Автор должен умереть

Эта история закончилась больше ста лет назад огнем и отчалившим с причала теплоходом. И потому рассказывать ее я, автор и той, и этой истории, считаю лишним. И все-таки читателю наверняка хочется знать, почему мы снова должны говорить об этом. Я, конечно, отвечу, как главный герой той истории: никто никому ничего не должен. Он был умнее, чем мы с вами, это уж точно. Но на могиле его наследия расцвело море удивительных цветов, и все они достали своими бутонами до звезд, а потому я позволю себе эту могилу раскопать. Да и… кто будет его спрашивать? Так или иначе, он бы ответил, что никто никому ничего не должен, но то был он, понимаете, человек, который был главным героем своей истории. А главный герой этой истории должен ту историю услышать. И исключительно поэтому, ведь мне так хочется что-нибудь ему рассказать, я пишу эту историю специально для него. К счастью, со мной, автором и той, и этой истории, вы встречаетесь в первый и последний раз. Но позвольте, позвольте мне сказать! Мы с вами больше не верим, что никто никому не должен, и хорошо, хорошо, друзья мои, что мы больше не верим! Хорошо, что ту, старую историю, произошедшую сто лет назад, мы с вами почти не помним. Ведь лишь это позволит мне закрыть глаза на то, где это произошло, при каких обстоятельствах и, что самое важное, что было дальше. Пройдите за мной, пожалуйста, только не пугайтесь пыли и пауков, это место не посещали уже так давно, что я уж и не знаю, с чего начать. Но я обещаю: мы с вами заглянем за кулисы тайн и пожаров, воскресим печатную машинку, не воскресим ни одного чудака, и узнаем совсем другую историю, в конце которой кое-кто очень важный скажет, что та история была ерундой в обстоятельствах этой истории. Но пока ни мы, ни герои этой самой истории еще этого не знаем. Так с чего же начать? Добро пожаловать в… нет, нет, уже слишком поздно для приветствий. Так давайте начнем хоть с чего-нибудь. Давайте начнем с похорон.

