэтому в итоге он не говорит ничего. Арсений тоже. Пирс заполняется. Антон выполз сюда после того, как безуспешно попытался уснуть, но так и не смог. В саму гостиницу — или как там она правильно называется, какой-то веллнесс-эко-спа-ретрит, — он заселился около двух, обед пропустил, но его всё равно покормили в уютной столовой непривычного вида: не знакомые ряды столов, а какие-то диванчики, креслица, плетёная мебель, всё очень экологичное, но не слишком удобное, когда в тебе два метра роста. Кое-как скрючившись на диване он доел тарелку борща, чтобы, разогнувшись, увидеть, что на веранде, которая опоясывала все здание, расположились нормальные столы со стульями. После этого он вернулся в номер и завалился в кровать — до Нижнего он добрался быстро, но часовой трансфер от аэропорта до веллнесс-эко-спа-ретрита его утомил. По всему вышло, что недостаточно, потому что уснуть не удалось, и Антон, переодевшись в шорты для плавания, взял ноут и пошел на пирс. И вот в эту-то сцену и вплыл Прекрасный Принц Арсений — распаренный после баньки, которых, как пояснили Антону при заселении, на территории было великое разнообразие, в белоснежном гостиничном халате, который он скинул, открыв тело мечты Антона (важное замечание — он хочет его не себе, а рядом с собой) и короткие нежно-голубые шорты на красивой заднице. Эпизод завершился провалом Антона, хотя он не хочет признавать, что полным, и теперь, действительно, самое время, чтобы на сцене появились другие герои. Группка девушек в количестве четырех штук, Антон сходу идентифицирует их как приблажных — две тёмненьких, две светленьких, все в спортивной форме, кто в леггинсах, кто в шортиках, выглядит как униформа этих… как их… клин гёрл эстетик. За ними идут два парня — один помоложе, весь обвешанный шнурками и ремнями: фотоаппарат побольше, фотоаппарат поменьше, телефон, кофр; второй постарше, и, рассмотрев его, Антон окончательно убеждается, что наблюдает приблажных. У мужика постарше длинные, до плеч волосы, заплетённые в дреды, множество браслетов на руках и бус на шее — так много, что они почти закрывают обнажённый сухой торс. Из одежды на нём вообще только шаровары, которые еле держатся на бедрах. Ноги босые, и он шлёпает ими по деревянным доскам пирса, а потом останавливается, выжидая, пока девушки не постелят коврики для йоги. Девушки смеряют Антона и Прекрасного Принца не очень довольными взглядами, но ничего не говорят, коврики расстилают и покорно усаживаются перед своим приблажным инструктором. Приблажный говорит что-то парню помоложе, машет руками и запрокидывает дредастую голову. Парень их оператор, догадывается Антон. А приблажный наверняка какой-то гуру. — Не хотите присоединиться? — спрашивает вдруг гуру, и Антон не сразу понимает, что он обращается к ним. — Самого главного глазами не увидишь. Зорко одно лишь… тело, — у Антона во рту становится как-то неприятно. — Он имеет в виду “Хватит пялиться”, — едва слышно, только для Антона, бормочет Арсений и поднимается. — Я с удовольствием, если можно. — Если с удовольствием, то конечно можно, — приблажный складывает руки в молитвенном жесте и склоняет голову. — Тела нам для того и даны. Варвара, дай мужчине коврик. Варвара — светленькая и приятно круглая, подает Арсению свернутый и утянутый лентой коврик, и тот раскладывает его рядом с ней. — А вы? Не просит ли ваша душа присоединиться к нашей практике? — с ленцой спрашивает гуру и смотрит на Антона. Антон тайно надеялся, что про него сейчас забудут, и он сможет посмотреть, как Прекрасный Принц выполняет асаны, но планам, похоже, не суждено сбыться. — Не просит, — очень серьезно отвечает он и поднимается. — Моя душа че-т запросила чего-то пожрать. Или это желудок? Я пойду, разберусь. Он уходит и ему слышится нежное фырканье за спиной. Но это, наверное, кто-нибудь из девушек, не стоит обманываться. Он действительно заказывает еду — в велнесс-ретрит-спа меню на удивление адекватное, без чипсов, конечно, но борщ и простые котлеты с пюре присутствуют. Антон подозревает, что все дело в хозяине этого места — Сереже Матвиенко. Они знакомы, пересекались пару раз на соответствующих тусовках, и Сережа сразу показался ему человеком, ценящим комфорт и уют, а что может быть комфортнее котлеток с пюрешкой. Сам ретрит небольшой, гостей на двадцать, но сейчас, в конце августа, их даже меньше, немногим больше десятка. Основное здание больше похоже на большой частный дом — три этажа, опоясывающее первый этаж крыльцо с резными столбиками, высокие окна, много дерева и света, — все это, в комплекте с камерностью, показалось Антону идеальной обстановкой для того, чтобы начать новую книгу. На территории, помимо нескольких раскиданных то тут, то там бань, есть отдельный домик, узенький, в два этажа, со своей баней и встроенными в крыльцо чанами для купания. Бронируя номер, Антон даже подумывал, не заказать ли его для себя одного, но бронь увели буквально на его глазах, а теперь он, получается, знал, кто это сделал — в домик заселилась группка приблажных йогов. После еды он лениво размышляет, не сходить ли в баню, но в итоге переползает в свой номер — он специально выбрал первый этаж, чтобы напрягаться по минимуму и не ходить по лестницам. Открывает окно, впускает уже прохладный вечерний воздух и заваливается на кровать, даже не делая вид, что сейчас будет что-то писать. Листает тиктоки до тех пор, пока его не вырубает. Это тоже, думает Антон на грани сна и яви, работа по подготовке к книге. Сначала мозг надо полностью очистить, чтобы там не осталось ни одной мысли. Выжженное поле, на котором затем прорастет новый текст. Сейчас, правда, над выжженным полем его сознания звучит тиктоковское “насинг битс э джет-ту-холидей энд райт нау ю кэн сейв фифти паундс пе песон”. Заснуть оно, впрочем, не мешает. * Просыпается он, когда в номере еще темно, но из-под штор просачивается пусть и синеватый, но уже совсем не ночной свет. Антон проверяет время — разблокированный телефон ослепляет и оглушает его громким “ХЭЙ УУУУУ ИЗ ЗЫС ИЛЛИГАЛ”, но потом все-таки показывает, что время еще раннее, начало шестого утра. Антон отбрасывает телефон, закрывает глаза и не шевелится. Сейчас он уснет обратно, вот сейчас и… — А он и был голый? — спрашивает какой-то подозрительно знакомый голос под окнами. — Ну вы думаете, я его раздел что ли? — отвечает второй, незнакомый. — Не знаю. Может, накинуть что, а то неудобно. — Человечек мертвый, какое ему уже дело, — снова вступает знакомый голос. Антон мысленно прикидывает, как этот голос говорит: “Спасибо, Клим Саныч, честно говоря, потраченного времени жаль”, но это ему не подходит. Потом он пробует “Сильное заявление. Проверять его я конечно не буду”, но и это не то. Голос, тем временем, продолжает: — Думаю, это демонстративный тип характера, поверьте мне, как эксперту. Антон подскакивает на кровати. Точно! Это ж Василий, как-его-там-блядь! Подкастер-трукраймер, психолог-хуелог и психиатр, и кто он там еще. У него что, под окнами съемки нового выпуска Обстоятельств?! Он встает, путается в одеяле, едва не падает, а к моменту, как он выпутывается, вступает третий голос, и его Антон тоже узнает. Это голос Прекрасного Принца. Принц говорит: — Но вдруг это что-то значит? — Так я и говорю, — со знакомым Антону по рилсам раздражением с ноткой заносчивости отвечает Василий. — Демонстративный тип характера. Это значит, он хотел, чтобы наблюдатель впечатлился. Антон натягивает спортивки и вываливается на балкон. Перед глазами предстает ужасная картина. Он как-то не подумал, увлекшись опознанием голосов, что именно эти голоса обсуждают, а ведь если бы хоть секундочку этому уделил, то сейчас бы, наверное, не так охуел. Его окна и небольшой балкон (по сути просто огороженная часть крыльца) выходят на задний двор ретрита. Двором, впрочем, это называть было преувеличением — тут была расчищенная полянка, пару грилей, кострище и один стол. С точки зрения Антона — разумно. Не хуй давать людям поводы собираться прям под окнами. Сразу за полянкой начинается лес — лиственные деревья поближе, а дальше уходящие ввысь ели. И вот на чем-то лиственном, не сразу у полянки, а чуть глубже в лес, висит голый мужчина. Перед ним, собравшись полукругом, стоят трое — его Арсений, в халате, из-под которого торчат нежно-розовые пижамные штаны; на самом деле, мать его, Василий Бейнарович, рилсы с которым Антон иногда смотрит, хотя до усрачки боится всех этих маньяков и кровищи, но Василий настолько популярен, что совсем избежать его в медиапространстве не получается; и какой-то невысокий на их фоне мужичок с очень короткой стрижкой и аккуратной бородкой. Они все удивленно оборачиваются на него, привлеченные шумом балконной двери. Арсений закатывает глаза. Василий прикладывает палец губам и таинственно улыбается. — Только тихо, — говорит невысокий мужичок. — Не хотелось бы всех постояльцев перебудить. Антон перемахивает через перила, спрыгивает на землю не очень ловко — колено начинает неприятно ныть, и, слегка прихрамывая, подходит ближе. Первичный ахуй сменяется странным спокойствием, и все происходящее начинает казаться не совсем реальным. Мужика прикрывает стоящее впереди дерево, но недостаточно, чтобы скрыть тот факт, что он действительно висит — толстая веревка обхватывает шею и теряется где-то в кроне дерева. А еще он голый. А еще Антон его знает. — Это ж этот! — он смотрит на Арсения. — Мы вчера видели?.. — Да, мы уже выяснили, кто это, успокойся, Эркюль Пуаро, — кисло отвечает Арсений. — Это Олег, он оператор йога-группы. Какое-то время они стоят и молча смотрят на повешенного, а потом невысокий мужичок делает шаг вперед, приподнимается на носочки и выдает: — А ему походу помогли. Повеситься в смысле. — А вы кто? — спрашивает Антон, одновременно с тем, как Арсений говорит: — Что-о-о? — и все поворачиваются к нему. Сообразив, что он случайно выдал чуть больше восторга, чем подходит ситуации, Арсений неловко закашливается. — Простите. Нервы. — А я врач, — отвечает мужичок. — Дмитрий Темурович Позов. Вы, кажется, вчера заехали? — Угу, Антон, — он пожимает протянутую ладонь. — Ну вот смотрите, Антон. И Арсений, если вам так уж интересно. Василия я не привлекаю, потому что, думаю, он это и сам уже заметил раньше меня. На шею смотрите. Видите, красные следы? — красные следы Антон и в самом деле видит. Они были уже, скорее темно-бордовые, и чем дольше он на них смотрит, тем темнее они ему кажутся, и он вдруг понимает, что это, наверное, от того, что кровь застоялась и больше не циркулирует, а не делает она этого потому, что… Блюет он под своим же балконом, хорошо хоть успевает отбежать. — Ничего-ничего, — говорит Дмитрий, когда он возвращается. Антон обнимает себя руками, потому что он в одних штанах, и теперь, от прохлады, да еще и, наверное, от стресса, его начинает потряхивать. — Слабак, — одними губами говорит Арсений за спиной врача. — Так вот, можно больше не смотреть, но я продолжу. Борозды на шее не соответствуют такому типу подвешивания. Слишком горизонтальные. От повешения они были бы такого же направления, как и веревка. Правильно говорю, Василий? — В целом, да, — пожимает плечами Василий. Вот уж кому никакая застоявшаяся кровь — во рту снова возникает вкус блевоты, — ни по чем. — Но я бы не спешил, конечно, с такими умозаключениями до полного осмотра тела. Мало ли, может, петля ослабла и провисла за время, что он тут висит. — Меня интересует другое, — Арсений подходит к дереву и кладет ладонь на ствол. — А как он туда залез? Как-то, — он запрокидывает голову, — высоковато. Антон всматривается — ветка, на которой повис мужик, действительно метрах в трех-четырех над землей, и добраться до нее сложно. Нет, Арсений, может, и добрался бы, он спортивный, но Олег — Антон окидывает взглядом голое тело, — Олег немножечко похож на Антона. Мягкий живот, довольно худые руки. Не толстый, но и не спортивный, такого сложно представить карабкающимся по довольно гладкому — ветки начинаются высоко — стволу. — Вы там осторожнее, — Василий останавливает Арсения, который примеривается к дереву, будто собирается на него залезть. — Это соответствующие люди будут осматривать, мало ли, там будет что интересное. Но замечание любопытное, согласен с вами. — Был бы какой-нибудь стул, было бы понятнее, — говорит Арсений и послушно отступает. — Вы что же, — своим специальным, более низким голосом говорит Василий, — вы что же подозреваете… убийство? — Слушайте, ну не при мужике-то наверное? — говорит Дмитрий. — А когда его, кстати, снимут? — Я известил Сергея Борисовича, — Дмитрий трет лоб. — Он уже полицию вызвал, так что, надеюсь, до пробуждения большинства гостей уложимся. Ну, хотя бы с тем, чтобы с дерева его снять. Антон вытаскивает пачку сигарет, предлагает всем присутствующим — соглашается только врач, Василий мягко качает головой, Арсений отвечает закатыванием глаз. — У вас такое уже бывало? — спрашивает Антон, когда они закуривают с видом на… да на пиздец, что тут еще скажешь. — Давай на ты, — предлагает Дмитрий и без паузы продолжает: — Ты ебанулся? Нет, конечно. Валдай это же не японский лес самоубийц. Наш максимум — бытовые травмы, да повышенное давление от того, что в бане долго сидят. Ну воды еще могут наглотаться. Но она обычно тут чистая, так, в сильную жару может зацвести пару раз. В общем, нет. — Да я просто спросил… — Прости, это я на нервах. Хотя видел его пару дней только, как они все с этой йогой заселились, но как-то не по себе. Ты его знал? — Не осо… — Я знал, — внезапно вклинивается в их разговор Василий. — Мы несколько раз работали вместе. Он классный оператор. И я, если честно, тоже заинтригован с профессиональной точки зрения… Ну, вы понимаете, а вдруг это действительно убийство, и я, как эксперт, в самом сердце событий. Такой сюжет. Но, — он вздыхает, — из-за того, что я знал Олега, я не могу полностью отдаться этому темному порыву своей души. Он, к сожалению, человек был депрессивный. С официальным диагнозом, насколько мне известно, получал лечение и все такое прочее. Так что, простите, Арсений, прости, — Василий шутливо гладит себя по груди, — моя любовь к работе, но с большой вероятностью это все-таки самоубийство. — И лучше бы, конечно, чтобы это так и было, — кивает Дмитрий. — К сожалению. Или к счастью, я хуй знает уже. — Чего это к счастью? — хмурится Арсений. — Потому что лучше, если он сам себя, чем если его кто-то. Потому что если это его кто-то… — он замолкает, и в повисшей мрачной тишине Антон догадывается, каким должно быть продолжение его фразы. Если это его кто-то, то этот кто-то до сих пор среди них. Растерянный, он оглядывает собравшихся, задерживается, конечно, на Арсении, но не потому что тот красивый (он красивый), а еще и потому, что у того пиздец какой недовольный хлебальник. Хлебальник морщится, дуется, а потом Арсений открывает рот