Молитвы разбитому камню

А бывает в ином царстве смерти,

Что проснешься один,

В час, когда

Весь трепещешь от нежности,

И готовы уста целовать другие уста,

А только бормочут молитвы разбитому камню?

(Элиот Т. С. Полые люди.)

Красота человека, стоящего перед ним на коленях, была той красотой, о которой слагают стихи: острые черты лица, блестящие волосы и пронзительный взгляд зелёных глаз. Человек этот был так прекрасен, что на протяжении целых двух вздохов он не осознавал, что не помнит, что это за место. Кто этот великолепный мужчина, связанный по рукам и ногам шёлковыми веревками. Что означают каменная платформа и водяная завеса. Как он сам оказался здесь. Не помнит даже своего имени. — Ты знаешь, кто ты? — голос прекрасного мужчины был хриплым, будто тот давно не говорил. — Нет, — ответил он. Кое-что он о себе знал — он легко выходит из себя. Тёмное, ядовитое чувство змеёй проползло по венам: кто посмел сотворить это с ним? Забрать его воспоминания? Не человек перед ним: тот тоже ничего не помнил и казался знакомым, как мелодия услышанной очень давно песни. На поясе висел обычный заклинательский меч, но за спиной, скрытый талисманами невидимости, был ещё один, тяжёлый и могущественный. Синьмо было его имя, высеченное символами цвета засохшей крови на чёрном металле лезвия, извлечённого из ножен — демонический клинок. Впрочем, какая разница. Единственное, что важно — он острый и сильный. Человек на полу вздрогнул, когда меч, повинуясь движению кисти, двумя быстрыми взмахами перерезал веревки. Так быстро, что он сам едва успел понять, как это случилось. — Что ты делаешь? — спросил мужчина, потирая запястье тонкой рукой. — Должно быть, я пришёл сюда, чтобы спасти тебя. — А, может быть, мы враги. — Нет. Ты не можешь быть моим врагом. — Почему это? — вставая, спросил мужчина. Ему это, кажется, далось с трудом, будто он долго стоял на коленях. Под ногами хрустнули осколки тонкого фарфора. Мужчина одёрнул мятые одежды, провёл рукой по волосам, приглаживая их, и поправил изящный гуань. Ответ: «Потому что ты слишком красив, чтобы быть моим врагом», наверное, не стоило произносить вслух, поэтому он просто проигнорировал вопрос и занялся изучением пещеры, в которой они оказались. В ней не было ничего примечательного: только мраморная платформа, где они стояли, осколки того, что когда-то могло быть чашей, и тяжёлая дверь в каменной стене. — Я вытащу нас отсюда, держись позади, — сказал он. Мужчина выглядел так, будто не совсем поверил, но встал за его правым плечом и последовал по узкому мраморному мосту к двери. Воздух был горячим, напитанным парами кислоты, а пол под ногами истёртым: должно быть, здесь прошло множество узников. Множество узников умерло здесь. Если он концентрировался, то краем глаза мог увидеть эхо их душ, словно дым от погасшей свечи. С той стороны двери были стражники — двое, если судить по отпечатку ци — он, должно быть, обманом проник внутрь, значит, и выбраться обманом тоже сможет. — Если я скажу — беги, — приказал он прекрасному мужчине, что посмотрел на него с подозрением, но кивнул. Он открыл дверь, высоко держа голову, будто весь мир принадлежит ему. — Старший ученик Ло! — стражники приветствовали его уважительными поклонами. Мужчина и женщина — женщина немного сильнее своего шисюна. Они были одеты в одинаковую униформу: серый нижний слой, золотисто-жёлтый верхний, вычурный золотой пояс. — Я забираю пленника, — сказал он… Ло. Интересно, каким иероглифом записывается эти имя? Стражница сглотнула, заметно нервничая, и сердце Ло наполнилось