***

На небе облака будто шелковые. Это единственная хорошая мысль за последние несколько дней, и Фаенон цепляется за нее, чтобы потом записать хоть куда-нибудь и не сойти с ума от тоски. Все равно сойдет с ума от чего-нибудь другого. Он опускает взгляд на Гиацину, когда она начинает вздыхать и издавать этот звук, который значит, что она вот-вот снова начнет плакать. Фаенон все еще стоит перед ней с протянутой рукой, а в протянутой руке лежат ключи, вложенные ею, и Фаенон не знает, как сжать пальцы и пошевелиться. — Почему? — просто спрашивает он. — Почему я? Ты лучше… — Я не знаю, — честно отвечает Гиацина. Она пытается улыбнуться, и ее слезы оставляют грязно-серые дорожки в розовых румянах, которыми она пользуется. — Я ведь никогда не писала истории, как ты. — Ты уверена? А Кастория? — Не задавай вопросов, пожалуйста. Может быть, он что-то и написал об этом в завещании, но ты ведь знаешь, и я знаю, что на самом деле нет. Честно говоря, думаю, он вообще ничего там не написал. Фаенон все-таки сжимает застывшие пальцы, и ему ужасно жаль, что он не может скорбеть по профессору Анаксе, — профессору Анаксагору, как только им зачитают завещание, и они узнают, что теперь обязаны так называть его в своей голове, — как Гиацина. В конце концов, у них были сложные отношения, и профессор Анакса пресекал любые попытки Фаенона опубликовать хоть что-то из своих историй. Все равно у него бы ничего не получилось. Фаенон открывает широкие высокие двери ключом, который отдала ему Гиацина. Когда-то это место было театром. Сто лет назад его создал один странный и довольно отчаянный человек, потом он уехал, чтобы увидеть мир, а театр с тех пор переходил из рук в руки, пока его не выкупили госпожа Аглая и профессор Анакса. Они вернули театру былой золотой блеск и самое первое название, воскресили технологию заводных механизмов и, кажется, любовь людей к искусству. Куклы вновь взошли на сцену без единого живого человека, и их наряды были прекраснее, чем когда-либо, ведь их шила сама госпожа Аглая. Истории профессора Анаксы были странными и непонятными, как в свое время были странными и непонятными истории создателя театра. А потом госпожа Аглая заболела и умерла, профессор Анакса закрыл театр, перестал писать и ушел преподавать в Академию. Это было в тот же год, когда Фаенон поступил в нее. Так или иначе, оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать: с методичностью джентльмена, которым он никогда не был, профессор Анакса, как это называют, приводил свои дела в порядок, чтобы, как только эти его дела привелись в тот самый порядок, пустить себе пулю в висок. — Ты когда-нибудь был здесь раньше? Фаенон мотает головой. Он делает неловкий шаг вперед, представляя, как ночами ему придется отмывать каждую стену и каждый квадратный метр пола, менять лампочки в люстрах и лампах, а потом искать достаточно сумасшедшего человека, которому можно было бы продать театр. Небольшой косметический ремонт увеличивает цену в полтора раза, так говорят? Гиацина чихает, наступая на ковер, и запах пыли и старых книг въедается Фаенону в кожу. Ему здесь не нравится. Он хочет домой, он не хочет в среду приезжать к нотариусу и слушать, как зачитывают завещание человека, который никогда не проявлял к нему достаточного внимания, чтобы хотя бы показать отсутствие сдержанного отвращения. И теперь, словно еще больше насмехаясь над Фаеноном, он оставил ему наследство в виде огромного древнего театра, плата за обслуживание которого должна быть слегка возмутительной. — А я была. Я еще в школе училась… Меня водила сюда бабушка. Может быть, поэтому он оставил театр тебе, а, как думаешь? Ты единственный из нас троих тут никогда не был, и не знаешь, как правильно, а правильно, наверное, никак… — Я знаю, что его ужасно дорого содержать, а у меня нет навыков, связей и… что там еще нужно? Таланта? Ничего нет, чтобы это имело смысл. Откуда у тебя вообще ключи? Гиацина не отвечает, и Фаенон больше ее не спрашивает. Это странно и жутко, и то, что его не пугает ответ, который она не дает, тоже странно и жутко. Наверное, это просто данность: все, кого коснулся профессор Анакса, знали, что в любом деле его бесполезно переубеждать. И абсолютно совершенно точно его бесполезно переубеждать в том, что касается смерти. Было. Было бесполезно переубеждать. — Я откажусь в среду. — Зачем? Просто продай его и прекрати уже жалеть себя, — неожиданно резко говорит Гиацина. — Мне все равно. Ему уже тоже. Просто дай мне оплакать дорого мне человека. — Я… извини. — Я поеду домой, — она поджимает губы. — Увидимся в среду, Фаенон. — Увидимся в среду, — эхом повторяет он. Гиацине не идет черный цвет. Вот, о чем думает Фаенон, пока смотрит на ее маленькую фигурку в дверях. Нежные цвета, вроде голубого и розового, как ее волосы, вообще плохо сочетаются с черным. Она снова чихает. Фаенон очень хочет уйти вместе с ней, запереть эти двери и никогда больше никого в них не пускать. Хотя бы себя. Себя и свое любопытство, которое еще осталось, не пускать, вот как. Они смотрят друг на друга еще несколько секунд, и у Гиацины огромные заплаканные глаза и грязные дорожки на щеках вместо красивых розовых румян. — Еще кое-что, — она закрывает свои огромные заплаканные глаза, и мотает головой, и немного улыбается. — Ты ведь никогда этого не слышал, правда? — Что? — Добро пожаловать в Театр Золотых кукол. Фаенон моргает. Гиацина открывает тяжелую дверь так, чтобы едва в нее протиснуться, и исчезает, словно ее никогда здесь не было. Фаенон прячет ключи в карман. Это все может подождать до среды. Он проходит несколько шагов вперед, чтобы убедиться в том, что здание театра огромное, дальше идти не следует, и все здесь ужасно грязное и пыльное. Его хватает ровно на середину гардероба. А половины номерков все равно нет. Да ну и к черту эти номерки, правда? Он же вообще ничего в театрах не понимает. Он же сам из себя ничего не представляет. И что вообще это… Фаенон выходит через полчаса, обещая себе: до среды он искренне верит, что это шутка. А потом… потом придется что-то придумывать, и он чертовски сильно надеется, что к театру прилагается еще хотя бы тысяча евро из какой-нибудь тумбочки, чтобы этот кошмар было немного приятнее переживать.