и говорит: — И что? Просто так это все оставить? — Арс, — неожиданно ласково говорит Дмитрий. — Ну че ты залупаешься? Сережке проблем хочешь добавить? — Человек умер! — восклицает Арсений. Арс, мысленно повторяет Антон. Вот оно значит, что. Не Сеня, а Арс. В поле зрения попадают ноги мужика, и его снова мутит, но на этот раз иначе — в желудке ничего не осталось, и из Антона, кажется, пытается выйти желание заорать. Человек, вдруг понимает он, действительно умер. Приходит в себя он на земле, воняет нашатырем, и болит затылок, но это все ерунда, потому что рядом с ним, на коленях, стоит Арсений. Пояс халата у него ослаб, ворот распахнулся, открывая грудь в родинках и цепочку с тремя какими-то кулончиками. Антон, почти не соображая, тянет к ним руку. — Ну куда, — Арсений мягко отводит ее. — Нормально? — А ваши родители случайно не были вовлечены в неравномерное распределение богатств? — на одном вдохе говорит Антон. — Что? — Арсений часто-часто моргает, и какие же у него красивые и длинные ресницы. — Нет? Тогда откуда у них такая роскошь? Он не улыбается, нет, но его губы заметно напрягаются, будто бы чуть вытягиваются, и Антон понимает — он хочет улыбнуться. То, что потом Арсений встает и говорит: “И был не очень умный, а теперь совсем”, его не беспокоит. Это все равно один-ноль в пользу Антона. Дмитрий разгоняет их — говорит, полиция вот-вот должна приехать, и чем меньше тут будет народа, тем быстрее они справятся. За происходящим дальше Антон наблюдает из своего окна, спрятавшись за тюлем. Появляются менты с носилками и Сергей Борисович — тоже в халате, но то, что на Арсении и Антоне заканчивается выше колен, на нем смотрится как мантия профессора Дамблдора. Он молча наблюдает за тем, как мужика снимают с дерева, укладывают на носилки и накрывают тканью, а потом подзывает к себе самого внушительно выглядящего мента и о чем-то с ним переговаривается. Антон прикидывает, что бы он сделал на месте Сергей Борисовича. Наверняка бы дал на лапу — зачем ему такие новости о велнесс-ретрит-спа. Тут плохо будет выглядеть не только убийство, но и самоубийство: человек же приехал якобы оздоравливаться, медитировать и в баньку ходить, и вдруг повесился. Плохая реклама. Через несколько минут — он сверяется с часами, всего половина седьмого, — ничто больше не напоминает о произошедшем. Антон выходит на балкон и закуривает. Нихуя себе, конечно, первый день отдыха. С другой стороны, он хотел начать книгу, так что, может, это помощь от вселенной. Вселенная подкинула ему голого мужика на дереве. — …котя, да как же? Как же это? Это шутка такая? Васенька, скажи, что шутка, умоляю тебя, котик, пожалуйста! — к концу фразы женский голос переходит на фальцет. — Да тише ты! — отвечает мужчина, и Антон тут же понимает, что котик Васенька — это опять Василий Бейнарович. — Перебудишь всех. — Перебужу… Господи, Вася, так это получается он ночью… После всего, что было вчера… Боже, а я соврала нашим и не пошла с ними встречать рассвет, а сама к тебе, а он, получается… Что я наделала… — Настя, успокойся. Ничего ты не наделала. — Если бы я осталась… Если бы я не дала! А он ушел! Если бы я его остановила… — То он бы сделал это в другой день. Ты не можешь брать на себя всю вину на свете. — Но я, — всхлипывает женщина. — Но я же получается изменяла… А он, Вася-я-я!.. Вася, а вдруг он из-за этого?! Хлопает дверь, включается вода — наверное, Вася повел уже захлебывающуюся в истерике Настю умываться. Интересно, озадачивается Антон. Интересно, блядь! На бегу врезается в косяк балконной двери, падает на колени у кровати, открывает ноут. Пароль не получается ввести с первого раза, и Антон чуть не начинает записывать мысли в окошко ввода, но наконец все прогружается, и он беспорядочно, с ошибками, не заканчивая предложения, фиксирует только что пришедшее в голову. Потом возвращается на балкон — вдруг Настя и Василий вернулись в номер и продолжили обсуждение? Ждет с минуту-две, но вокруг тихо. Он уже почти решает уйти и вдруг видит, как на тропинке, ведущей от главного здания к домику, который заняли йоги, появляется девушка — худенькая блондинка в бежевом спортивном костюмчике. Она идет быстро и периодически прижимает руки к лицу, будто вытирает его. * Завтрака он еле дожидается. То есть, он бы мог пойти завтракать уже давно, начиная с семи утра, но ему не нужен завтрак. Ему нужен Арсений. Тот, возможно, уже позавтракал — хотя Антон сидит на диванчике у лестницы и внимательно оглядывает каждого, кто проходит мимо. Но все они не Арсений: персонал, малочисленные гости, ближе к восьми появляется группка йогинь — но без Насти и без своего гуру. Потом Василий Бейнарович, который сдержанно кивает Антону. И наконец на перефирии его зрения появляется что-то голубо-розовое, Антон вскидывает глаза и встречается взглядом с Арсением. На нем голубая майка и розовые спортивные штаны. Антон никогда не делает выводы об ориентации людей, исходя из того, как они одеваются, но… но не может же быть? — Арсений, — он встает. Арсений моментально закатывает глаза и ускоряется. — Арс, — пробует Антон. Ему нравится, как имя прокатывается на языке. Арсению вот, судя по тому, что он оборачивается и очень возмущенно смотрит на Антона, совсем не нравится, как оно прокатывается на его языке. — Для друзей, — на ходу бросает Арсений. — А мы с тобой не друзья. — Но мы уже перешли на ты, — Арсений выходит на крыльцо и садится за столик. Антон отодвигает стул напротив. — Прогресс. — Послушай… — Арсений делает паузу, будто вспоминает его имя, и Антон, конечно, не верит, но пауза затягивается, Арсений смотрит на него все озадаченнее, и становится немного больно. — Послушай, Антон, — он ставит локти на стол и подается вперед. — Во избежание дальнейших недоразумений: я тебя понял прекрасно. А ты меня, кажется, не очень. Меня не интересуют курортные романы. Тем более только по причине того, что у тебя на меня встал. Не краснеть, думает Антон. Не краснеть, что угодно, хоть заплакать, только не краснеть. Кажется, он краснеет. — Да э-э-э, с чего ты взял? — Антон-Антон, — Арсений качает головой. — Вроде тоже уже не мальчик. Давай не будем разыгрывать спектакль. Я тебе понравился, бывает, со многими бывает, но взаимности ждать не надо. Без обид? — Без обид, — Антон закусывает щеку изнутри и пожимает плечами. Во рту появляется металлический привкус, и вроде бы он все-таки не покраснел. Арсений очень внимательно его разглядывает — лицо впервые так близко, и пиздец Антону обидно, что это очень красивое лицо. Но он не тупой. — Я вообще к тебе не за этим. — Не за этим? — вскидывает брови Арсений. — Что, сегодня оставишь меня без идиотского подката? Антон тоже ставит локти на стол и подается вперед. Арсений, надо отдать ему должное, не шевелится, и вот между их носами (лучше сконцентрироваться на них, а не на губах) меньше десяти сантиметров. Антон заглядывает в ярко-голубые глаза и говорит доверительным шепотом: — Девушка трупа изменяла трупу с Василием Бейнаровичем. И блядский боже, от того, как у Арсения мгновенно расширяются зрачки и округляется рот, у Антона дергается член. А он серьезно настроился на… ну, он пока не придумал, на что именно, но общая линия партии теперь точно будет пропитана взаимоуважением и отсутствием подкатов. И стояков. — Во-первых, — тоже шепотом отвечает Арсений, и лучше бы он не шептал, потому что тихие нежные звуки скользят по коже Антона и стекают прямо в его штаны. — Не называй ее девушкой трупа. Во-вторых, как ты узнал? Антон пересказывает услышанное и жалеет, что услышанного было так мало, — Арсений слушает его жадно и внимательно, и этот момент хочется продлить. Он даже колеблется, не добавить ли пару деталей для живописности, но вспоминает, что у них тут все-таки человек умер, и не решается. — То есть Настя встречалась с Олегом, — задумчиво повторяет Арсений и смотрит куда-то Антону за спину. Антон оглядывается и видит там йогинь. — И с Василием, — поддакивает Антон, но тут к ним подходит официант. Приходится сделать заказ и дождаться, пока Арсений не выяснит, в каком из салатов больше клетчатки (Антону смутно приятно, что Арсений сучливый со всеми, значит, он не выделяет Антона как-то особенно). — И что думаешь? — А мне надо с тобой делиться? — удивляется Арсений. — Но я… — Антон опешивает от такой наглости. — Но я же поделился с тобой?.. — Господи, не смотри на меня так, будто я у щенка косточку отобрал, ладно-ладно! Я думаю, что здесь что-то нечисто. Вот то, что этот Василий говорил про демонстративность, меня как-то цепляет. Если бы Олег хотел, кхм, — он понижает голос, — сделать это, то я что-то слабо верю, что он бы выбрал такое место, да еще и разделся. Это странно. — Очень странно, — соглашается Антон. — Но если у них любовный треугольник, то это как будто сразу менее странно. — Менее. — Антон, — вздыхает Арсений. — Когда Шерлок Холмс говорил: “Элементарно, Ватсон”, Ватсон начинал с ним спорить и задавать уточняющие вопросы, а не соглашался сразу со всем. — Разве? А кто тогда говорил: “Но это невероятно, Холмс”? — Вот, уже лучше, — фыркает Арсений. У него нежная улыбка — в нем вообще много нежного, понимает Антон. Не только палитра нарядов, но и мягкие волны волос, изгиб темных ресниц, и еще, наверное, у него есть нежный взгляд — правда, вряд ли Антон его когда-либо увидит. — Так вот, это могло быть демонстративное повешение под окнами у возлюбленной. Антон хочет сказать: “Могло”, но осекается. — Могло, — все-таки говорит он и поднимает указательный палец. — Но, во-первых, табуретка, которой не было. Как он туда все-таки залез? А во-вторых, — он разгибает второй палец, — следы на шее. Приносят еду, и Антон моментально жалеет о своих словах. И нахуя он вспомнил про следы на шее сейчас? Лучше бы сначала поел. — Вот бы поговорить с этой Настей, — говорит Арсений после того, как официант уходит. — Чтобы что? Ты с ума сошел? А вдруг это она? — Угу, — он отпивает из бокала апельсиновый сок, — девушка. Убила мужика и затащила на дерево. — Тише, — шикает Антон. — Но и не Вася же. — А чего это не Вася? — Потому что Вася — трукраймер, — Антон снова наклоняется ниже и думает, что в следующий раз такие беседы надо проводить в более уединенной обстановке. Но кто знает, будет ли у него этот следующий раз вообще. — Если бы Вася захотел убить этого Олега, то с его опытом он бы сделал так, что никто бы и не подкопался. Да и тут, если честно, — еще тише говорит он, — ну объективно, до хера ж мест, чтобы спрятать тело. — До-о-оброе утро! — раздается откуда-то снизу из-под крыльца, и через секунду жилистые руки хватаются за перила, и гуру — снова полуголый, чтоб его, — подтягивается и нависает над их столиком. Худющий, но приятно мускулистый, не так приятно, оценивает Антон, как Арсений, но все-таки довольно эффектно. Он мельком мажет взглядом по Арсению, но задерживается, потому что Арсений подпирает щеку рукой и ласково смотрит на гуру. Антон только что думал, что никогда не увидит его нежный взгляд? Как он ошибался. Вот он. Нежнейший. Сироп. Патока. Мед. И все, блядь, для гуру. — Доброе утро, — говорит Арсений, и у Антона кофе идет в нос, а потом прокатывается обратно, по пути обдирая носоглотку. — Спали сегодня, великолепный мой? — Спал, — улыбается Арсений. — И великолепно. — Тогда уж ладно, прощу, что вы не пошли с нами. — Ну что вы, Александр… — Драгоценный, я же вам сказал, не надо Александров, просто Шу. Как шорох листьев от дуновения ветра — Ш-шу. Антон понимает, что смотрит на этот обмен репликами с открытым ртом, когда язык становится неприятно сухим. — Ах, Шу, — хихикает Арсений. — Мне было неудобно. Вы уж простите за прямоту, но платить я не собираюсь, а бесплатно пользоваться вашим, — он осматривает его голый торс, — вашим предложением я не могу. — А вот сегодня, прекрасноокий Арсений, вы бы не навязались. Мы должны были пойти впятером, а в итоге одна из моих феечек отказалась, плохо ей стало. Заняли бы ее место. А в итоге, что? — он перекидывает ногу через перила. — А в итоге продрыхли прекрасный миг единения с природой. — Ну я обязательно как-нибудь уединюсь еще с природой, честное слово. — Ловлю вас на нем, воздушный мой, — гуру грозит ему пальцем и, спрыгнув на крыльцо, идет к столику, за которым сидят йогини. — Что за взгляд, Ватсон? — смешливо спрашивает Арсений. Антон морщится. — Противный он. — Противный не противный, а полезный. Вот, например, мы подтвердили, что Настя действительно собиралась идти с ними встречать рассвет, но в последний момент передумала. — А это подозрительно, — кивает Антон. — А во сколько они ушли? Раз тебя звали, то во сколько? — В половину четвертого, кажется. Светать начинает где-то около пяти, а они хотели дойти до какого-то определенного места с красивым видом. — А в пять мужик уже висел. То есть, как минимум, это не йоги. Вряд ли бы они повесили мужика, а потом отправились встречать рассвет, — с сожалением заключает Антон. — Они вообще, — он оглядывается на них, — кажется, еще ничего не знают, раз только вернулись. Арсений задумчиво закусывает губу и хмурится. — И ты сказал, что Настя, получается, провела ночь у Василия, — он вздыхает. — Но если они были вместе, а йоги ушли на практику, то, выходит, бедный Олег остался один и пошел, и… — Антону кажется, что сожаление на его лице вовсе не связано с тем, что Олег умер, и это чуточку пугает и веселит одновременно. Арсению действительно хочется что-то расследовать. Поэтому он говорит: — Но это если ты им всем веришь. Благодарность, с которой загораются его глаза, Антон решает принять исключительно на свой счет. * Он пытается пристать к Арсению и после завтрака, но тот ловко ускользает: говорит, что у него сеанс массажа, а массаж, конечно же, только по записи, а Антон, конечно же, в рот ебал записываться туда, где чужие люди будут трогать его руками. Нет, если бы можно было так записаться к Арсению… Вместо массажа он отправляется на прогулку вдоль озера, и мысли вяло, но однозначно текут в сторону произошедшего. Если хорошо раскрутить идею, то может получиться недурной детектив. Но Антон бы, наверное, не устраивал весь этот цирк с демонстративным повешением — он бы скинул тело в воду. С другой стороны, демонстративное повешение как будто бы сложнее распутать, потому что он никак не может придумать кому, а главное, как говорится, нахуя, надо было это делать. Но проблема Антона в том, что ему очень нравится Арсений, а этому Арсению очень хочется, чтобы это был какой-нибудь детектив. Стоит, конечно, немного осадить себя, потому что как автор детективов, Антон может легко придумать сюжет. Нет, ладно, если честно, не может он легко придумать сюжет, решает Антон, останавливается у кромки воды и начинает раздеваться. Он бы Олега утопил, чтобы тело всплыло через сколько там всплывают тела. В любом случае, как минимум тогда, когда все нынешние отдыхающие