радостью при виде этого страха. Насколько же он был могущественным, что так легко вызвал это чувство? Насколько же глупой была школа, сделавшая кого-то с демонической кровью своим старшим учеником? — Старший ученик Ло, владыка пика Шэнь Цинцю должен оставаться в водной тюрьме, — нервно косясь в сторону, сообщила она. Шэнь. Должно быть иероглиф, означающий «тонуть» — удивительно подходит, учитывая названия тюрьмы, куда его заключили. — Вы сомневаетесь в моих словах? — Ло позволил нотке раздражения просочиться в вопрос. Это не составило труда: его злость рекой раскалённой лавы текла под кожей, касаясь каждой мысли и чувства. Почему он так зол? Потому что Цинцю заключили в тюрьму? Тот, должно быть, был больше, чем другом — Ло чувствовал, что мог бы спалить весь мир, и всё равно был бы в своем праве. — Н… Нет, старший ученик Ло, — ответила женщина. — Тогда отойдите с дороги, — убийственно мягко посоветовал Ло. Она отошла. — Я провожу вас к Старому Хозяину Дворца, — наконец нашел в себе мужество другой охранник. Ло любезно пропустил его вперед, но только потому, что сам не знал дороги. Стражник замешкался, очевидно, собираясь с духом, но наконец направился к левому из трёх узких коридоров. За Ло шел Цинцю, а замыкала процессию стражница. Каждый шаг был ожиданием предательства, но Ло снова и снова утешал себя тем, что простой удар духовного оружия не причинит Цинцю большого урона. Владыка пика, назвала его стражница. И, пусть ослабевшее за время заточения, его золотое ядро горело яростным пламенем. Цинцю не пострадает, даже если их вели в ловушку, а, как только Ло достанет Синьмо, любая битва тут же закончится. Каменные стены были влажными от слизи и ядовитых паров, что просачивались из кислотных озёр снизу. Уходящие ввысь тяжеловесной спиралью ступени оказались высеченными прямо в скале. Где-то над головой они разделялись, будто побеги одного ствола. Стражники, должно быть, потратили месяцы, чтобы запомнить правильный путь наружу. Знал ли его сам Ло? Он сомневался — вряд ли кто-то с демонической кровью задержался бы достаточно долго в праведной школе, чтобы успеть выучить это. Но тогда часть со старшим учеником была непонятна. Тусклый дневной свет затмил эту мысль, и сердце сжалось в груди: они, должно быть, приблизились к выходу. Тот был так высоко, что пространство под ногами терялось во тьме. Взгляд падал вниз в тошнотворном полёте — том полёте, который не мог бы убить умеющего летать заклинателя, но был так долог, что разум забывал об этом, оставляя только первородный страх, притаившийся в черепе. А затем они вышли в просторный внутренний двор, полный учеников, усердно тренирующих стойки с мечом или просто болтающих. В воздухе чувствовалось дыхание зимы, и солнце едва пробивалось сквозь завесу облаков. Владыка пика… Шэнь Цинцю… заключённый — голоса со всех сторон становились только громче, по мере того, как окружающие замечали их небольшую процессию. Как волны в потревоженной стоячей воде пруда. Он не планировал проверять, что эти волны вынесут на берег: одной рукой достал Синьмо, а другой притянул Цинцю ближе. Стражники отшатнулись от волны энергии, и этого мгновения ему хватило, чтобы сломать барьер над внутренним двором. — Старший ученик Ло! Что вы делаете? — раздался паникующий голос. — Ло Бинхэ! — позвал другой, резкий и женский. — Остановись! Но Синьмо был бесконечным источником тёмной силы, взмывающей из теней и тьмы: Ло Бинхэ сразу же оторвался от погони. Он тесно прижал к себе Цинцю, защищая его от ветров и холода, и направился к скрытому облаками горизонту.