***

Конечно, это не шутка. Конечно, никакой тысячи евро именно Фаенону профессор Анаксагор не оставил. Ну и к черту профессора Анаксагора, знаете ли.

***

Фаенон избегает театра следующие две недели, надеясь, что эта проблема исчезнет из его жизни, если он перестанет на нее смотреть. Но в последнее время все решает его разочаровывать, и ничто, конечно, из его жизни так просто не исчезает. В конце концов, в одну из ужасных сред, когда все становится немного лучше, чем обычно, он находит в себе силы вернуться. Без плача Гиацины здесь так тихо. Фаенон ничего не понимает в театрах. Он не знает, как они устроены, он был в театре только в школе, когда они с Киреной еще были друзьями, и им еще было позволено быть глупыми и ничего не понимать в искусстве. Но Кирена осталась дома, как воспоминание, к которому не очень-то хочется возвращаться — как и к остальным воспоминаниям, если быть честным, — но Фаенон все равно пытается. Она бы тоже сказала, что у него не слишком хорошо получится справиться. Возможно, ее голос до сих пор звучит в его голове. У него никогда не получалось впечатлить ее достаточно сильно. То ли потому, что ей в принципе это было не нужно, то ли потому, что в ее голове он должен был уметь делать все хорошо. Скорее первое. Потому что тогда получается, что, по мнению Кирены, у Фаенона хоть что-то получалось хорошо, а это противоречит их последнему разговору. Есть люди, которых нужно просто оставлять в детстве. Вот, кем они стали друг для друга. Грустно? Немного. Но в мире вообще много грустных историй, и друзья перестают быть друзьями, и люди убивают себя за то, что не умеют жить в этом самом мире, и самое, наверное, грустное, что Фаенон тоже не умеет, и с момента похорон профессора Анаксагора он не может не думать о том, что, может, это и было последним уроком. Может, смысл был в том, что никому на этом свете уже ни с чем не получится справиться, и лучше уйти на своих условиях. Глупо. Глупо, глупо, глупо. Вот бы хоть что-нибудь было понятно. В этот раз у Фаенона получается пройти дальше гардероба, и он добирается до самой сцены по зеленым и золотым слегка истлевшим дорожкам-коврам. Он чужой здесь, этому месту он не нравится, и ему хочется включить музыку погромче и сбежать, и вот бы правда хоть что-нибудь было понятно. В мире нет ни одного места, вообще ни одного, где было бы хоть что-нибудь понятно, потому что даже в месте, которое называется «Театр Золотых кукол» Фаенон не может найти на своем пути ни одной куклы. А в них стоящих историй наверняка больше, чем в нем, ведь в нем, кажется, не осталось вообще ничего, что еще можно рассказать. Все слова кажутся одинаковыми. Он смотрит по сторонам в полумраке от фонарика на телефоне, он пытается ухватиться за что-нибудь, что выхватывает белый свет из темноты, но ему просто жутко и одиноко здесь, и странные звуки вроде скрипа пола и призрака незнакомых шагов его не вдохновляют, а просто жутко пугают. Он не нужен этому месту, вот что. А это место никогда не было нужно ему и его нервам, от которых уже совсем ничего не осталось. Он должен учиться, он должен узнать, как обходиться с такой недвижимостью, он должен хоть что-нибудь осознать из этой своей взрослой жизни, в которой нет даже профессора Анаксагора и его острых, как заточенное перо, слов. Хорошо, что больше никто не пишет истории на бумаге. У Фаенона бы не хватило суставов и сухожилий в руках для этого. Не то, что клавиатура компьютера ему как-то помогает, верно? И, должно быть, вот именно из-за этого, из-за своих ужасных мыслей, совсем непохожих на мысли человека, который хотел бы называть себя настоящим писателем, он не замечает фигуру на сцене, пока