разъедутся. Или с озерами это не так работает? Нет, это в море Олега бы прибило, наверное, к берегу. А в реке унесло течением подальше. В озере должно быть достаточно привязать что-нибудь тяжелое к телу и сбросить — хотя бы с пирса, там сразу глубоко. Это не лучшие мысли, чтобы заходить в воду, поэтому Антон перестает их думать. Озеро прохладное, но день жаркий, и прохлада приятно ласкает тело и мочит отросшие волосы. Антон заныривает, проплывает несколько метров под водой, старательно не думая о том, что, может, кто-нибудь другой уже додумался похоронить своего не-Олега где-нибудь здесь. Нет, лучше он подумает, как еще он может заинтересовать Арсения. Потому что ему кажется, что дело не в том, что он Арсению не нравится, а в том, что тот, как взрослый мужик просто решил, что Антона интересует какой-нибудь разовый секс. Ну или многоразовый, но только в рамках отдыха. Секс с Арсением Антона невероятно интересует, но дело же не только в этом. Его влечет к Арсению целиком, не меньше секса ему хочется узнать, как Арсений смеется, хочется слушать, как он говорит — не так важно что, хочет говорить о преступлениях, пусть, Антон готов поддакивать, — да просто хочется на Арсения смотреть. Вот он не видел его чуть меньше часа, а уже чувствует нехватку прекрасного. Антон не дурак (хотя Арсению он, наверное, таким кажется), и несмотря на огромное желание ходить за ним по всей территории ретрита и даже записаться на массаж, понимает, что чрезмерная назойливость только оттолкнет. Поэтому наплававшись, он специально долго сидит на песчаном берегу, старательно думает о будущей книге и прощает себя за то, что мысли эти буквально состоят из слов “будущая”, “книга” и междометий вроде “ух, бля”. Дальше он делает то, зачем и приехал: спит до обеда, обедает (Арсения нигде не видно), снова спит, потом открывает ноут, чтобы пособирать фактуру для книги (просто листает пинтерест) и засыпает опять. Мужественно отдирает себя от кровати, чтобы прогуляться, но в конце концов на балконе тоже свежий воздух, поэтому он переходит на балкон, где продолжает поиск фактуры (просмотр кейсов маньяков в Нижегородской области, их подозрительно много). С балкона видит, как Арсений куда-то идет в этих своих коротеньких розовых шортах. Ждет, когда Арсений вернется, то есть, конечно, продолжает собирать фактуру (пытается найти Арсения в соцсетях, но понимает, что он ничего не знает о нем, кроме имени). Арсений возвращается уже в халатике и с полотенцем на голове, наверное, ходил в баню. Тут Антон вспоминает, что Арсений знаком с Сережей, владельцем ретрита, находит соцсети Сережи, случайно ставит лайк на его фотке с какой-то девушкой, пугается и блокирует Сережу от греха подальше. Нет, все-таки пока что его единственный способ сблизиться с Арсением, это потакать его желанию видеть во всем знаки. Более того, надо пойти дальше — найти эти знаки самому, ведь сегодня утром так удачно вышло, что ему было о чем поговорить с Арсением, и тот ему даже улыбнулся. Эта мысль достойна того, чтобы быть записаной, и Антон вносит в документ с наметками к будущему тексту: “Детектив расследует дело, чтобы понравиться женщине”. Больше за весь день он туда ничего не напишет. * Настя выходит поздно. Это не детский лагерь и никакого официального отбоя не существует, но для поддержания велнесс-спа-ретрит атмосферы по вечерам здесь тихо и спокойно, никаких развлечений и шума, и спать, как успел заметить Антон, все расходятся рано. Он никуда расходиться не собирается, потому что дрых весь день. И вот он стоит на балкончике, курит с видом на место, где недавно висел Олег, и видит, как Настя выходит из домика йогов, в котором уже давно не горит свет, и быстро идет по тропинке. Антон тушит сигарету и возвращается в комнату, чтобы накинуть толстовку. За Настей, конечно, надо проследить, потому что только она сейчас видится ему самым полезным источником информации — бывшая девушка Олега, которая изменяла ему с Васей. Поэтому Антон решительно выходит из номера и еще более решительно заходит обратно. Потому что в конце коридора видит Настю. Ругает себя за то, что испугался, приоткрывает дверь: Настя поднимается по лестнице, наверное, опять к Василию. Антон медленно отступает к балкону в надежде, что снова услышит что-то интересное, но то ли они не разговаривают, то ли у них закрыта балконная дверь. Это, скорее всего, облом, но Антон решает выйти из корпуса и покурить у главного входа. Ночи здесь густые и синие, кажется, что если выставить руку, то можно пощупать эту летнюю валдайскую темноту. Антон садится на лавочку в дальнем конце крыльца: если не поворачиваться, то его, наверное, и не заметишь, а вот ему выход прекрасно видно. Быстро становится скучно — и покурить нельзя, и телефон не достанешь, любой свет привлечет внимание к его темному углу. В момент, когда Антон почти смиряется с тем, что Настя просто пришла к Василию, она выходит на крыльцо. По сторонам не смотрит, сбегает по ступенькам и направляется по дорожке к озеру. Антон выжидает пару минут, чтобы последовать за ней, и только собирается встать, как входные двери снова открываются и на улицу выскальзывает еще один человек. Арсений. Весь в черном и очень узком — какие-то леггинсы и обтягивающая тонкая курточка, — явно вырядился для слежки, понимает Антон, он идет в ту же сторону, где только что скрылась Настя, но при этом держится ближе к деревьям и кустарникам, а потом и вовсе исчезает в их тени. А, бля, вспоминает Антон. Ему же тоже туда надо. И то, что Арсений пришел к тому же выводу, — надо следить за Настей, — ему только на руку. Они теперь не Шерлок Холмс и доктор Ватсон, а более равноправные партнеры! Например, прикидывает Антон, сворачивая в кусты и чуть пригибаясь, например, они как Железный человек и Доктор Стрендж: просчитали все варианты реальности, поняли, что надо присмотреться к Насте, и вот сейчас… Когда в просвете между деревьями становится видно озеро, пирс и шагающую по нему тонкую женскую фигурку, Антон ускоряется. Непонятно, где Арсений, но если тот заблудился в этой небольшой полоске леса, то сейчас будет критически важно, чтобы Антон рассмотрел в подробностях, зачем Настя поперлась на пирс. От следующей мысли его прошибает холодный пот. Неужели Настя, расстроенная смертью Олега, тоже решила… И в озере же, как и думал сегодня Антон, гораздо эффективнее. Он ускоряется, получает веткой по лицу, кожа вспыхивает, будто от ожога, какой же ебанизм! Следить за ней! А вдруг она сейчас— Антон спотыкается об какую-то корягу и падает, не добежав буквально пары метров до выхода к берегу. — Блядь, — сдавленно говорит коряга. Но Антону пока что не до внезапно ожившего дерева, он вскидывает голову и видит, как Настя забрасывает что-то в воду — что-то небольшое, похожее на кошелек. Нет, соображает он, пока образ не окончательно стирается из головы, это не кошелек. Это телефон. Сама она сбрасываться, к счастью, не собирается, разворачивается и уходит с пирса, и Антон, наконец, обращает внимание на свое физическое положение в пространстве. Положение это неожиданно удобное — он лежит на чем-то, местами мягком, особенно, что приятно, мягком и пружинистом прямо под его членом, и, господи, это задница. — Что ты здесь делаешь? — недовольно говорит коряга с упругой задницей и оказывается Арсением. Вставать с него Антон, конечно, не собирается. Стоило бы, наверное, Арсению вряд ли удобно и приятно, но как же удобно и приятно Антону. От Арсения вкусно пахнет, а его наряд для слежки такой облегающий, что чувствуется каждый изгиб, каждая выпуклость и впуклость, и о, с каким удовольствием бы Антон сейчас уткнулся губами в эту шею, провел бы руками по бокам, двинул бедрами, притираясь ближе, и… — Слезь. С меня. — Я здесь делаю то же, что и ты, — отвечает Антон и послушно, но с сожалением, скатывается с него. — Слежу за Настей. — А ты, прости, конечно, Антон, но нахуй ты вдруг побежал? — он встает и отряхивает костюм. Антон пару мгновений смотрит на высокое длинное тело над собой — леггинсы плотно обтягивают стройные ноги, а потом тоже поднимается. — Я подумал, она собралась утопиться, и… ты куда? — Куда? — Арсений бросает на него взгляд через плечо. — Ты же тоже видел, что она туда что-то выбросила? — Телефон. Но ты же не… Но он же?.. — он продолжает бормотать что-то несогласное, пока они не доходят до пирса, где Арсений оборачивается и говорит: — Если это айфон, то он еще может включиться. Если, конечно, побыстрее достать. — Но ведь темно? И холодно? Хуй ты чего найдешь же! — доски скрипят под их ногами, Арсений начинает на ходу раздеваться, и Антону немножечко меньше хочется спорить, но ради приличия он продолжает: — Давай утром сходим. — Утром, когда все это увидят? И Настя, и убийца? Хотя это еще, — он скидывает куртку на лежак, и Антон садится и сжимает тонкую ткань в пальцах. — Это еще неизвестно, вдруг Настя и есть убийца. И до утра телефон точно там сдохнет. Он остается в одних трусах — белые боксеры, Антон прикрывает глаза, чтобы не смотреть, потому что это простое белье выглядит на Арсении почти как Кельвин Кляйн на том мужике из “Медведя”, то есть — ужасно сексуально. — Замерзнешь, — вздыхает он. — Ты меня… — начинает Арсений, и Антон, почуяв флирт, как акула в воде — кровь, так резко поднимает голову, что шее становится больно. — Ничего. — Я согрею, — подсказывает Антон. — Без проблем. — Я не это хотел сказать. — Ты совершенно точно именно это и хотел сказать. Что еще можно сказать в этой ситуации? — Я знаю. Можно сказать: иди нахуй, — говорит Арсений и ныряет рыбкой. Входит в воду почти бесшумно — тихий всплеск, круги расходятся по воде. Антон поднимает его леггинсы, кладет их на лежак, а сам пересаживается на край пирса. От озера веет холодом, вода, наверное, если не такой же температуры, как воздух, то едва ли теплее. Хуйню, конечно, Арсений затеял. Он выныривает — на фоне черной толщи воды кожа кажется абсолютно белой, мокрые волосы Арсения из каштановых окрашиваются в угольные, и все это очень красиво, только у Антона сочувственно сжимается все внутри, потому что Арсений говорит: — П-пиздец холодно. Тебе тоже показалось, что она его закинула куда-то сюда? — Да. Не прям у пирса, а вот где-то, где ты сейчас, может, немного правее поискать. Невидно ж ни хрена? — Ни хрена, — соглашается Арсений и плывет к месту, которое указал Антон. — Но дно илистое, нащупать телефон можно, — и ныряет снова. Антон провожает исчезающие в воде пятки и думает: он не только плавать в холодной воде, он еще и трогать противное илистое дно готов ради всего этого. Он ожидал большей брезгливости от человека, который носит такие нежные цвета и пахнет Том Фордом. Но Арсений продолжает — всплывает, чтобы набрать воздух, ныряет снова, и еще, и еще, и Антон понимает, что ничего он не найдет. Надо прекращать, он встает на ноги, чтобы сказать Арсению “хватит”, но тот выныривает и вскидывает руку. В руке зажат телефон, а запястье оплетает его шнурок. Когда он вылезает из воды, то поскальзывается от того, как сильно его трясёт. Кутается в свою куртку, которая тут же становится мокрой, и Антон снимает толстовку и накидывает на его плечи. Шутить про “давай согрею” уже не хочется, потому что Арсений выглядит очень несчастным — губы у него синеватые, а зубы громко стучат, и Антон просто забирает телефон, суёт его в карман штанов, и они идут к отелю. — Н-н-над-д-до в-в-в-в р-рис по-по-положить, — выстукивает Арсений. — Бля, — Антон чешет затылок. — Где мы его найдём, это раз, а два — у меня аллергия на рис. — Д-да-дай с-с-сюд-да, — говорит Арсений и из-под Антоновой толстовки высовывается трясущаяся рука. — Т-т-те-лефон. У меня н-нет ал-лергии н-на… — Да я понял, не договаривай, язык прокусишь, — прерывает его Антон и отдаёт телефон, а потом открывает входную дверь и пропускает Арсения в тепло гостиницы. Тот подходит к лестнице, но вдруг останавливается. — И ч-ч-т-то, — говорит он, оборачиваясь, — д-да-даже н-не по-по-шут-тишь про то, чт-т-то м-мой яз-зык… — Ещё пригодится, — подхватывает Антон со смешком. — Понял тебя, Арсений, ты окончательно околел, походу. Иди, грейся. Арсений фыркает в ответ и скрывается на втором этаже. Антон ещё какое-то время стоит у лестницы, пока не дожидается хлопка двери номера. Шутку он его хотел услышать, ну надо же. А говорил, неинтересно. * На следующее утро Арсений находит его сам. Антон снова валяется на пирсе с ноутбуком — ему всё кажется, что это неплохое место для того, чтобы что-то написать. Сразу после завтрака здесь пусто: для купания ещё недостаточно тепло. Завязка, решает Антон, может быть похожа на одну компьютерную игру — там тоже всё началось с повешенного мужика. Закончилось, правда, полной наркоманией, но он так делать не будет. Он придумает, что мужика повесил… адепт культа. Портрет пришёл мгновенно, и только набросав его в документе, Антон понял, что очень точно описал гуру. Ну, ничего, сколько таких пришибленных, как он. Чтобы никто не догадался, можно убрать дреды и оставить длинные спутанные волосы, например, до лопаток! Очень довольный придуманным злодеем, Антон снова уставился на озеро. Мысли заворочались медленно, будто белые медведи в зоопарке на тридцатиградусной жаре. Адепт культа повесил бы мужика, потому что это идеальное положение тела в пространстве — между небом и землёй. Или потому что он хотел украсить свое особое жертвенное дерево? Как новогоднюю елку, только вместо игрушек — мужики. Спустя еще несколько ебанутых идей (но хочешь думать как преступник — становись ебанутым), Антон приходит к выводу, что детектив-то он как-нибудь придумает, ну, возможно, не прямо сейчас, но придумает, а вот их реальный мужик всё-таки повесился от несчастной любви. Самое простое объяснение обычно самое правильное. — А вот скажи, Антон, — раздаётся над его головой. Антон задирает голову, и это, конечно же, Арсений. В лёгкой розовой рубашке, — кто вообще на отдыхе носит рубашки, их же надо гладить? — светлых широких брюках и голубых очках, он больше подходит какому-нибудь Санторини, чем деревне Короцко, Новгородской области. Но он тут, и как Антон не может не думать, что это исключительно для него такой шанс? — Привет, — щурится Антон. Арсений садится на соседний лежак и смотрит на него, склонив голову на бок. — Скажи, — продолжает он, — а у тебя есть что-то кроме этого спортивного костюма? Не стоит, конечно, забывать, что очень вероятно это вовсе не шанс потрахаться с Арсением, а шанс быть униженным им. — Что не так с моим спортивным костюмом? — Антон разглаживает складки и шуршит курткой. — Это тренировочный костюм Реал Мадрида. Настоящий, — обиженно добавляет он. — Я не говорю, что ты его купил на Садоводе. Мне просто интересно. — Ты, между прочим, вчера ушёл в моей толстовке, — напоминает Антон. — То есть кроме спортивного костюма у тебя есть… спортивный костюм. Я