***

Через пару шичэней, когда небо начало темнеть, они приземлились на поляне. В одном ли отсюда виднелся город, и они, не сговариваясь, помогли друг другу принять приличный вид, пригладив волосы и поправив одежду. На дороге, ведущей к городу, они оказались в толпе людей, так что могли говорить только о погоде, притворяясь обычными путешественниками в поисках ночлега. Только заперев за собой дверь в лучшей комнате лучшей гостиницы, Ло Бинхэ потянулся к Цинцю. — Ты не ранен? — спросил Ло Бинхэ, обхватывая запястье Цинцю и посылая ровный поток ци в его меридианы. Его ядро оказалось сильным — как-никак он был бессмертным мастером — но энергия то и дело застревала в странных узлах и заторах в меридианах. — Должно быть, ты пережил множество искажений ци, — нахмурился Ло Бинхэ. Как он допустил, что его любимый довёл себя до такого состояния? Цинцю отдёрнул ладонь, пряча её в длинном рукаве. — Я в абсолютном порядке, благодарю, и с ядром тоже нет никаких проблем. Ах. Цинцю был гордым человеком. Должно быть, не позволял Бинхэ помочь. Он, должно быть, прятал свои проблемы. Цинцю отвернулся и с преувеличенным вниманием принялся осматривать комнату: нашёл пыль и, осуждающе нахмурив бледный лоб, потрогал двумя длинными пальцами покрывало на кровати. — Пожалуйста, Цинцю, — подходя сзади и поворачивая к себе, постарался уговорить его Бинхэ. — Твоя ци была запечатана, позволь мне помочь. Глаза феникса на мгновение раскрылись шире, легчайший из румянцев окрасил щёки и элегантную переносицу. — Кто разрешил тебе обращаться ко мне так свободно? — выглядя выбитым из колеи, требовательно спросил Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ приподнял бровь и почувствовал, что уголки губ сами собой приподнимаются в улыбке. Как кто-то настолько красивый может быть и таким милым? Он представил реакцию Цинцю, если бы произнёс эту мысль вслух, и с губ сорвался смешок. — Ах, простите меня, бессмертный владыка Шэнь… должно быть, мы просто знакомые, а ворвался в неприступную тюрьму я просто по мимолётной прихоти? Ответный взгляд Цинцю мог бы при желании срезать плоть с костей. Ло Бинхэ не выдержал и рассмеялся в голос. Его любимый и правда был раздражительным. — Ну же, Цинцю, — прошептал Ло Бинхэ. — Почему ты отвергаешь мою заботу? Разве не доказал я, что достоин этой чести? Цинцю не ответил, но, когда Ло Бинхэ подошёл достаточно близко, неуверенно прижался щекой, щекоча дыханием шею. Ло Бинхэ снова нашёл его запястье, коснулся губами мягкой кожи — почувствовал, как от одного запаха напрягся член, — и снова начал передавать ци, усердно сглаживая каждый найденный узел в меридианах. — Ты… ты думаешь, что мы вместе, — всё ещё напряжённый, даже в объятиях Ло Бинхэ, наконец решился сказать Цинцю. — Ты не согласен? — прикоснувшись поцелуем к кончику пальца, прежде чем игриво прикусить мягкую подушечку, ответил Ло Бинхэ. — Ты думаешь, что просто друг предаст свою школу ради тебя? Цинцю покачал головой и, наконец, полностью устроился в объятиях Ло Бинхэ. — Возможно, ты и прав. Ло Бинхэ хотел трахнуть его сильнее, чем чего-либо ещё в этой жизни. Хотел заставить его рыдать от удовольствия, раскрыть его