не походит слишком близко. А, когда замечает, кричит так, что ему очень хочется потерять сознание от страха. К сожалению, сознание он не теряет. — Ты меня напугал, — спокойно отмечает незнакомый голос. Фаенон моргает, не произнося ни слова, возможно, его собственного голоса больше не будет существовать, потому что так кричать человек в принципе не должен, и у него слегка заложило уши. Он моргает снова, но призрак кого-то, кому где-то сто лет, наверное, никуда не исчезает. Он сидит посреди сцены перед кулисами, как рассказчик, которому вот-вот предстоит объяснять зрителям, что произошло перед первым актом. Даже свет с разных сторон есть: один, бледный, снизу, от его собственного телефона — бывают ли у призраков телефоны? — другой — от фонарика на телефоне Фаенона. Призрак встает, гремя то ли цепями, то ли связкой ключей, убирает волосы назад и, словно это совершенно естественно, находит где-то сбоку цепочку от лампы, которая еще работает. Добавляется третий свет: желтый и мерцающий. Атмосфера для знакомства так себе. Фаенон очень хочет сбежать прямо сейчас, но почему-то не сбегает. Ужас и странное подобие интереса прибивают его гвоздями к полу. Если бы это действительно были гвозди, кроссовки было бы очень жалко. — Привет? То ли призрак, то ли жутко странный парень смотрит на Фаенона так, как мертвые точно не смотрят. У них пустые глаза, он несколько раз писал об этом, он… да уж. Фаенон завороженно рассматривает его волосы, собранные в хвост, словно пытается найти в выбившихся прядях какие-то ответы. На лицо и тем более в совсем не пустые глаза ему смотреть просто страшно. — Что ты здесь делаешь. — Ну, я… нет, стой, а ты что здесь делаешь? Это заброшенный театр, в который никто не должен приходить, и ключей ни у кого нет, кроме меня, и кто вообще в здравом уме будет сюда вламываться, чтобы… — Хозяйка разрешила мне приходить. — Хозяйка? Определенно не-призрак закатывает свои не-пустые глаза, которые в этом жутком освещении кажутся золотыми. Удивительно, бывают же такие люди, совершенно точно красивые независимо от тысячи причин, по которым простым смертным по утрам обычно не хочется смотреть в зеркало. — Ее зовут Аглая. — Она умерла, — это все, что Фаенон может сказать. — Несколько лет назад. — Я знаю. Но ее муж не против. — Он тоже умер. Недавно. И оставил театр мне. Вот. Если тебе здесь нравится, я могу… — Вот как. Ты против, чтобы я приходил? — Нет, но… стой, правда, зачем ты сюда приходишь? И ты каждому первому встречному веришь, что ему оставили в наследство театр? — Как тебя зовут? — Фаенон, нет-нет, это же жутко, так быть не должно, что вообще за… — Отлично. Меня зовут Мидеймос, и… — Эй!!! Ты в заброшенном закрытом театре, полном жутких механизмов? Зачем? Ты сидишь на сцене? Что ты тут делаешь? Мидеймос — слишком длинное имя, слишком красивое, у людей не из книг не должно быть таких красивых имен — приподнимает одну бровь. Через мгновение он оказывается рядом с Фаеноном, и тот, к своему еще большему ужасу, осознает, что этот человек передвигается совсем-совсем бесшумно. Возможно, прямо сейчас его убьют. Он решает смириться со своей судьбой, потому что в ней все равно нет ничего стоящего. — Если я скажу, что мне просто нравится сюда приходить, ты поверишь? Фаенон открывает рот. Закрывает. Думает над этим вопросом слишком долго, чтобы это было приемлемо. — Не-а. И тут до него доходит. — Подожди, это ты тот самый друг Кастории?! Я думал, она это придумала!!! Мидеймос, человек с карандашом в пучке, телефоном с тремя камерами и профилем античной статуи, бросает на Фаенона взгляд, такой тяжелый, что чуть-чуть хочется расплакаться. — Что ты, черт возьми, сказал.