правильно тебя понял? За толстовку спасибо, я её верну. Хотел за завтраком, но не увидел тебя. У Антона под ребрами будто включается обогреватель. — Нашел рис? — спрашивает он. — Да. Пишут, что телефон может выдержать под водой до получаса, но мне кажется, он ровно столько там и пролежал, пока мы его не достали. Не знаю, включится ли теперь. Зачем, как ты думаешь, она его выбросила? — Для этого надо понять, чей это телефон. — Олега? — удивляется Арсений. — Чей же ещё? — Не, — Антон тоже садится и его колени утыкаются в колени Арсения. Тот не отодвигается. — Она забрала его из номера Василия. Вчера специально ходила же. — Сам ты “не”, — передразнивает Арсений. — Она могла принести его с собой, по пути просто зайти к Василию поговорить о чём-то. Но в целом ты прав. Это мог быть и ее телефон, и Олега, и Василия даже. — Или этого, пришибленного, — говорит Антон, вспоминая о своем адепте культа. — А Саша тут при чем? Саша, мысленно повторяет Антон. Для такого маленького ретрита у них слишком высокая концентрация геев, что это вообще — три человека из примерно тридцати? — Десять процентов, — бормочет Антон, вспоминая, что примерно так и должно быть статистически, и собралось, получается, правильное количество геев. — Что? — Ничего, — вздыхает он. — Просто он кажется мне подозрительным. — Да его вообще тут не было, когда всё произошло, ты забыл? У них была рассветная практика, — Антону на это ответить нечего, ему просто смутно не нравится гуру, а говорить об этом Арсению не хочется. — Ладно, — тот проверяет время, — у меня чаепитие в бане. — Зачем? — Зачем? — Арсений встает. — Правильнее спросить: зачем ты сюда приехал? В определённые часы в банях проводятся чайные церемонии, я вчера пропустил время, а сегодня вот, в одиннадцать, как раз пойду. — А можно… — Антон закрывает ноутбук. — Можно? — тянет он. — Да пошли уже, — усмехается Арсений. Антон никогда ещё так быстро не переодевался, как сегодня — он залетает к себе, скидывает одежду, надевает халат и оказывается у главного входа даже раньше Арсения. Чайная церемония, мысленно повторяет он. Кто вообще пьёт в бане? Там же и так жарко. Или это церемония с айс-ти? — А чай холодный? — спрашивает он, как только Арсений спускается. Арсений очень медленно моргает, возможно даже не моргает вовсе, а просто закрывает глаза на несколько секунд. И ничего не говорит. Чай оказывается не холодный, но к моменту, как он появляется, Антону уже всё равно. В бане — один из одинаковых деревянных срубов, разбросанных по всей территории, — всего три помещения: предбанник, душевая и сама парилка. Людей немного, но больше, чем Антон ожидал — одна из йогинь, тёмненькая и большеглазая, какая-то возрастная семейная пара и сам банщик. Не то чтобы Антон думал, что они с Арсением будут одни, но ведь они бы могли быть одни. Но хуже присутствия других людей оказывается то, что перед чаем необходимо париться. Банщик — молодой паренек крепкого вида, — хищно оглядывает Антона и Арсения и говорит, что двухметровых мужиков он парить умеет и любит. — Вас, — добавляет, — надо очень хорошо побить, чтобы кровь прогнать по всей этой длине. Когда он хлещет Антона, то в какой-то момент приходится закусить губу, чтобы не заныть: веник проходится жёстко и хлёстко, и хотя и оставляет после приятное ощущение, но сам момент соприкосновения Антону не нравится. Но он мужественно терпит — ныть при Арсении не хочется. К счастью, из-за того, что они тут не одни, банщик отстает от него довольно скоро, и можно сесть, поправить сползшее полотенце и вытянуть ноги. В бане, на самом-то деле, довольно неплохо: она скорее сухая, и сухой жар переносить легче. Насыщенно пахнет цветами — засушенные букеты развешаны над потолком, — и после избиения веником в теле разливается благостная нега. Благостная нега, мысленно повторяет Антон. Редкое для него сочетание, у него обычно всё зажатое или напряжённое — шея, плечи, в последнее время из-за Арсения ещё и член. И только он об этом думает, как с полки где-то справа раздается стон. — Хорошо-о, — на выдохе произносит Арсений, и Антон обречённо прячет лицо в ладонях. — Вот там ещё раз. О-о-о, да. Ничего такого, думает Антон. Ему уже тридцать четыре года, а не четырнадцать, чтобы его такое вообще возбуждало. В его возрасте возбуждение в бане это вообще уже опасно для здоровья. Можно представить, что Арсений стонет от боли — вот опять, — так сразу в душе поселяется какое-то сочувствие. Чтобы отвлечься, он смотрит на йогиню, которая сидит на полке перед ним. Она очень худенькая и хорошенькая, но выглядит несчастной — опущенные уголки губ, взгляд в никуда. Йогиня поправляет полотенце, замечает, что Антон на неё смотрит, и недовольно морщится. Знала бы она, что он тут вообще не по её душу и посмотреть на женщину помогает ему успокоиться, вряд ли бы плохо о нем подумала. Но она думает — кривится, вжимается в стену спиной. Он уже готов расстроиться — может, он просто никому нахуй не нравится? ни мужчинам, ни женщинам, ни Арсению, но все начинают пересаживаться для самой чайной церемонии, и на него падает Арсений. Упирается руками в его плечи, лицо Антона утыкается куда-то в солнечное сплетение — под губами влажно и на вкус как трава. — Как скользко-о-о, — без малейшего сожаления тянет Арсений, медленно отстраняясь. Полотенце чуть сползает с его бедёр и держится непонятно на чем, и Антон зачем-то смотрит на очертания его члена под белой тканью, и во рту моментально становится суше. — Как себя чувствуешь? — спрашивает он и садится рядом. Банщик начинает рассказывать о составе чая, расставляет на низком столике пиалки для всех гостей, обдаёт их кипятком. Пожилая пара довольно охает, интересуется, где собирали травы для сбора, йогиня продолжает смотреть в стену, и никто, совсем никто не замечает, что бедро Арсения прижалось к бедру Антона. — Арсений, — тихо говорит Антон. — Ты это зачем? — Беспокоюсь о твоем самочувствии. Мне показалось, что человек у которого один, ну хорошо, два спортивных костюма, редко ходит в бани и сауны, и такой температурный режим мог плохо на тебе сказаться. От влажности его ресницы слиплись в тёмные стрелочки, и он смотрит из-под них на Антона — хитро и смешливо. Банщик подает пиалки, и приходится отвернуться от Арсения. Он собирается выяснить, что это было, а еще лучше — как-то это продолжить, сразу после бани, но когда они выходят, то сразу слышат чей-то плач. Антону сначала кажется, что плачет ребёнок, но он вспоминает, что с детьми сюда не пускают в принципе, что было одним из критериев его выбора. Арсений оглядывается и кивком головы указывает на беседку неподалеку. Там сидит йогиня, с которой они только что были в бане и, закрыв лицо руками, ревёт — худенькие плечи сотрясаются, а на макушке подпрыгивает пучок из ещё мокрых волос. — Что? — шепотом говорит Антон, но уже в спину Арсения — тот решительным шагом направляется к беседке. — Прости, — сочувствующим тоном говорит Арсений, — у тебя что-то случилось? Я могу помочь? — Нет, — сквозь слёзы отвечает йогиня и только потом отнимает руки от лица. — А, это ты, Арс. Вот всем можно называть его Арсом, возмущенно думает Антон и неловко останавливается у входа в беседку. Йогиня замечает его и смотрит опять недовольно. — Он со мной, — мягко говорит Арсений. — Так чего ты, Оля? Что случилось? — Да я из-за этого, — она всхлипывает и вытирает нос рукавом ветровки. — Повесившегося, — и снова начинает рыдать. — Какой у-у-у-у-ужас. — Ну-ну, Оленька, — Арсений осторожно подсаживается ближе, — я понимаю. Но хорошо же, что вы его хотя бы не увидели. Следующий всхлип Оли похож на звук, с которым белуха выплевывает воду. Антон смутно помнит его, потому что в дельфинарии он был классе в шестом, но сейчас уверен — это оно. В крайнем случае — слон выливает воду из хобота. — Я думала, я еду на приятный отдых, — скороговоркой выпаливает она и снова переходит на вой. Антон бы уже давно отстал от человека, может, сходил бы, принес воды или проводил бы до номера, но Арсений — не Антон. Он, оказывается, и илистое дно готов руками трогать, и спрашивать у ревущей девушки: — А что у вас, тяжело стало в компании? — Да кошмар какой-то. Оператора нет, снимать некому, девочки ревут. Настя, понятно, вообще-е-е-е, — она шмыгает носом, но получается какое-то всхрюкивание, — Шу на всех срывается и орет. А у нас, между прочим, сегодня ритуал. Я к нему полгода готовилась, а Настя из-за этого всего отказывается теперь. А мне что делать?! — почти кричит Оля и снова начинает плакать. У Антона закрадывается подозрение, что куда больше Оля плачет из-за угрозы срыва ритуала, чем из-за трупа, который она даже не видела. — Но Шу же его не отменяет, — мягко говорит Арсений. — Отменит, если до вечера не найдем еще одного человека! Ой, — она выпрямляется и перестает всхлипывать, и слезы просто текут по покрасневшему лицу. — Ой, Арс, а может, ты… Арс, а может, ты. Ну пожалуйста, Арс. — Но вы же к этому ритуалу готовились. — Да это мы так, неважно, можно и без подготовки, вон, Олеська вообще месяц только с нами занимается. Арс, ну пожалуйста-пожалуйста, — она хватает его за руки. — Ты вон, спортивный, в йоге разбираешься, у тебя получится. Да там и получаться нечему! Арс, очень-очень надо. — Ну если Саша меня попросит… — Я у него спрошу! Шу сам переживает, что ритуал не получится, он только обрадуется. Ты только соглашайся. Так, — Ольга достает свой телефон, — давай мне свой номер. Я у Шу все разузнаю и напишу тебе, — Арсений послушно вбивает номер — вот так, очевидно, это просто делается, мрачно думает Антон, может, тоже порыдать? — Оль, я все еще не уверен, что… — Я уверена. Тебе понравится, там ничего такого сложного, не переживай. Спасибо, ух, — она вытирает под глазами и встает. — Наревелась, полегчало. Все, на связи! — и выпархивает из беседки, по пути толкнув Антона плечом. — Прежде чем ты откажешься, — начинает Антон, проводив ее взглядом, — хочу тебе сказать, что с ними всеми что-то не так. — Очень не так, — соглашается Арсений. — Они все немного, — он крутит пальцем у виска и свистит. — И не только это. Олег все-таки был их оператором, и если тебе уж так хочется считать, что это не самоубийство, то надо учитывать всех, с кем он общался. Вдруг он, например, снял Александра не в том ракурсе? Или за каким-нибудь недостаточно возвышенным занятием? И всё. И Александр твой, между прочим, мужик. Он с большей вероятностью мог повесить человека, в сравнении, скажем, с худенькой Настей. — Мой Александр? — щурится Арсений. Обидно, что из всей речи Антона он выделил именно это, но с другой стороны понятно: Антон сам не очень верит в состоятельность предложенной теории. Его это, правда, все больше убеждает в том, что Олег повесился сам, а вот Арсения, кажется, в диаметрально противоположном: — Я схожу на этот ритуал. Ты не совсем прав, но ведь странно, что Саша вдруг стал такой нервный? И, возможно, так я смогу поговорить с девочками и побольше узнать о Насте и Олеге. Это совсем не то, к чему его хотел подвести Антон, но от возражений его отвлекает мысль о книге: а что если детектив ревнует девушку, ради которой он и начал расследование, к адепту культа? — И адепт культа, конечно же, убийца, — говорит он. — Что? — спрашивает Арсений, но Антон качает головой. Обедают они вместе, уже без предварительных обсуждений и возмущений со стороны Арсения. Тот вообще как-то непривычно задумчив и молчалив, кроме салата заказывает мимозу, что удивляет Антона — он думал, Арсений исключительно за здоровый образ жизни, а алкогольный коктейль в это как-то не вписывается. Когда Антон просит его сообщить, где именно и когда будет проходить ритуал, потому что потенциально это опасно, вопрос приходится повторить. — Да что они мне сделают, — отмахивается Арсений. — Ты же понимаешь, что там максимум оргия. — Что? — сипит Антон и давится борщом. — А вот остался бы тогда на йогу на пирсе, завязал бы полезные связи, — улыбается Арсений и смотрит на него поверх бокала с мимозой. — Тебя бы тоже, может, позвали. — На оргию? А ведь он все утро вел себя прилично, и даже в бане сдержался. Методика эффективная: если Антон не истекает слюнями, то Арсений ведет себя с ним дружелюбнее. Не представлять оргию. Не представлять, как он целует Арсения где-то в лесу, зажав его между собой и стволом дерева. Это еще и попросту жалко представлять — не развратный групповой секс с какими-то оккультными мотивами, а поцелуй. — Ну, я не утверждаю, что это оргия. Но у них такая, м-м-м, интересная групповая динамика, что может быть и оргия. — Ты что же думаешь, — Антон понижает голос, — Настя изменяла Олегу не только с Василием, но ещё и с Александром? И Олег это снимал? — Вот это у тебя фантазия, — с одобрительным смешком говорит Арсений. — Может быть. Необязательно, чтобы Олег это снимал, вряд ли они бы стали включать оргию в промо ролик для инстаграма. Но чтобы узнать наверняка, мне стоит сходить. Антону это всё очень и очень не нравится. * Вообще он мог бы и не спрашивать у Арсения, где именно соберутся йоги, потому что их видно. Стоит только выйти на открытое место, например, на пирс, как взгляд притягивает оранжевое зарево над холмом слева. Вряд ли кто-то ещё это увидит, потому что оргия, то есть, ритуал назначен на два часа ночи, а постояльцы веллнесс-ретрита в такое время спят. Ну или вешаются, как показали события последних дней. Антон предпочитает оказаться в числе тех, кто спит, но ради того, чтобы Арсений не оказался в числе тех, кто вешается, он просыпается в половину второго, надевает спортивный костюм (второй, от которого Арсений вернул ему толстовку и теперь она едва слышно пахнет Том Фордом) и, полюбовавшись на холм с пирса, идет, ориентируясь по оранжевому пятну на небе, через лес. Старается держаться ближе к берегу, но совсем выходить на него не хочет. Вряд ли, конечно, йоги, занятые ритуалом, обратят на него внимание, но лучше себя обезопасить. Арсений относится к ним слишком беспечно, а Антон, чем больше об этом думает, тем больше тревожится. Все йогини и правда пришибленные, хотя труп они никак не могли видеть, если уходили на эту свою рассветную практику. Истерика Оли тоже подозрительная, неужели её так расстроила всего лишь угроза срыва ритуала? Нет, Антон понял, что она готовилась к нему полгода, но ему сложно представить, чтобы какая-то гимнастика у костра имела такое огромное значение. И то, что она сказала о Шу… “Девочки ревут, Шу на всех срывается”. Почему приблажный гуру такой нервный? Да, это можно объяснить тем, что внезапная потеря оператора, да еще и таким ужасным образом, проняла и его, но… но Антону, если честно, немного хочется все объяснить тем, что он ебанутый глава культа. Пожалуй, рассуждает он чуть медленнее, потому что начинает подниматься в гору, и дыхание утяжеляется, а вместе с ним неповоротливее становятся и мысли. Пожалуй, он уже просто