своей страстью, взломать своим членом. — Ты демон, — тоном, констатирующим факт, добавил Цинцю. — Да, — поворачиваясь так, чтобы было удобнее прижаться поцелуем к его виску, согласился Ло Бинхэ. — Тебя это тревожит? Цинцю раздражённо выдохнул. — Не больше чем то, что я ничего не знаю о себе. — Кое-что ты знаешь, — возразил Ло Бинхэ. — Ты знаешь, что безмерно любим. Цинцю не ответил, но Бинхэ почувствовал, как его сердце забилось чаще от этих слов. Бинхэ очертил ладонями изгиб его талии, вдавливая подушечки пальцев чуть выше бёдер. Его одежды были явно дорогими: тяжёлый шёлк с вышитыми цветами сливы на рукавах и плечах. Он был облачён в зелёное и серое, а Ло Бинхэ — в цвета той школы, из которой они сбежали. Позаботившись о любимом, Ло Бинхэ первым делом купит новые одежды. Чёрное и красное шли ему больше. — Нас будут искать, — тихо сказал Цинцю. — Сейчас мы в безопасности, — опуская ладони ниже, чтобы обхватить его зад, заверил Ло Бинхэ. Цинцю спрятал лицо в изгибе шеи Ло Бинхэ. — Ах, мой Цинцю. Не смущайся, мы изучим тела друг друга заново. Цинцю глубоко вздохнул, а затем, плотно зажмурившись, поднял голову. Ло Бинхэ принял приглашение, целуя его. Раз, другой, а затем приподнял его подбородок, углубляя поцелуй. Сам он, похоже, сохранил мышечную память, а вот Цинцю целовался неумело и бесхитростно. Он немного дрожал, но когда Ло Бинхэ прижал его к себе, то безошибочно почувствовал твёрдость члена. — Бин… Бинхэ, — оторвавшись, чтобы глотнуть воздуха, выдохнул Цинцю. Ло Бинхэ застонал. Его имя казалось чужим, пока не сорвалось с губ Цинцю. Ло Бинхэ, чувствуя неуверенность Цинцю, медленно раздел его. Он сам ни капли не колебался, и — когда оказалось, что смазки у них по понятным причинам нет — наклонился, нетерпеливо раскрывая Цинцю языком и пальцами. А когда вошёл, то оказалось очень просто направить ци, чтобы смягчить лёгкую боль и оставить Цинцю только полноту и удовольствие. Цинцю попытался закрыть лицо руками, но Ло Бинхэ прижал его запястья к кровати, чтобы не пропустить ни одной эмоции, когда тот, наконец, кончил от его члена. Как давно они занимались любовью в последний раз? Без воспоминаний всё ощущалось будто впервые. После Бинхэ укутал Цинцю в своё нижнее пао, прежде чем накрыть одеялом. Он не хотел, чтобы Цинцю касалось что-то, что принадлежало не Бинхэ. Ло Бинхэ потянул его за волосы, чтобы было удобнее целовать. Он уже стал зависим от того, как быстро взгляд Цинцю заволакивает пелена удовольствия. Через пару мгновений этот взгляд снова стал острым и внимательным. — О чём ты думал? — спросил Ло Бинхэ. — Пытался представить, за что меня могли заключить под стражу, — явно соврав, ответил Цинцю. — Может быть, тебя обвинили в чём-то, что сделал я. Цинцю ответил таинственным взглядом и, хоть он и не улыбался, оттенок веселья коснулся его зелёных-зелёных глаз. — Ты похож на того, кто может сотворить нечто подобное. Ло Бинхэ хотел посчитать ресницы Цинцю, дышать его дыханием, поднести ему вина, и воды, и своё семя. Как он вообще жил под гнётом такой одержимости, такой любви? Ло Бинхэ остановился на том, что в первую очередь хочет снова поцеловать Цинцю, медленно и глубоко.