***

— Ты правда меня напугал, — говорит Мидей, когда они выходят из театра. — Мне не нравится говорить о себе с незнакомцами, которые меня пугают. Справедливо, но бессмысленно. Фаенон думает, что это вообще очень бессмысленная встреча, которая не должна была происходить в таких обстоятельствах, но ему ужасно понравилось говорить с кем-то, кто не убит горем и не считает своим долгом напомнить ему о том, как редко людям везет с наследством. Он обнимает себя руками, и он не знает, что должен сказать, чтобы это не было их последней встречей. Потому что он внезапно очень ценит то, что эта вариация имени Мидея ему нравится. Фаенон привык быть недовольным в себе абсолютно всем, и то, как он себя называет, очень отдаленно похоже на то, что есть у него в документах, и он это игнорирует, и он завидует людям с красивыми именами, и, когда эти имена могут быть хоть немного менее впечатляющими, ему легче жить. Иногда он ненавидит себя за свои мысли. Наверное, если бы людей судили за то, что они думают… Фаенон опускает взгляд вниз и пинает маленький камешек носком кроссовки. — Зачем ты приходишь в театр? — Я уже сказал, — Мидей звучит спокойно и уверенно, и это… хорошо. То, что нужно, если честно, — мне нравится там находиться. Там спокойно и тихо, и можно подумать над тем, что ты пишешь, и… этого недостаточно? — У всех должна быть серьезная причина для странных действий. Мидей останавливается и оглядывает Фаенона снизу вверх, и, конечно, он видит перед собой самое странное несуразное создание из странных несуразных созданий, и Фаенону просто надо успокоиться, это смерть профессора Анаксагора и театр на него так влияют, точно, обычно он не так сильно нервничает, но… он дает себе еще неделю. Еще неделю на то, чтобы находить изъян в каждой своей детали, а потом он попробует что-нибудь с этим сделать, и у него снова получится громко искренне смеяться и не думать о том, как бы не оступиться. Под долгим взглядом Мидея Фаенон спотыкается о собственные ноги. — Давай представим: тебе шестнадцать лет, и тебе разрешают приходить в очень особенное место просто так, и постепенно оно становится твоим, и тебе правда не нужны причины, чтобы там находиться. — Тебе шестнадцать? — Я не понимаю, с тобой действительно что-то не так, или это твой способ общаться с новыми людьми. — Извини. Думаю, второе, хотя… ладно, нет, сейчас я это не объясню, — Фаенон едва-едва улыбается своей обычной виноватой улыбкой. — Мне ужасно хочется, чтобы тебе понравилась какая-нибудь из моих шуток. А еще он хочет вернуться к разговору о том, чтобы что-то писать, потому что мысль уже ускользнула, они говорят о другом, но Фаенону хочется, нет, нужно сказать, что он тоже пишет, что он не умеет дышать без того, чтобы попытаться рассказать историю, и он так рад этой встрече, правда, нет, не потому, что все вокруг устали от него, просто ему впервые за долгое время так нравится общаться с кем-то, и он вдыхает вместо собственных слов чужие слова, и этого внезапно тоже хватает. Как будто они с Мидеем были знакомы тысячу лет и немного дольше. — Они забавные. — Спасибо. — Так тебе правда не нравится театр? — Он в почти самом прямом смысле свалился мне на голову, я не думаю, что… что мне такое вообще может нравиться. Это уже принадлежит профессору Анаксагору, который умер непонятно зачем, и Фаенон не имеет права прикасаться к его наследию, даже если бумаги этого требуют, это снова какой-то ненужно-нужный урок. Фаенон скоро точно сойдет с ума, он не представляет, как должен решать эту загадку. Ему нужно об этом забыть хотя бы на немного. А вечером он придет домой и напишет хотя бы сто слов, и почувствует, что этого хватает на сегодня, хотя, конечно, не хватает. Неделя. Еще неделю на это состояние, ни днем больше. — Как скажешь. Фаенон не привык, что ему так отвечают, и все же он не чувствует разочарования. Тревога медленно уходит из костей, чем больше они говорят о чем-то другом… о чем они вообще говорят? Время летит так быстро, и так странно говорить с другим человеком обо всем на свете, и как будто можно не пытаться подобрать слова так четко и осторожно, как нужно всегда. Это совсем не похоже на спокойствие, скорее… на радость, точно. Впервые с похорон, нет, впервые с конца лета, Фаенон чувствует это в самом себе. Он рассказывает о своих историях, и он слушает то, что говорит Мидей, и ему позволено рассказать много-много важного человеку, который может так много понять. Невероятно. Вот так ощущаются новые знакомства, верно? Так просто, так здорово увлекаться новым разговором с новым человеком, и он так очарован Мидеем и всеми этими умными вещами, которые тот говорит, что в этом чувстве хочется остаться навсегда. Можно было бы сказать, что Фаенон немного влюбляется в свою собственную жизнь прямо сейчас. Вот бы вытащить из нее театр. И тогда бы все было обязательно хорошо.