смешивает своего книжного адепта и реального Шу. Реальный Шу не нравится ему просто тем, что он подкатывает к Арсению, а вовсе не потому что— Он замирает. Показалось. Нет, показалось же, блядь, не может такого быть. Между деревьями уже жарко светит огромный костер — на самой вершине холма расчищенная полянка, и Антон мельком успевает понадеяться, что здесь безопасно разводить костры, и йоги не спалят весь лес своим ритуалом. Но потом он видит это снова, и все пожаробезопасные беспокойства вылетают из головы. Ну нахуй, думает Антон, и делает шаг. Прячется за деревом и дальше подкрадывается к поляне медленнее, перемещаясь от ствола к стволу. Под ногами — еловые иголки, которые заглушают его передвижения, но это и не так важно, потому что людям у костра явно плевать на все, что происходит за пределами круга света. Потому что они абсолютно голые. Антон даже не сразу понимает, что именно они делают, потом только вспоминает, что это йога, и задранные вверх ноги становятся понятнее. Он специально не ищет Арсения — оттягивает этот неизбежный момент, потому что знает, что больше ни на кого смотреть не будет, — и сначала внимательно рассматривает остальных. Не с целью полюбоваться (опять-таки, это неминуемо случится, когда он всмотрится в Арсения), но с целью оценить обстановку. Шу единственный сидит на коврике в позе лотоса, перед ним круглая блестящая кастрюля, по которой он периодически ударяет палочкой, и поляна наполняется инопланетной переливчатой мелодией. Антон знает название этой кастрюли, но сейчас даже не пытается вспомнить, так его шокирует происходящее. Нагота Шу не удивляет — в конце концов, он и так ходил полуголый и то, что сейчас на нем нет штанов, не сильно меняет впечатление. К тому же кастрюля закрывает пах. Антону самую малость совестно, что он вообще туда посмотрел, но это что-то животное — проверить половые признаки соперника. Проверить не удается, и скажи ему кто еще пару часов назад, что не увидев член гуру, он почувствует глухое раздражение, он бы этого кого-то послал в жопу. Йогинь он рассматривает, стараясь сильно не задерживаться взглядом на их телах, скорее просто пересчитывает и узнает: они все стоят в позе березки, хотя вряд ли оно так называется в йоге, но и музыкальная кастрюля на самом деле что-то другое, а по сути никакой разницы. Их трое — Оля, Варвара и третья, с которой Антон не пересекался, наверное, Олеся. Насти и в самом деле нет. Вместо Насти есть Арсений. Антон медлит, пытаясь быстро убедить себя, что этот детский интерес глупый и нет, никакой разницы, увидит он Арсения голым или нет, подумаешь, это же просто человеческое тело. Все это, конечно, обман. Влюбленность в Арсения жжет и зудит под кожей, не находя себе выхода. Антону хочется не столько увидеть Арсения голым, сколько просто увидеть Арсения, узнать о нем больше, увести с собой из этого ретрита не только зачатки детектива (начать писать его здесь он уже не планирует), но и все это с Арсением — горько-сладкое, неслучившееся, но от этого, возможно, только еще более притягательное. Впрочем, кого тут Антон обманывает, если бы у него с Арсением что-то случилось, его бы притянуло и засосало, как комок шерсти пылесосом. — Сурья Нама-а-ах, — взвывает вдруг мужской голос, и Антон на секунду пугается, что это Арсений, но это, конечно, гуру. — Чандра Нама-а-ах, Джйоти Пракаш! — Шу звучит как-то странно, да и выглядит (Антон снова оттягивает возможность посмотреть на Арсения) тоже: глаза закатил, начал раскачиваться из стороны в сторону, хаотично вскидывая руки. — Раа-Маа, Саа-Раа, свет в нас, свет вокруг! Последние слова вместе с ним повторяют йогини, и тут уже Антону становится не по себе. На Арсения он смотрит, чтобы убедиться, что тот не такой… одурманенный. Да, вот они все какие, с ужасом понимает он. Как под наркотой. Но по Арсению понять сложно. Ладно, Антону надо быть с собой честным — сначала он смотрит на его член. По члену, который, пока тот стоит в березке, немного смешно свешивается на его живот, непонятно, обдолбанный Арсений или нет. А довольно быстро Антон и перестает находить хоть что-то смешное в том, как он свешивается и мягко покачивается, когда Арсений теряет баланс. Люди, напоминает себе Антон, возможно нарушают тут сразу несколько статей уголовного кодекса — хотя почему несколько, он ни одной подходящей не может вспомнить, но все это ощущается очень незаконным. А еще кто-то из этих людей возможно имеет отношение к убийству Олега. Арсений сгибает ногу в колене, плавно опускается на спину — остальные повторяют движение, Шу что-то ещё поет, но Антон не вникает, слишком увлечен тем, как отблески огня танцуют на напрягающихся и расслабляющихся мыщцах Арсения, тем, как пластично двигается его тело, тем, как возникают изгибы и переходы. — И врикшасана, — пропевает Шу. — Мы — корни, мы — небо, Раа-Маа! В том, как они повторяют за ним, есть что-то одновременно пугающее и красивое. Красивое на животном, низменном уровне, и, вдруг догадывается Антон, он же наверняка к этому и ведет. К животному и низменному слиянию. Это действительно оргия. Он ещё не верит сам себе, но тут Шу говорит: — И-и-и Супта Баддха Конасана. Йогини укладываются на спины, Антон замечает, что Арсений делает все с некоторой задержкой — ориентируется на остальных. — Открываем таз, — продолжает Шу. — Ом Сома, Ом Кама, — голоса сливаются и уходят вверх вместе с искорками костра. — Ом Сома, Ом Кама! Свет в нас, страсть в нас! Дышим тазом, дышим в бедра, дышим естеством! Ом Сома, Ом Кама! Антона начинает потихоньку вести, может, они тут что-то раскурили и он надышался? Может, слова Шу вводят в транс и его. А может, что вероятнее, дело просто в том, что он смотрит на голого Арсения. — Слушайте огонь, слушайте звук, он ведёт нас к любви. Шакти Раа, Прана Маа… Прикоснитесь друг другу! Прикоснитесь ко мне! Антон перестает дышать. Они касаются — сначала лежа, лениво проводят по рукам и плечам друг друга, кто может дотянуться, потом садятся, Оля ползет к Шу, припадает к его ногам, и к ужасу Антона, остальные — и Арсений — тоже идут к нему. Он не может смотреть, но не может и не смотреть, вдруг кажется, что он стоит у костра и огонь опаляет его щеки, но Антон понимает — к ним просто прилила кровь. Он краснеет. И боится. Это даже не ревность, это именно страх. Антон боится смотреть на то, как Арсений касается Шу, потому что если вот это все — оргия в полутрансе, возможно под воздействием веществ, — то, что нужно Арсению, то можно в принципе возвращаться и собирать чемодан. Антон на такое не способен. Он не какой-то нежный цветочек — все его фантазии об Арсении довольно агрессивно окрашены, и конкретно сейчас он бы очень хотел выдернуть его из переплетения голых тел, закинуть на плечо и унести в свой номер. Нет, в номер уже не успеет, отнести подальше и выебать под елкой кажется более реалистичным. Но все это с согласия Арсения, а еще без ебанистики. Он смотрит, как рука Шу ложится на затылок Арсения, тянет его к себе, и внутри все сжимается, и становится противно, что член все равно стоит как каменный. Арсений уворачивается, и не понять, специально или намеренно, тычется куда-то в дреды Шу, но его место у лица гуру тут же занимает женская голова. Они сплетаются, как — как там красиво писал Шекспир — зверь с двумя спинами, но это зверь со множеством спин, рук и ног, они опускаются ниже, скрывают Шу под собой, и Антон не может перестать смотреть, не может перестать смотреть, никак не может, хотя отчаянно хочет, и— Что-то внезапно сильно толкает его в грудь, он спотыкается о корень и падает. Спиной и затылком ударяется о дерево, на секунду вышибает весь воздух из легких, и не получается вдохнуть нормально, потому что сверху на него обрушивается что-то тяжелое. Сейчас он задохнется и умрет, понимает Антон. Это наверняка их Рама или Кама покарал его за подглядывание. Шанти или Рама вдруг говорит ему на ухо арсеньевским голосом: — Какого хуя ты тут делаешь? Антон хочет ответить, но вместо этого сипит, судорожно вдыхает воздух и почти физически ощущает, как разлипаются легкие. — Расследую, — шепчет он, когда наконец обретает способность говорить и чувствовать. Возвращение второй способности ему нравится больше, потому что зачем что-то говорить, когда на нем лежит голый Арсений. И Арсений, с восторгом понимает он, возбужден. Восторг слегка охлаждает то, что возбудился Арсений явно там, на поляне, но какое это имеет значение теперь, когда он лежит на Антоне. Не на гуру же. — А ты? — Я тоже, — сквозь зубы отвечает Арсений. — А почему хуй стоит? — Блядь, Антон, — шипит Арсений и порывается встать, но Антон позволяет себе схватить его за талию и прижать ближе. — Иди нахуй, — говорит он, но как-то уже беззлобно. Возможно, кто-то, кого Арсений прямо и непрямо посылал реже, чем Антона, и не различил бы, но Антон хорошо различает. Сомнение. И им так хочется воспользоваться, что скулы сводит, но он упускает момент. — Ты был прав, — Арсений встает, и Антон его не удерживает. — Это культ. А теперь пошли отсюда, пока они не заметили, что я ушел. — Твоя одежда? — спрашивает Антон, но Арсений качает головой. — Я туда не вернусь, давай сюда свою толстовку. Антон послушно отдает, и совсем не думает о том, что бы сделал с этой толстовкой настоящий извращенец. Он же не такой. Он просто отмечает, что кофта Арсению до середины бедра, как раз очень удобно прикрывает задницу и стоящий член. До выхода из леса они идут молча, а когда деревья расступаются, Арсений говорит: — Я удивлён, что ты был прав. Насчет культа. И оргии. — Я, если честно, не ожидал, — Антон зябко поводит плечами — он остался в одной футболке и в ней холодно. Хотя Арсению без штанов наверное хуже. — Но немного восхищен широтой замысла. — Я не очень понял замысел. Ну то есть, я понял, что они все ебутся с Шу, потому что секс с ним открывает какие-то особые чакры и кардинально меняет жизнь. Но почему из-за этого им надо было убивать Олега? Антон согласно мычит, не зная, что ответить, потому что в голове образы голого Арсения смешиваются с воспоминаниями о том, как голый Арсений лежал на нем, и ничего из этого не оформляется в связное предложение. Они заходят в гостиницу, и тут Антона осеняет. — Арсений, — громким шепотом говорит он, и тот останавливается на лестнице — голое бедро пиздец как зазывно белеет в темноте. — Ты был голый. И я сам сейчас удивлен, что подумал эту мысль дальше, — Арсений хмыкает, — но знаешь, кто еще был голый? — Олег, — отвечает Арсений и свешивается с перил. От этого толстовка задирается, и Антон, конечно, снова смотрит, а когда виновато (и довольно быстро) поднимает взгляд, у Арсения очень хитрое выражение лица. — А ведь мы действительно забыли эту важную деталь. Куда делась его одежда. Ты молодец, Антон, — он выпрямляется. — Об этом подумаем завтра. Спокойной ночи. Кому спокойной ночи, кому идти дрочить, думает Антон, но мысль эта его веселит. * — Ну они могли бы ее сжечь, — говорит Арсений с набитым ртом. Антон впервые видит, чтобы он ел с таким аппетитом. Он просыпает завтрак, поэтому с Арсением они встречаются за обедом — тот дожидается его за их столиком. Уже поздно, и кроме них с Арсением обедает лишь пожилая пара и та не на веранде, так что можно говорить свободно. Антон бы только кофе попил, но он смотрит, с каким наслаждением Арсений ест огромный стейк с картошкой, и заказывает себе то же самое. — Ну, или не они, — добавляет он, прожевав, — а кто угодно. Кто угодно, если он не тупой, избавился бы от одежды. — Но я в принципе не понимаю, зачем. Мне понравилась версия Василия, что это какое-то заявление… или как там, — Антон хмурится, пытаясь вспомнить, — демонстративное поведение, вот. Типа он сам разделся, чтобы всем было стыдно. Им и так стыдно, потому что он повесился, но ещё стыднее от того, что он голый. — Стыдиться того, что ты голый, — с наигранной задумчивостью повторяет Арсений. — Никогда не пойму, — Антон усмехается в стакан сока. — Но мы не будем допускать, что он сделал это сам. Мы допустим, что это сделал кто-то другой. Тогда зачем, мисс Марпл? — Это что, повышение? От Ватсона до самостоятельного сыщика? — Нэнси Дрю? — Слишком современно для меня. — Ах, точно, я же погуглил, — Арсений угрожающе указывает на него вилкой. — Ты пишешь викторианские детективы, тебе нужно что-то подревнее. М-м-м, Огюст Дюпен? — Я не пишу викторианские детективы, потому что они требуют куда большей подготовки. Но я удивлен, что ты вспомнил Огюста Дюпена. — Тебе нравятся умные? — Арсений быстро смотрит на него и тут же отводит взгляд. — Нет, у меня обычно просто встает на кого угодно, детали тут не важны, — улыбается Антон. Сердце стучит мелко и быстро. — Ну-ну, Антон, ври, но не завирайся, — Арсений смотрит на него прямо, а потом кокетливо склоняет голову на бок и сдувает со лба прядку волос. — Я и был кем угодно, когда у тебя в первый раз на меня встал. — Но не в последний. Он выдерживает взгляд Арсения, и это легко, потому что это тот самый взгляд, которого Антон и ждал. Нежный и немного хитрый. — Кхм, так вот, одежда, — Арсений отпивает вина и облизывает губы. — Зачем бы ты снял одежду с трупа? — Ну, я бы не стал. Но, может, эта одежда как-то испачкалась. А может!.. Может, труп разделся до того, как стал трупом. Например, — озарение вспыхивает и в глазах Арсения, — например, если бы я пошел на оргию. — Точно, — шепчет Арсений. — Точно. Мою одежду они мне, кстати, вернули. Но Олегу возвращать наверное не стали. Хотя, может, вернули в его комнату. И тогда, — он надувает щеки и раздраженно выдыхает, — тогда ничего интересного. Они все живут в одном доме и спокойно могли отнести вещи Олега к нему, и это бы выглядело абсолютно так же, как если бы он сам разделся перед тем, как пойти повеситься. Антон сочувственно цокает языком. — Но версия с оргией такая хорошая, — с жалостливым вздохом говорит Арсений через некоторое время. — И отсутствие одежды объясняет, и то, почему они все такие дерганные стали, и то, как именно его повесили. — В смысле? — Ну представь: Настя ругается с Олегом, уходит на ночь к Василию. Олег присоединяется к ритуалу йогов — это ж они нам говорят, что у них была практика на рассвете, может, у них задача тура это поебаться на луне, на коне, на сосне, — Антон тихо смеется. — И на рассвете тоже, — довольно добавляет Арсений. — Так вот, может, они все идут ебаться, там под наркотой или просто в трансе, а скорее всего всё вместе, душат Олега, а потом решают, что легче сделать вид, что он сам повесился, раз следы от веревки уже есть, и тащат его к дереву. Я в принципе вижу, как девочки держат Олега, а Шу лезет на дерево, чтобы привязать веревку. Он бы смог. К концу его речи Антон кивает все задумчивее. Выглядит действительно стройно. Настолько стройно, что он бы даже в книгу такое вписал. — Они действительно настолько ебанутые, — говорит он. — Вот-вот. И