***

Утром они быстро позавтракали, не выходя в общий зал, и двинулись дальше, к следующему городу. Ло Бинхэ не удалось уговорить Цинцю разрешить покормить его с рук, но он всё же согласился надеть новые одежды, такие же чёрно-красные, как те, что Ло Бинхэ приобрёл для себя. Они оба понимали, что бесконечно убегать невозможно, но Цинцю был уверен, что воспоминания вернутся сами собой. Большинство изменяющих разум зелий и талисманов действовали недолго: всё в мире стремится вернуться к изначальному состоянию, и для поддержания изменений нужна неимоверная сила. Хоть они и забыли всё о себе, Цинцю сохранил поистине неисчерпаемые знания, кажется, обо всех духовных практиках. И уверенно заявил, что самый длинный период, на который кому-то удалось заблокировать воспоминания, продлился меньше месяца, а большинство не продержалось и пары дней. Ло Бинхэ был уверен, что где-то его ждут союзники — он слишком могущественен, чтобы их не было — но сейчас самым важным представлялось защитить Цинцю, пока тот не оправился от заключения и не вернул себе силу и воспоминания. Цинцю, что был так упрям. — Я отсюда чувствую заторы в твоих меридианах, — самым спокойным тоном, каким только мог, сообщил Ло Бинхэ. — По крайней мере, позволь поделиться своей ци, чтобы очистить их. Цинцю до побелевших костяшек сжал пальцы на пиале с чаем и выпрямился. — А откуда мне знать, что это не последствия от твоей демонической ци? Ло Бинхэ вздохнул. — Потому что я могу разделять свои энергии, Цинцю. Я не буду использовать демоническую часть. Цинцю промолчал, сжимая пиалу, будто щит. Его красно-чёрные одежды тешили собственнические чувства Ло Бинхэ, но придавали коже Цинцю болезненный оттенок. Возможно, нужно купить ему ещё и зелёных пао. Ло Бинхэ был уверен, что где-то у него есть дворец с комнатами, отведёнными исключительно под все шелка и подарки, что он дарил Цинцю. Их дом: полный их вещей и жизни, что они построили вместе. — Ты хочешь детей? — спросил Ло Бинхэ. Это идея внезапно захватила его полностью, расцветая и наполняя душу чистой радостью: возможно, где-то их ждали зеленоглазые дети. Цинцю моргнул и наконец опустил пиалу. Снова поднял, сделал глоток и поморщился от вкуса. — Я… — он снова поставил пиалу и наконец твердо ответил: — Да. — Значит, они у нас есть. Они ждут, когда мы вернёмся домой. — Почему ты так уверен? — Потому что я не смог бы обделить тебя тем, чего ты желаешь. Цинцю опустил глаза, но через мгновение сдвинул рукав и протянул запястье. Бинхэ обошёл стол, взял его за руку и начал передавать ци. Все ещё глядя в сторону, Цинцю подвинулся и, в конце концов, уселся между ног Бинхэ, положив голову ему на плечо. — Как думаешь, мы женаты? — спросил он. — Да. — Ты так уверен, — пробормотал Цинцю Ло Бинхэ перекинул тяжёлую копну волос на другую сторону, чтобы было удобнее прижаться поцелуем к мягкой щеке. Они столь многое о себе не знали — почему Цинцю был в тюрьме; почему Ло Бинхэ, с его демонической кровью, оказался старшим учеником человеческой школы; кто был их врагом, а кто союзником — но в этом, в них, Ло Бинхэ был уверен. — Мы можем узнать больше о нас и из других источников. Ты молодой господин, и, должно быть, овладел четырьмя искусствами, — заметил Ло Бинхэ. — Я тоже так думаю, — повернув ладонью вверх свободную руку, согласился Цинцю. На кончиках пальцев виднелись мозоли. — Я точно умею играть на каком-то музыкальном инструменте. Ло Бинхэ игриво прикусил подушечку его пальца, и Цинцю сурово посмотрел из-под ресниц. — Ты должен научить меня, — сказал Ло Бинхэ. — Мне кажется, ты хороший учитель. — И почему же ты так думаешь? В голосе Цинцю звучало искреннее любопытство. — Я нетерпелив. Значит, наших детей обучаешь ты. — Наших детей? — повторил Цинцю. В его глазах плескалось веселье. — Вначале у нас был один ребёнок, а теперь целая стая. — Хм-м-м, да, — закатывая рукав Цинцю и прижимаясь поцелуем к элегантному изгибу локтя, согласился Ло Бинхэ. — Давай попробуем завести ещё несколько. — Это работает не… — когда Ло Бинхэ поднял его, чтобы отнести на кровать, голос Цинцю оборвался несолидным писком. Вкус его рта вызывал привыкание. В каждой реакции Цинцю на удовольствие сквозило неприкрытое желание. Ло Бинхэ вобрал в рот его член, и Цинцю застонал, бесстыдно выгибаясь. Когда Ло Бинхэ в поцелуе передал его семя, Цинцю прочертил ногтями глубокие царапины на спине Ло Бинхэ. Ло Бинхэ надеялся, что они оставят шрамы — вечные доказательства страсти Цинцю. Цинцю, хоть никогда и не признался бы в этом, не любил, если Ло Бинхэ оставлял его одного после секса. Но это и так было заметно по опущенным уголкам губ, когда Ло Бинхэ поднялся, чтобы принести ткань и вытереть следы их любви. Середину дня они провели в постели. Цинцю дремал, то и дело просыпаясь, если снаружи кто-то проходил мимо или слуги громко переговаривались во дворе. Резкий звук расправляемой мокрой простыни, что вешали для сушки, окончательно разбудил Ло Бинхэ. Но он не сдвинулся с места, наблюдая за спящим Цинцю; его глаза двигались под закрытыми веками, как рыбки в храмовом пруду.