***

В следующий раз, когда Фаенон появляется в театре, Мидея там нет. Они не договаривались встретиться сегодня, и у него наверняка есть дела, и все-таки, и все-таки это ощущается чудовищно грустно. Фаенон ходит вдоль рядов зрительского зала, словно пришел после постановки, чтобы найти чудовищно дорогое кольцо где-то между сидений. Он не знает, что с этим делать. Он мог бы написать Мидею, что пришел сюда, что хотел бы увидеться здесь снова, что он вообще не может находиться здесь один. Он не пишет. Это глупо. Прошлая неделя подошла к концу, Фаенон обещал себе делать что-нибудь с этим состоянием, и он старается балансировать между двумя неизвестными переменными и не ругать себя просто так. Он смотрит на бумажный стаканчик кофе в своей руке. Нужно себя радовать. Нельзя ругать себя за то, что в этом сложном мире приходится искать простые радости жизни. Это ничего страшного, что люди не умеют читать мысли друг друга и не приходят в странные места одновременно, не сговариваясь. Фаенон идет к сцене, немного представляя себя главным героем своей собственной истории, и пальцы сами по себе щелкают в такт музыки в наушниках, и можно было бы включить ее и просто так, потому что он здесь один, и это частная территория, это его частная территория. — Я не написал ни одного слова за последние две недели, — признается Фаенон пустому зрительскому залу. — Это кошмар. Это просто ужасно. Когда он произносит это вслух, это звучит абсурдно. Ладно. Ладно. Он еще не совсем сошел с ума, если признает собственную глупость. Нужно немного отдохнуть, привести нервы в порядок, выпить еще десять бумажных стаканчиков кофе, сделать что-нибудь еще. Выспаться? Может быть. Простые желания, быстрые исполнения, все четко и отработано. Можно даже не переживать за себя. Почти. Каждый раз, когда на телефон приходит новое сообщение, Фаенон очень-очень хочет, чтобы это был Мидей. И больше, чем этого, прямо сейчас он хочет, чтобы их разговор, начатый на этой самой сцене, не заканчивался никогда. Как давно Фаенон в последний раз был так сильно очарован кем-то другим? Он вечно зациклен сам на себе, даже живет в цикле из взлетов и падений отношения к своей жизни. Это хороший знак? Это плохой знак? Он пришел в театр, который терпеть не может, чтобы попытаться найти здесь человека, с которым виделся только один раз. Возможно, все немного печальнее, чем казалось сначала. Ничего. Фаенон отпивает свой кофе с новым оттенком вкуса пыли и отдаленных сожалений. Он что-нибудь придумает. Например, придумает проговаривать свои мысли вслух. Невероятно.