Оля поэтому так и рыдала, хотя труп по идее видеть не могла. А может, она его не только видела, но еще и трогала. А может, даже и душила. — Но доказательств ноль. — Ноль, — вздыхает Арсений. — Только если… Только если… — Арсений, — предостерегающе говорит Антон. — Скажи — Арс, — улыбается тот. — Можно. — Арс, — повторяет Антон, но получается уже не так строго. — Только если мы хотя бы не попробуем эти доказательства поискать. Антон сразу понимает, что идея абсолютно ебанутая. И чем большим количеством подробностей она обрастает на пути к своей финальной форме, тем больше он убеждается, что прав. Мало того, что идея ебанутая в самой своей сути, так она еще и опасная: Арсений хочет отвлечь Шу, чтобы Антон в это время обыскал домик йогов. Йогини уйдут на спа — сегодня какой-то женский вечер, и даже неразлучная пожилая парочка распадается ради такого. — Никого больше не будет, — уговаривает его Арсений. — А мы будем сидеть в этом… джакузи. — Чане, — мрачно поправляет Антон и оглядывает Арсения: тот уже одет для сидения в чане — короткие розовые шорты, полотенце на плечах, шлепки с тонкими ремешками, — когда он заходит в номер Антона в таком виде, желание закинуть его на кровать и запереть дверь едва не перевешивает все приличное, что есть в Антоне. — Чане, — соглашается Арсений и выставляет вперед бедро. — Я посижу с ним хоть в тазу, если это нам как-то поможет. И пока я там сижу, твоя задача в первую очередь найти комнату Олега. Понятно, что если у Олега сорок одинаковых черных футболок, и они все висят в шкафу, то ничем нам это не поможет. Но ты все-таки посмотри, вдруг там подарок, и одежду просто засунули в шкаф. Ну и проверь другие комнаты. — Арсений, но это же… преступление? — Преступление, Антон, произошло у тебя за окном, — отмахивается Арсений. — Знаешь, что еще? Я пытался сегодня включить телефон, который выкинула Настя, — безрезультатно. Но, может, если ты увидишь какую-то технику — камеру, ноутбук, что-то такое, то тоже захвати. — Тебе не кажется, что это какое-нибудь препятствие следствию? — Какому следствию? — изгибает бровь Арсений. — Знаком ли ты с Сережей? Сережа дал ментам взятку, чтобы они без лишнего шума списали все на самоубийство. Нет никакого следствия. Ну, Антон так и думал, но приятно оказаться правым. — Или это действительно самоубийство, и они все сделали правильно. — Наша песня хороша, начинай сначала, — вздыхает Арсений. — Почему он голый, это раз, и почему Настя выбросила его телефон, это два? М-м? Вот именно. Поэтому… — он бросает полотенце на кровать, переступает через вытянутые ноги Антона и выходит на балкон. — Так у тебя отсюда их видно. Иди сюда. Антон послушно подходит и останавливается за Арсением. Смотрит на спину — кожа на плечах чуть обгорела, волосы завиваются крупными колечками на затылке. Он не удерживается и легонько дует на его шею. — Не балуйся, — говорит Арсений. — Вон, смотри, видишь, у них на задней веранде чан? Там их даже два, но с твоего балкона видно только один. Значит, в него я и залезу. — Ну, вижу, — говорит Антон и кладет голову на его плечо. Арсений на мгновение замирает, но тут же расслабляется, прижимается щекой к его щеке. Солнце садится, мир розовато-призрачный, а в воздухе пахнет еловой смолой и чем-то цветочным и сладким. Антон бы остался в этом моменте навсегда, и хуй с ним, с расследованием. Он осторожно ставит руки на перила по обе стороны от Арсения, прижимается к его голой спине грудью: сердце стучит гулко, вибрируя, будто запертое, между их телами. — Посидишь, подождешь, пока мы туда не залезем с Шу, — у Антона почти непроизвольно сжимается челюсть, и Арсений фыркает. — А потом зайдешь с главного входа. Я увижу, что ты больше не на балконе, так что не беспокойся, буду отвлекать Шу всеми силами, в дом он не зайдет. Спокойно все обшаришь, м? — он поворачивается, и Антон закрывает глаза. Так хочется повернуться тоже, поймать губы Арсения, но что-то ему подсказывает… — Какой терпеливый, — шепчет он. — Мне пора. Антон отпускает его со странной смесью сожаления и предвкушения. Как будто уже можно предполагать, что он Арсению нравится, но что если все это исключительно расчетливая манипуляция с целью заручиться его поддержкой? То, что Арсения явно больше интересует расследование, чем Антон, сомневаться не приходится. Нет, ну, может, сейчас разрыв между ними уже не такой большой, как еще пару дней назад. Но с кем сейчас Арсений будет сидеть в чане? Не с Антоном, вот именно. Когда на веранде домика йогов появляются фигуры, он докуривает уже третью сигарету. Он слышит голоса, но не различает слов, только интонации — неприятно игривые. Доносится смех Арсения — мелодичный и переливчатый. Его Антон, кажется, слышит впервые. Он дожидается, пока оба — похоже длинные и ладные, — не соскользнут в воду, а потом поднимается. В отличие от Арсения, у него нет специальных нарядов для слежки и преступной деятельности, поэтому он идет в чем есть — тренировочном костюме Реал Мадрида. Он шуршит при ходьбе, и Антон задумывается, не переодеться ли хотя бы поэтому, но решает забить. Розово-золотой свет уже погас, и его вымещают густеющие синие сумерки. Почти все женщины, напоминает себе Антон, сейчас в спа комплексе. Мужчины в отсутствие вторых половинок, наверное, просто тупят в номерах, так что Антону мало что угрожает. Но заходить в чужой дом все равно страшно. Входная дверь тихонько скрипит, когда он ее открывает — как и в главном корпусе, здесь все деревянное. У порога свалена куча обуви — кроссовки и сланцы, несколько пар босоножек на шпильке. У Шу, вспоминает Антон, наверное и вовсе нет обуви, как удобно. От двери прямой коридор, в другом конце которого кухня с дверью на веранду. Она приоткрыта, слышны голоса Арсения и Шу. На этот раз Антон намеренно не вслушивается, это воркование его бесит. Он начинает с ближайшей двери, но за ней оказывается небольшая ванная комната. А вот следующая — явно чья-то спальня. Через пару минут беглого осмотра Антон понимает, что она женская: в шкафу бежевая и розовая форма, на туалетном столике рассыпана косметика. На всякий случай он проверяет все места, которые они обсуждали с Арсением: шкаф внутри и снаружи, под кроватью, под матрасом, в тумбочках и даже заглядывает в чемодан, но нигде нет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало мужскую одежду, даже простых оверсайз футболок. Ему немного стыдно вот так вторгаться в чужую жизнь, но уже во второй спальне, проходясь по списку, он отстраняется от происходящего. В конце концов, вдруг Арсений действительно прав и здесь что-то есть? Больше спален на этаже нет, и он поднимается на второй. Над лестницей открыто окно, выходящее на задний двор, и против своей воли Антон слышит, как Шу говорит: — Я сразу понял, что такое тело не может остаться без моего внимания. — Я к такому не привык, — хихикает Арсений, и Антон не выдерживает — подходит к окну и смотрит. Ему не видно их лиц, только ноги — у обоих длинные, у Арсения чуть более мускулистые. Острой коленки, к которой Антон прикасался только в своих фантазиях во время дрочки, касается рука и слегка сжимает. — К такому? — К отсутствию внимания, — отвечает Арсений. — Я очень внимательный. Внимаю всеми органами чувств. И всеми просто органами. Невыносимо, блядь, думает Антон и отходит. Надо поскорее с этим закончить. Он вроде понял, что Арсений это все для общего дела (а если конкретнее — лично своего, арсеньевского, дела, в котором Антон просто пешка), но вдруг нет. И дело не только в том, что ему может серьезно нравиться Шу, нет, Антону в голову приходит вариант пореалистичнее и похуже: вдруг Арсений умело вертит ими обоими. Цели у него, впрочем, не очень корыстные — Антон уверен, что если он и манипулирует, то исключительно ради того, чтобы расследовать это дело, которое он почему-то решил нуждается в расследовании. С этими невеселыми мыслями он заходит в следующую комнату, механически проверяет знакомые места, но останавливается перед открытым шкафом. В нем висит и женская, и мужская одежда. Последней не очень много, и она такая, как Арсений и предсказывал — у Олега действительно было много одинаковых черных футболок. Значит он, получается, в номере Насти и Олега. Антон оглядывается. Здесь нет ни камер, ни какой-либо техники: в прикроватную розетку воткнута зарядка для телефона, но больше — ничего. Он смотрит дальше и находит все больше подтверждений тому, что здесь жили двое, но как-то странно: зарядка одна, косметичку с туалетными принадлежностями он тоже находит одну (хотя вторая, может, в ванной на этаже), да и вообще от Олега тут только футболки и шорты в шкафу и спортивная сумка. Сумку он проверяет, но в ней ничего кроме пустых упаковочных пакетов и картонки с батарейками. В затылке вдруг кто-то щекочет перышком. Что-то… Что-то было такое… Настя! Настя говорила, тогда, утром первого дня (у Антона теперь какое-то летоисчисление от появления трупа), она плакала в номере, кричала на Васю и говорила… Говорила, что он ушел. Но куда? Антон выходит из комнаты, заглядывает в соседнюю — ванная, в следующую — очевидно комната гуру, он еще, может, вернется, но сейчас это не то, ещё одна дверь — здесь живет женщина, и, наконец, последняя, и он распахивает ее и понимает, что это ровно то, что он ищет. Это номер с двумя односпальными кроватями, но занята из них только одна. Разворошена, покрывало валяется на полу, на тумбочке — и зарядка, и несессер, которых не хватало в комнате Насти. А посреди кровати, в самом ее центре, лежит комок одежды. Антон выдыхает. Вряд ли это даже та одежда. Может, Олег просто переоделся и оставил ее тут, но выглядит странно. Из-под кровати торчит одна кроссовка — Антон проверяет, второй нигде нет. Это еще страннее. С некоторой брезгливостью — возможно, эту одежду снимали уже с мертвого человека, — Антон берет ее в руки и расправляет. На кровать шлепаются шорты, в его пальцах остается черная футболка, такую он на Олеге точно видел, что неудивительно: у него весь шкаф только ими и забит. Но что-то не так. Пахнет как-то сыро и, преодолев рвотный позыв, Антон ощупывает ткань. Она влажная. Подсохшая уже по краям, но в середине всё ещё влажная. И действительно затхло пахнет. Он касается и шорт, те джинсовые и просохли еще хуже. Одежда была мокрой. Вот почему ее— С первого этажа доносится какой-то звук. Такой тихий, что и не понять, что это конкретно, но Антона уже не остановить, он уже испугался. Арсений и Шу? Шу вернулся зачем-то в дом? Он отступает к окну — открывать его конечно же нельзя, и он вжимается лицом в стекло, пытаясь поймать нужный угол обзора. Арсений и Шу все еще в чане, и эта мысль, на секунду успокоившая его, тут же растекается еще большей паникой. Если это не они, то кто? Звуки деревянного дома, думает Антон и отступает к единственному шкафу в комнате. Дерево скрипит, оседает, влажность, сухость, миллион причин. На ручке шкафа висит кофр, и Антон зачем-то снимает его, ощущает тяжесть — внутри точно камера. Нет, понимает он, в шкаф прятаться нельзя. Он же только что сам проверял каждый шкаф, это чуть ли не первое место, куда обязательно заглянут. Под кровать, лихорадочно соображает он. Хватает еще и шорты с кровати, почти не соображая зачем, почти позабыв (но не до конца), что возможно их сняли с трупа. Его единственный шанс — помимо шанса на то, что в домике нет никого, кроме него вообще, — это то, что этот кто-то не заглянет под вторую кровать. На ней очевидно никто не спал, есть смысл заглядывать только под первую. Поэтому Антон, прижав к груди вонючую одежду и кофр, залезает под заправленную кровать — ужасно неудобно, потому что пространство под ней для него слишком маленькое, что в длину, что в высоту. Он подтягивает ноги к животу и они начинают дрожать от напряжения уже через минуту. Но когда дверь в комнату открывается, в Антоне застывает абсолютно нахуй все. Ему уже даже не страшно — в голове пусто, организм переходит на какой-то другой уровень существования. Дышать тише и реже, не шевелиться, не существовать вообще. Из-за длинного покрывала ему ничего не видно, что и к лучшему, ведь его не видно тоже, только слышно: осторожные шаги. Шорох — проверяют кровать, вжик молнии — открыли несессер, скрип створки — заглядывают в шкаф. Непонятная возня — Антон не смотрел в шкаф, а потому не знает, что там может быть, — довольно быстро прекращается. Снова какой-то шорох, шаги и, он почти не верит своему счастью, скрип двери. Он лежит еще долго. Тело расслабляется почти болезненными волнами, чувства нормализуются. Антон снова чувствует затхлую вонь одежды, и она снова ему неприятна, и тогда он, наконец, решается посмотреть. Осторожно и плавно приподнимает покрывало на пару миллиметров, потом ещё и ещё. Комната пуста. Уходит он все равно очень тихо, перед каждым поворотом останавливается и вслушивается в тишину дома. Но больше ничего, кроме плеска воды и воркования Арсения и Шу, не различает. Даже последнее его не так бесит, все, чего сейчас хочется — это скорее отсюда уйти. Он засовывает комок одежды и кофр под куртку и уходит. В номере бросает одежду на пол, кофр — на кровать. Вспоминает о договоренности и выходит на балкон. Не может понять, видит ли его Арсений или нет — темнота уже слишком густая и плотная.