***

Ло Бинхэ укладывал в цянькунь одежду, стоя спиной к Цинцю, который расчёсывал волосы. Помогать ему запретили, потому что Ло Бинхэ не смог удержаться и вместо распутывания прядей склонился к шее и оставил засос. За окном пела какая-то птица. Яркое зимнее солнце, стоящее низко над горизонтом, заглядывало в комнату, и от стола и кровати тянулись чёткие тени. Они снова закажут завтрак в комнату, чтобы избежать лишних глаз. Погода в этой местности была холоднее, и, прежде чем выдвигаться к следующему городу, надо будет зайти к портному за зимней одеждой. Ло Бинхэ вздохнул и, не успев выдохнуть, снова стал самим собой. Он сжал в кулаке пао, которое складывал, нити тонкой вышивки лопнули под пальцами, искусный узор стал бессмысленной путаницей. Темная ци заклубилась между пальцев, и вещь в его руках рассыпалась пеплом, сажей, ничем. Ло Бинхэ вздохнул. Ещё раз. Десять раз. Двадцать. Пятьдесят. Обернулся. Шицзунь смотрел на него. На полу валялся расколотый пополам гребень. Лицо его было посмертной маской: с широко раскрытыми в ужасе глазами. — Что… что мы наделали? — в напряжённой тишине раздался хриплый голос шицзуня. Ло Бинхэ не мог ответить — что-то ужасно царапалось внутри, пытаясь вырваться наружу. Он сам был во всём виноват: он поверил Инъин и принял подаренное ею зелье правды. Отнёс его шицзуню, полный радости: от верности Инъин и от того, что скоро узнает все тайны шицзуня. Шицзуня, что до этого сидел неподвижно, связанный вервием бессмертных, но внезапно дёрнулся, опрокидывая зелье и… Почему именно зелье памяти? Чего хотела добиться Инъин? Защитить своего шицзуня, в этом-то Ло Бинхэ был уверен. Хотелось кричать, разрушить до основания эту гостиницу — весь город — и слушать как те, что окажутся под завалами, умирают ужасной, медленной смертью. Хотелось убить девчонку, принесшую им прошлым вечером воду для ванны; старушку, готовившую ужин; портного, сшившего их одежду; каждого, кто видел эту фальшивую жизнь, что они с шицзунем создали из лжи и больной близости. Это было нечестно. Ло Бинхэ должен был получить своё возмездие! Отплатить за всю боль и страх, что ему причинили. Он закрыл глаза, прижав кулак ко рту. Это было нечестно. Ло Бинхэ поднял руку, невидяще потянувшись к шицзуню. И тот встал, без колебаний подошёл, вступая в его объятия. Ло Бинхэ поцеловал его драгоценный висок, вдыхая знакомый и душераздирающий запах волос. — Если собираешься свернуть мне шею, то делай это сейчас, — сказал шицзунь. Тело его было напряжено, как струна. Ло Бинхэ помотал головой, а потом ещё и ещё раз. Он не мог… не мог этого сделать. Они стояли так очень долго: голова шицзуня на его плече, ровный стук его сердца в груди, прижатой к груди Ло Бинхэ.