На всякий случай стоит еще пару минут, а потом возвращается внутрь и, на ходу раздеваясь, идет в душ. Моется быстро, остервенело пытаясь смыть с кожи то, чего там и нет — несуществующий запах трупной одежды. Это просто забытые мокрые шмотки, убеждает себя Антон. Олег забыл их там до того, как умер. Ничего страшного в них нет. Все страшное, что есть, — в том, кто приходил сейчас в домик йогов. В том, кто ходил по комнате Олега и что-то искал. Наверняка то же, что и Антон. Тут не надо быть детективом или даже их автором, чтобы понимать, что это был убийца. Он моментально начинает верить Арсению, потому что другого объяснения быть не может. Кроме них, увлеченных дурацким расследованием, которое только что потеряло последние крупинки дурачества, больше никому не надо было заходить в комнату Олега. Настя бы не скрывалась, да и Шу, вдруг понимает Антон и замирает в дверях ванны, Шу бы тоже не скрывался. Но он бы сейчас и не смог туда пойти, Арсений бы заметил. Антон переодевается в чистую футболку и мягкие штаны. Некогда любимый спортивный костюм всего за несколько минут потерял позицию в топе, теперь даже хочется его сжечь, возможно, вместе с одеждой Олега. Хочется чем-то себя отвлечь от пережитого ужаса — тело ощущается чужим: напряженное и слишком расслабленное одновременно. Он падает на кровать, включает телевизор, бездумно щелкает по каналам, и все они смазываются в одну широкую цветную полосу, ни смысла, ни четкого образа. А потом Антон вдруг понимает, что кто-то уже очень давно стучит в его дверь. С него капает. По пути он, конечно, немного обсох, но от дома йогов до номера Антона минуты три быстрым шагом, а Арсений, судя по раскрасневшимся щекам, именно им и шел. — Ну что? — спрашивает он, в голосе нетерпение и тревога, и быстро осматривает Антона. — Что? — Одежда, — Антон кивает на черную кучу у двери и отступает вглубь комнаты, пропуская его. — Влажная. Слушай, — понимает он, — может, ее стирали? — Что значит влажная? — Арсений выдергивает из кучи шорты, рассматривает их, выворачивает карманы — пусто. Пока он разглядывает футболку и открывает кофр, Антон кратко пересказывает произошедшее, но когда добирается до появления убийцы, Арсений застывает с камерой в руках. — Ты думаешь… — бормочет он, а потом отвечает сам себе: — Ну а кто бы еще, конечно… — Я сначала подумал, что это ты, получается, лежал там с возможным убийцей и отмокал, — Антон невольно поджимает губы, но себе врать сложно: хотя он до сих пор недоволен и напуган, вид мокрого Арсения в одних шортах как-то его смягчает. Ну, сердечно смягчает, в других местах начинает… отверждать. Закончится ли это когда-нибудь уже, блядь? Невозможно высказывать претензии, но Антон все равно предпринимает попытку: — А оказывается, убийца пошел за мной. То есть мало того, что это преступление, как я и говорил, так еще и опасное. — Как ты и говорил? — Арсений вскидывает брови. — Ты говорил, что это самоубийство. — Я не про это, а про то, что мое проникновение в их дом — преступление! — Но ты, кстати, и про самоубийство очень быстро передумал, — продолжает ехидничать Арсений. Откладывает камеру и кофр на тумбочку под телеком и упирает руки в бока. Бока у него… с красивыми мышцами. Живот плоский, влажно поблескивает, и Антон очень медленно моргает, просто чтобы смотреть на это все поменьше. — Стоило только кому-то зайти в ту же комнату, как ты сразу поменял свое мнение! А то, что я об этом говорю с первого дня, так это похуй, Арсений. — Ты… — Антон запрокидывает голову — у него осталось примерно два способа не смотреть на Арсения (закрыть лицо руками и экстренно ослепнуть). — Арсений, ты слышишь меня? Тут уже не так важно, кто прав, а кто нет, важно, что тот, кто приходил туда следом за мной, точно убийца. Потому что всем остальным должно быть поебать на то, что там в комнате у Олега. — Мужчина или женщина? — быстро спрашивает Арсений. — Да хуй знает, я не смотрел! И вообще знаешь, что? Мне поебать, мужчина это, женщина, хоть призрак отеля. Я больше этой хуйней заниматься не буду. — Без проблем. И не надо. Можно только одно замечание? Антон складывает руки на груди, смотрит как можно более сурово и кивает. Арсений делает шаг к нему — неуверенный, потом еще и еще, пока не оказывается волнующе близко. — Я впервые, — тихо говорит он, — вижу, чтобы кто-то был такой злой и со стояком, — и кладет руку на его член. Ослепнуть, понимает Антон, срочно, и закрывает глаза. — Арсений, просто… — Ну-ну, — шепчет Арсений и касается губами его челюсти. — Я же не сказал, что мне это не нравится. — Ты именно это и сказал пару дней назад. — Анто-о-он, — прохладные ладони ложатся на его плечи, и Арсений прижимается к нему, и приходится разжать руки. Прикасаться Антон пока не решается. — Ты, как писатель, должен быть знаком со знаменитой цитатой: кто старое помянет, того что? — Что? — Того не поцелуют. — А о чем мы говорили вообще? — Вот и молодец, — Арсений аккуратно берет его за шею, наклоняет к себе и целует. Антон старается не спешить, и это так легко и сложно одновременно: он ждал этого как будто бы вечность, а не какие-то три дня, поэтому касается губ Арсения с осторожной и неторопливой лаской, но из-за долгого ожидания и хочется получить все и сразу. Тем более, что Арсению явно тоже этого хочется. Он вжимается в Антона так крепко, что чувствуется, как твердеет его член, и Антона от этого ведет еще сильнее. — Ну хватит, — просит вдруг Арсений, надавливает пальцем на его щеку, вынуждает открыть рот и скользит в него языком. И хватит, и похуй, мысленно соглашается Антон, отвечает на поцелуй и сгребает Арсения в объятья. Арсений на ощупь ровно такой, как ему и хотелось и немного лучше — он впечатывается в руки Антона в ответ, изгибается под его прикосновениями и жарко выдыхает в губы. — Хорошо, — одобрительно шепчет Арсений. — Ты случайно не учитель? — не выдерживает Антон. — “Хорошо”, “молодец”, какие еще оценки бывают? — пока Арсений возмущенно на него смотрит, он утягивает его к кровати и сажает на свои колени. — Это ты просто лицо свое не видел, — мурлычет Арсений и ерзает на нем, пока Антон не кладет руки на его задницу. Тогда Арсений удовлетворенно хмыкает и наклоняется к его уху. — У тебя сразу такие глаза становятся, когда тебя хвалишь… В голове раздается скрип, и Антон знает, что это — у крышечки срывает резьбу. Арсений прикусывает кончик его уха, скользит губами по щеке и снова впечатывается в губы. Он невыносимо хорошо целуется, хотя Антон никогда не понимал толком, что имеют в виду, когда так говорят? Примерно ясно, что значит целоваться плохо. Например, плохо кусаться, но Арсений именно это и делает, и бормочет: — Какие же у тебя губы, пиздец, — и Антон не понимает, как это может быть плохо. Еще плохо целоваться слюняво, но Арсений лижет его губы, вылизывает рот, отстраняется, чтобы вдохнуть, и между ними повисает блестящая ниточка, и это Антону ужасно нравится. Нравится, как Арсений целует его снова, как они заваливаются на кровать, как быстро это превращается во что-то беспорядочное: руки Арсения под его футболкой — сжимают, гладят и царапают; Антон рывком стягивает с него шорты, и Арсений шипит, когда резинка пояса цепляется за член. — Прости, — Антон извиняется словами и действиями: касается его члена, и если весь Арсений ещё чуть влажный после купания, то между ног он влажный совсем по другой причине — скользкий от смазки и горячий, и от одного прикосновения к нежной коже Арсений глухо стонет. Антон обхватывает его плотнее, и собственный член дергается. Нет, руки недостаточно, решает он и скидывает Арсения с себя. Тот издает какой-то возмущенный писк, но когда Антон сползает с кровати на пол и подтягивает Арсения ближе к краю, не возражает. — С первого дня… — говорит он, и Арсений тут же опускает руку и сжимает член у основания. — Заткнись, — просит Арсений и пинает его пяткой в плечо, когда Антон смешливо фыркает. — На пару секунд. Я понял, что ты хочешь сказать, так что заткнись. — То есть тебе понравилось? — продолжает Антон и целует его коленку. — Понравилось, что у меня на тебя встал? — Конечно понравилось! — раздраженно отвечает Арсений. — Почему мне не должно было понравиться, что у какого-то симпатичного мужика на меня встал? — Симпатичного, — повторяет Антон и мягко отводит его руку от члена, тот шлепается на живот, и Арсений вздрагивает. — А еще? — просит Антон и проводит по нему языком. Арсений закидывает ноги на его плечи. — Господи, что ты от меня хочешь? — стонет он. — Молодого и симпатичного, и высокого, и, — он запинается, когда Антон берет его член в рот, — и… и высокого, и… Если бы Антон не полюбил сосать члены до этого, то сейчас бы точно полюбил, потому что с Арсением это не просто приятные тактильные ощущения — терпкость вкуса, гладкость головки во рту, узоры вен под языком, — с Арсением это пять-дэ опыт, такой он отзывчивый. Он извивается и стонет, зарывается пальцами в волосы Антона, чтобы насадиться сильнее, отпускает, чтобы вцепиться в покрывало, сжимает бедрами его шею (и это очень крепкие бедра, так что на пару секунд возникает риск удушения), а потом приподнимается на локтях и смотрит. Обычно Антон — тот, кто смотрит. Что может видеть Арсений и какое удовольствие от этого получать, он плохо представляет, но глаза у Арсения огромные и темные. Он очень красивый сейчас — румяные щеки, розовые искусанные губы приоткрыты, грудь часто вздымается, так мелко он дышит. Антон обхватывает его член губами, и Арсений тянется к нему, кладет руку на щеку и гладит. Он перехватывает его ладонь, смещает на свой затылок, дает невербальное разрешение трахать себя в рот, но Арсений качает головой. — Нет, — вздыхает он и оттаскивает Антона от своего члена — тот с влажным звуком выскальзывает из его губ. — Нет-нет, ты меня выебешь. — Я тебя — что? — хрипит Антон. — Что? — Арсений отползает к изголовью кровати. — Только не говори, что у тебя нет смазки. Если мне придется идти в свой номер, я… — У меня все есть, — быстро говорит Антон. — Я просто не ожидал, что ты, ну… Ты уверен? Мелькает неприятная мысль: а вдруг он готовился к сексу с Шу? — Что? — вздыхает Арсений. — Что ты там такое подумал? Я знаю это лицо всего три дня, но я уже различаю вот это выражение. Мысленно называю его “Подумал хуйню”. — Я иду за смазкой, — Антон поднимает руки и пятится к ванной комнате. — Хороший мальчик, — улыбается Арсений. Но когда он возвращается и закидывает на кровать два тюбика со смазкой и презервативы, то все-таки спрашивает: — Ты точно готовился… для меня? — А-а-а, понял, — смеется Арсений. — Какой ты дурачок. Иди сюда, можно сразу без штанов. Просить дважды Антона не надо — член стоит слишком давно по всем его стандартам и уже становится немножечко больно, поэтому раздевается он очень быстро и под одобрительное мычание Арсения. Не так уж и важно, уговаривает себя Антон, для кого это было, важно, где Арсений сейчас. А сейчас он прямо под Антоном — смотрит весело и ласково, обнимает его за плечи и говорит: — Конечно, для тебя. И Антон закрывает глаза и прижимается лбом к его лбу. — Ты мне нравишься, Антон, — шепчет Арсений. — И хотя мне очень не нравится идея одноразового секса, но ты мне нравишься настолько, что уже плевать. — Ну почему однора… — начинает было Антон, но Арсений перебивает его. — Тш-ш-ш. Я знаю. Ты сейчас скажешь, что мы обязательно встретимся после, и что ты приедешь на мой спектакль, и “Что, Арсений, ты актер?”, — добавляет он, понизив голос. — Но это же так, — он двигает бедрами, и его горячий член проезжается по животу Антона, — так неважно. — Может, я хотел сказать, что у нас сейчас будет больше одного раза? — Мне сорок два. “Что, Арсений, тебе сорок два? Ты выглядишь на двадцать”. Теперь давай сюда свои тридцать банок смазки. Зачем, кстати, тебе столько? — Чтобы дрочить на тебя, очень разумное вложение, — фыркает Антон. Ему кажется, что щеки Арсения краснеют чуть больше. Актер. Сорок два. Действительно, как он и сказал, сейчас так неважно. Сейчас важно только то, какая нежная у Арсения кожа бедер и ягодиц, как он прячет лицо в сгибе локтя, когда Антон касается его. Ему тоже чуть странно — секс с новым человеком для Антона всегда событие, которое обычно влечет за собой минимум месяцы, а чаще годы отношений. Но и эти мысли скоро теряют свою значимость, вымещаются нарастающим (хотя куда уже, блядь, жалобно думает Антон) возбуждением, заглушаются влажными хлюпающими звуками — Арсения уже можно не растягивать, Антону просто нравится трахать его пальцами и смотреть, как напрягаются мышцы его живота, когда ему приятно, как он закусывает губу, как старается не стонать и вместо этого мычит и фыркает. Он с удивлением замечает, что один флакон смазки уже закончился, потом обращает внимание на простынь под задницей Арсения и, в принципе, понимает, почему это случилось, но открывает следующий. — Как… тебе удобно? — спрашивает он и открывает зубами упаковку презерватива. Арсений молча раздвигает ноги шире. — М-угу, — соглашается Антон. Старается смотреть только на его лицо, потому что только что чуть не кончил, увлекшись рассматриванием того, как его пальцы проникали в Арсения, и больше этой ошибки совершать не собирается, но, к сожалению, лицо у него тоже неприличное. И чтобы не смотреть вообще, Антон наклоняется к нему и целует. Это немного как в первый и в то же время миллионный раз, будто все это у Антона уже было, без каких-либо отклонений в сюжете. Было именно так горячо и узко, и именно так распахивались глаза Арсения, и именно так округлялся его рот, и даже Антон делал все то же самое — прижимался губами к его взмокшему виску, двигался сначала медленно, боясь то ли спугнуть, то ли приблизить, а потом все быстрее, когда становилось понятно, что невозможно потерять только что найденное. Но это точно не могло случиться с ним раньше, потому что еще никогда — хотя не сказать, что у Антона было так уж много партнеров, и так много секса, — никогда он еще не хотел так сильно того, кто уже был с ним. Арсений какой-то непостижимый и неуловимый, хотя Антон держит его талию в своих руках, сжимает так крепко, что когда пальцы соскальзывают на потной коже, становятся видны красные следы, но вот он держит его и несмотря на это, никак не может получить достаточно. — Дай, — стонет Арсений и пытается отстраниться, и в Антоне на секунду вспыхивает что-то злобное и прежде ему незнакомое, так сильно он натягивает Арсения на себя. — Блядь, Антон, — хнычет Арсений. Или смеется. Уже сложно различить. — Дай перевернуться. Он совершенно прав, и Антон благодарно кусает его за плечо, потому что так сразу гораздо глубже и правильнее, Арсений выгибается под ним, вжимаясь в него сразу всем — спиной, задницей, ногами, — и можно зарыться носом в волосы на его затылке, и поцеловать в шею, и от этого он застонет громче и выгнется сильнее. Дело не только в том, как быстро он толкается, и не в пошлых шлепках, и даже не в этих самых стонах — Антон прислушивается, и вдруг понимает, что они не только Арсения, — дело наверняка в какой-то глупой сочетаемости, потому что Антон дуреет от всего. И от того, как Арсений пахнет, и от того, как он дышит, и просто от ощущения его тела так близко. Так запредельно близко. Он тянет его за подбородок, это неудобно, но Арсений его понимает — конечно, он его понимает, как будто могло быть иначе, — поворачивает голову, и Антон впечатывается в его губы неловким и жадным поцелуем ровно перед тем, как у запредельной близости обнаруживается предел. * — Нам не хватает еще этой, знаешь, доски с красными ниточками. И пары мониторов с бегущими буквами, как в “Матрице”, — говорит Арсений. — Мне всего уже хватает, — вздыхает Антон и трет глаза. То, что могло бы стать ночью, ладно, не любви — Арсений снова напомнил ему, что ему сорок два, да и Антон, если честно, еще раз бы мог, но лучше отложить на завтра, — в общем, не было бы это ночью любви физической, но они могли бы поспать вместе, и Арсений закинул бы на него ноги, и Антон бы обнял его, и… Они хотя бы лежат рядом в кровати Антона. У Антона на животе ноут с подключенной к нему камерой Олега, и он уже третий час смотрит записи занятий по йоге. Смотреть они начали вместе, но потом Арсений вспомнил, что у него включился телефон, который выкинула Настя, сходил за ним, вернулся, и с тех пор лежит со сложным хлебалом и листает чужие фотографии. Никуда дальше у них залезть не получилось: они внимательно изучают первые две ссылки по запросу “как разблокировать айфон”, и смиряются, что их максимум — это посмотреть галерею через камеру. Антон тянется и гладит Арсения по коленке. На экране крупным планом торс и пах Шульгина. Может, Олега всё-таки убили за то, что он как-то не комплиментарно снял гуру? — А-а-а, — говорит вдруг Арсений. — А я-то думаю!.. — М-м? — Это телефон Олега. Ну, тут фотки какие-то… Здесь есть Настя, но если бы это она себя фоткала, их бы было больше, и они были бы удачнее. Я уже раза три полистал в обе стороны, и только сейчас понял, что тут нет фотографий за последние три дня. Есть фотка с расписанием трансфера до отеля, а дальше — ничего. Я понимаю, что у Олега отдельная камера, но странно, что он вообще ничего не сфотографировал и даже не сделал случайного скриншота экрана. — Странно, — соглашается Антон. — Получается, Настя их удалила, и еще и выкинула телефон в воду. — Скорее всего у Насти была возможность его разблокировать, и она подчистила там все, что могла, а потом подумала, что какой-нибудь специалист обнаружит и удаленное, если будет искать. — Только специалиста не будет, — вздыхает Антон. — Никому это не нужно. — Ну вот нам нужно, и мы как минимум сохранили телефон. А у тебя там что? — Арсений кивает на экран и откладывает мобильный. — Да ничего интересного. Шу, девочки, йога, природа, какая-то лошадь у озера, виды. Лошадь, кстати, подозрительная. — Почему? — Ну ты видел тут лошадь? И я нет. А на съемке есть. — Антон, — ласково говорит Арсений, но это специальный тон, которым разговаривают с идиотами. — Предлагаю посмотреть в конец. Потому что, смотри, я понял! — он оживляется и садится. — Камеру же Настя не выкинула! — Ага, потому что тут точно нихуя интересного нет. И типа если пропажа телефона еще как-то объясняется ну… хуй знает, просто завалился куда-то, то пропажа камеры уже настораживает. — Или потому, что Настя не знала, что там вообще может что-то быть! На телефоне, допустим, была ее переписка с Олегом, где они ругаются. А они точно ругались. И вот Настя трет ее, чтобы никто не подумал, что он из-за нее повесился, или что это она его повесила, и потом на всякий случай выбрасывает в воду. А про камеру она даже не думает! — Да и не хуй о ней думать? — Дай сюда, — морщится Арсений и забирает у него ноутбук. — Как тут посмотреть, что было снято последним? Антон показывает и в ту же секунду, как пролистывает до последнего видео, осознает свою ошибку. Даже по превью оно отличается от других, там — закаты, рассветы, озеро и тела, тут — черный прямоугольник. Арсений нажимает на него и выкручивает громкость. Звук идет сразу — слышно не очень хорошо, потому что тот, кто говорит, делает это без микрофона и в некотором отдалении от снимающего, но все же слова разобрать легко. Картинка — смешение теней и пролетающая перед объективом мошкара, поэтому место съемки определить не получается, но, наверное, где-то на улице. Зато голос Антон узнает сразу. — …нет, мой дорогой, сейчас я тебя попрошу заткнуться. Мы так уже делали с прошлым редактором, и все прекрасно работало. Нет. Нет. Нет! — Василий срывается на фальцет. — Да. Да, вот так и делаешь, берешь скрипт выпуска Флоры Валны, изменяешь до определенной степени неузнаваемости, подправляешь под мой стиль и сидишь ровно. Мы друг друга поняли? Я очень на это надеюсь. Все, у меня звонок по другой линии, — пауза, камера дергается и шуршит. — Да, мамуль, — совсем другим, каким-то чуть детским и нежным голосом говорит Василий. — Привет. Да, твой пупсик покушал. Конечно, пупсик добрал норму клетчатки, пришлю тебе скрины. Что? И фото еды пришлю, да, мамулькинс. И пупсик тебя любит. Пупсик очень любит свою мамочку-мамулечку-красотулечку. Запись обрывается, экран замирает в черноте. — Это… — говорит Арсений и шумно сглатывает. — Это же… — Василий, — подтверждает Антон. — Мотив, — шепчет Арсений. — Это мотив! — он зажимает рот ладонью. — Пиздят выпуски Флоры Валны, ну нихуя себе. Ты вообще знаешь, о чем речь? Ага, я так и понял, тебе же сорок два, — Арсений пинает его в бок. — В общем, Флора Вална — это еще один трукрайм подкаст, как у Василия, только новый, еще не такой популярный, но набирающий обороты. — А Василий, получается, популярный? — Конечно, — удивляется Антон. — Ты что, до сих пор его не загуглил? — Мне было неинтересно. — Зато ты загуглил меня. — Мне… Ты специально, да? — усмехается он. — Конечно. Ну давай, скажи. — Мне было интересно, да, Антон. Теперь не перебивай. Значит, новая версия. Олег записывает этот разговор Василия. А потом… Потом узнает, что Василий встречается с Настей за его спиной, и идет угрожать ему. Шантажирует! Мол, а ну бросай мою девушку, иначе я это опубликую. А дальше все просто, — Арсений щелкает пальцами. — Василий злится и, например, вырубает его, а потом вешает. — Ну как-то, — морщится Антон. — Ну как-то такое… — Что? Что тебе не нравится? — раздражается Арсений. — Вот же, — он тычет в экран, — мотив! — Ну да-а, — тянет Антон. — Но я же тебе говорю: Василий — очень популярный трукраймер. Он эксперт. Он бы совершил идеальное убийство. А не это… недоразумение. Почему тогда Настя выкинула телефон? — Потому что Настя в курсе ситуации, — без промедления отвечает Арсений. — Может, она вообще сообщница! И они оба не смогли разблокировать телефон Олега и решили, что лучше от него избавиться, ведь там компромат. А компромат на камере. — А почему они не проверили камеру? — Ну-у-у… Ну ведь за ней кто-то в итоге пришел. — Василий бы сразу за ней пришел, — отмахивается Антон. — И он бы не стал делать это все с телом. Снимать одежду, но не избавляться от нее, а закидывать в комнату жертвы? — Это чтобы было похоже, что Олег сам разделся. — А почему она мокрая? — Может, он купался! — рявкает Арсений. — Не знаю! Извини, — он захлопывает крышку ноутбука. — Я просто уверен, что это Василий, но у меня пока нет полного понимания. Но оно будет. — Я буду ждать. — Иди ты, — фырчит он и ложится. — Теперь давай спать. — Со мной? — Антон, я уже сплю, — бормочет Арсений в подушку. — Давай эти выяснения потом. С кем я собирался спать, почему точно с тобой, и, — он зевает, — и какой ты красивый, и как классно трахаешься… — Только не забудь, — говорит Антон, но Арсений уже спит. * Олеся смотрит на них настороженно, но выглядит, если честно, не очень убедительно. Антон впервые в жизни чувствует, как другому человеку хочется что-то рассказать, так сильно, что воздух между ними электризуется. Они сидят на пирсе — Олеся пришла сюда, между прочим, сама, никто ее не выслеживал, и села медитировать. Медитация была странной, потому что она все время косилась на Антона и Арсения, а потом не выдержала: — Извините, а вы же… кхм, расследуете? Но несмотря на то, что начала она первой, теперь сидит и молчит. — Давай я тебе помогу, — мягко говорит Арсений и сползает с лежака на пирс рядом с ней. — Ты видела труп. — Пустую оболочку, — поправляет его Олеся. Потом ее личико по-детски морщится: она готова заплакать, но в последний момент сдерживает себя. — Которая когда-то была пристанищем Олега. — А как она… опустела? — Я не знаю, — все-таки всхлипывает Олеся. — Мы… мы пошли забирать коврики, а он уже был… там. Такой пустой, такой одинокий… и мы, мы… У Антона потеют и леденеют ладони, а внутри все сжимается. Хорошо, что говорит с ней Арсений, в нем куда больше выдержки. — Олеся, — говорит он и осторожно касается ее плеча. Девушка тут же прижимается к нему. — Мне так жаль. — Он лежал… в чане, — продолжает она спустя какое-то время, и у Антона волосы на затылке шевелятся. — Лицом вниз. Уже… уже всё. И на шее был такой след… красный. И-и-и мы начали визжать все, а Шу как прикрикнул. Говорит, если мы так это оставим, это испортит нам ритуал. А ритуал, — Олеся шмыгает носом, — ритуал никак нельзя было испортить, Арсений. Ты же сам видел, — Арсений в ответ неопределенно мычит. — И поэтому Шу… Поэтому Шу предложил сделать так, будто он сам. — Вы сняли одежду, потому что она была мокрой, — догадывается Арсений. — Да, Шу сказал, что это вызовет вопросы. Почему одежда мокрая и все такое. И мы раздели его и оставили вещи в его комнате, чтобы казалось, ну, будто это он сам. А потом… Д-далеко мы унести не могли, и в темноте не разобрались, думали, это дерево глубже в лесу, а оно было почти с краю. Мы с девочками, ох… Мы с девочками держали его, а Шу залез на дерево, чтобы привязать веревку. А остальное… остальное все уже знают. — Насти с вами же не было, да? — спрашивает Арсений, и Олеся качает головой. — Ей плохо было, и она сказала, что не пойдет на рассветную практику, поэтому ее не будили. Они с Олегом весь вечер ссорились, он даже спать от нее ушел в другую комнату. Нам всем так неловко было. Ой! Ой-ой, Арсений, ты что, думаешь, это Настя? — Нет. Наверное, нет. Олеся, а телефон Олега был с ним? Ну, в чане? — Я не помню. Прости, я не помню. Все это как в тумане, в бреду каком-то было. До меня вообще только потом дошло, что мы сделали. Шу так всех торопил, чтобы мы еще успели рассвет встретить, как-то очиститься. Но мне кажется… Мне кажется, мне не помогло. И я теперь боюсь, что и ритуал нельзя было проводить. Ты вот как думаешь? — Я не знаю. Честно, не знаю. Но хорошо, что ты рассказала. — Это честно не мы, Арсений, — добавляет она и хватает его за руку. — Он уже был мертв. — Я верю, Олеся, я верю. Они сидят с ней еще немного — Олеся предлагает медитацию и, как ни странно, это срабатывает. Может, думает Антон, дело в том, что их теперь объединяет общий секрет. Может, это смутное довольство от почти отгаданной загадки — хотя это, пожалуй, должно быть приятнее Арсению, который с самого начала был убежден, что это загадка. Так или иначе, Олеся обнимает их обоих на прощание и, заметно повеселев, уходит. Арсений молчит — смотрит на озеро, болтает ногами, едва касаясь ступнями воды, и Антон не решается нарушить тишину. Вопросы Арсения были очень правильными, и по ним легко складывается логичная картинка. — Я только хочу понять, насколько в этом замешана Настя, — наконец говорит Арсений. — Но, наверное, уже это можно будет рассказать Сереже. А дальше пусть он решает, хочет ли он сообщать об этом в полицию. — А я только сейчас подумал, что в каждом расследовании, наверное, наступает момент, когда человек получает власть навсегда изменить жизнь других людей. Ты же понимаешь, что мы сейчас можем закончить все для Василия? Арсений медленно кивает. — Но ведь он первый закончил все для Олега? К тому же представь, — он поднимается и протягивает Антону руку, — какой интересный будет выпуск подкаста. Только, наверное, сделает его эта… Флора Валерьевна, или как ты там говорил. * Антон просыпается от шума дождя — дверь на балкон открыта и стук капель заполняет комнату. Он поднимается, чтобы закрыть дверь, потом решает покурить. В трусах на балконе уже холодно, но возвращаться и одеваться лень, поэтому он мужественно трясется, пока выкуривает сигарету, а затем радостно ныряет обратно в тепло кровати. — Воняешь, — сонно бормочет Арсений, но вместо того, чтобы отвернуться, подползает ближе и обнимает его. Ночь у обоих выдалась тяжелая: Арсений затащил его в офис к Сереже (то есть, в чуть более обустроенный люкс на третьем этаже) вместе с собой, и в итоге они проторчали там несколько часов. После того как Арсений выложил все Матвиенко, примерно часа полтора ушло у них на ор, включавший в себя фразы “Сука, чтобы я еще раз тебя, ебалая, пригласил к себе”, “Блядь, Арс, может, мне тебе тоже платить надо, чтобы ты сидел на жопе ровно”, а также арсеньевских патетических “Я хотел как лучше для тебя же!” и “Вот так и рассказывай другу правду”, которые лучше бы звучали на сцене и в которые никто, кажется, не поверил. К концу первого часа Антон понял, что это была дружеская перебранка, и уровень кортизола у него начал понижаться, но потом Сережа рявкнул: “Нет, хуй с тобой, вызываю ментов!” и на самом деле вызвал ментов, и кортизол опять начал превалировать в крови Антона. Приехали менты, которым тоже, судя по лицам, не очень понравилось, что Арсений с Антоном что-то там расследовали, но Сережа опять дал им денег, так что в целом для них все обошлось успешно. Сначала получили за то, чтобы не расследовать, потом — за то, чтобы принять результаты расследования. Настю и Василия пригласили в кабинет к Сереже, Антона и Арсения оттуда наоборот выгнали, но послушно уйти не получилось. Прошипев: “Ты что, с ума сошел”, Арсений остановил Антона и заставил подслушивать у двери. Раскололась первой Настя. Она, что немного успокоило Антона, была почти не виновата, разве что в сокрытии улик: найдя телефон Олега у Василия, девушка так перепугалась, что решила спасти хотя бы одного возлюбленного (“Охуенно придумала”, — прокомментировал Арсений) и попыталась избавиться от того, что навело бы на Василия. Василий сначала сказал, что он никого не вешал (“Конечно, блядь”, — громковато сказал Арсений под дверью, наверное, хотел даже, чтобы его услышали по ту сторону). Потом выслушал скупые слова о том, что следствию уже известно: повесили другие. И тогда он вдруг сказал то, что Антона удивило больше всего: — Он бы опубликовал, как я называю себя “пупсиком”. Включил мне, — Василий хмыкает, — голосовое на телефоне. Вот шантажировать меня тем, что я что-то якобы у кого-то копирую — я вас умоляю, все в трукрайме крадут друг у друга темы выпусков, это ерунда. Но если бы кто-то услышал, как я разговариваю с мамуль… с матерью!.. Я… Я был в состоянии аффекта. — Ага, — зевнул один из ментов. — Это оставьте для суда. Он задушил Олега шнурком от его же телефона, а потом решил подкинуть в чан к йогам. Антон бы действительно никогда не заподозрил Василия из-за его репутации, и он даже был готов согласиться с тем, что тот был в аффекте. Потому что иначе поверить, что человек, разобравший столько преступлений, сам совершил такое тупое, никак не получалось. Сон не приходит обратно, и не к нему одному. Через пару минут Арсений открывает глаза и спрашивает: — А ты вещи собрал? Сережа после вчерашнего скорее всего проследит, чтобы мы покинули отель ровно в двенадцать. — Блин. Еще нет. Мне еще трансфер надо до аэропорта заказать, — он тянется к телефону, и Арсений недовольно бурчит ему в затылок: — Какой трансфер? Я на машине сюда приехал. — А, э-э-э, — очень содержательно отвечает Антон. — Так и знал. — Что? — Одноразовый секс, — Арсений закатывает глаза. Антон делает вид, что считает на пальцах: — Ну, во-первых, трехразовый, и до двенадцати еще есть время. — Иди нахуй, — говорит Арсений, но губы у него подрагивают от сдерживаемой улыбки. — Во-вторых, Арс, — Антон нависает над ним. — Арс, ты что, хочешь, чтобы я поехал с тобой? — У меня сложилось впечатление, что ты целыми днями ничего не делаешь и тебе в принципе все равно, где этим заниматься. — Я пишу книгу. — Я так и сказал. — Козел, — улыбается Антон и целует его.