***

Фаенон физически не может открывать пути и двери в этом театре в одиночку. Ему кажется, что у него переломаются запястья и разорвутся связки, если он попытается сделать хоть один лишний шаг. Поэтому каждый раз, когда они с Мидеем видятся, он идет за ним и пытается сделать вид, что его это не пугает. В этот раз это кабинет. Здесь тоже пыльно и темно, и до того, как Мидей скажет хоть что-нибудь, Фаенон знает все об этом месте. Почти точную копию, только немного новее и пустыннее, он видел в доме профессора Анаксагора. Он был там дважды или трижды, не так важно, и думал, что ничего не помнит, но вот же как бывает. Они с Мидеем молчат, и у Фаенона трещат кости от странной смеси почти прожитого горя и узнавания. Даже кресло точно такого цвета. Он не скучает. Он не скучает. Он не скучает по человеку, который оставил после себя одну большую головную боль. Может быть, профессор Анаксагор застрелился, потому что у него жутко болела голова, и он вписал Фаенона в наследство не для театра, нет, не для недонаписанных и не для недорассказанных историй, он сделал это, чтобы поделиться с кем-то этой жуткой, непередаваемой головной болью, которую смогли унять только несколько грамм металла. Как же ему, должно быть, было тяжело выносить этот мир. Тяжелее было только миру, который как-то все-таки его выносил. Мидей молчит, и Фаенон не спрашивает его, что делать дальше, потому что, наверное, они оба не знают. Он хочет попросить показать костюмерную, чтобы хоть как-нибудь поделиться этим чувством, ведь для него нет слов в человеческом языке, но это слишком жестоко. Он не спрашивал, что значила госпожа Аглая для Мидея. Может, очень-очень много. Может, почти ничего. Наверное, это немного мелочно — не хотеть спрашивать ничего о мертвых. Наверное, это немного мелочно — не хотеть говорить ничего о мертвых. Если бы она не умерла, профессор Анаксагор бы тоже не умер, и они бы не стояли здесь, и их пути свела смерть, связала временем и двумя могилами. Просто это чудовищно странно. Просто это просто чудовищно. Как вообще о таком разговаривать? — Здесь есть рукописи, — наконец говорит Мидей. — Я убрал печатную машинку в шкаф, но ты можешь ее достать. Если хочешь. Фаенон еще раз оглядывает эти три на четыре двенадцать квадратных метров собственного помешательства. Теперь у него есть кабинет точно такой же, как был у профессора Анаксагора. Он делает шаг вперед под чутким наблюдением Мидея, словно ступает по болоту, зная, что вот-вот провалится и начнет захлебываться затхлой водой. Можно ли успеть поймать человека так быстро? Фаенон бросает на Мидея осторожный взгляд. Ну он же в метафорическое болото идет, в конце концов. Никто не умрет. Все, кому надо было, уже умерли. Фаенон открывает первый ящик стола со стопкой бумаг. Название на первом листе ему незнакомо. Авторство под названием ему незнакомо. Зато ему знаком почерк, перечеркивающий и подчеркивающий все достоинства и недостатки оригинала, и Фаенону хватает нескольких секунд и нескольких страниц, чтобы понять: комментариев профессора Анаксагора здесь почти столько же, сколько слов у постановки. — «Море Стикс», — шепотом читает Фаенон. Во рту эти звуки странно привычные, сначала плавные, а потом бьющиеся о зубы и язык. — Здесь это ставили, верно? Мидей подходит к нему быстро и уверенно, и под ногами Мидея нет ни болота, ни моря с названием в реку, только три на четыре двенадцать квадратных метров самой обычной комнаты, в которой обычно никого не бывает. — Это хорошая вещь. — Значит, мне не стоит к ней прикасаться. Мидей ничего не говорит, только хмурится, словно Фаенон обидел его этим простым фактом. Или не фактом, а своим мнением о себе. — Извини. — Не извиняйся передо мной. Тебе нужно поставить это первым, если ты захочешь вернуть театр. — Не захочу. И я не смогу. Поэтому… Мидей пинает Фаенона в щиколотку, еще не больно, но уже ощутимо, и тащит прочь. Следующая комната — костюмерная. Фаенон никогда не знал госпожу Аглаю, но это не давало насекомым и времени права разъедать ее костюмы. Фаенон уходит оттуда немного раньше, чтобы попрактиковаться в хождении по канатам-коридорам. Он совсем не вслушивается в громкие всхлипы за хлипкой дверью. Хорошо, когда можно сделать вид, что ничего не знаешь и ничего не слышишь. У него все равно не получается по-человечески утешать людей.

***

Фаенон замечает ее только с третьего раза. У стены за обветшалыми кулисами, забытая всеми и не пережившая всех своих создателей, она лежит с блаженным выражением лица и пустыми глазами и мертвой улыбкой смотрит на мир. Если бы здесь не было Мидея, Фаенон бы умер от страха и упал рядом с ней. Но в нем нет ни капли желания испугаться, когда он берет голову куклы руки, почти обнимая. Он пытается услышать шорох механизмов ее несуществующих несущественных для всех мыслей. Ее металлические волосы царапают и холодят пальцы, и отчего-то Фаенон проникается к ней сочувствием до слез, и он хочет найти остальное ее тело не для того, чтобы собрать заново, нет, чтобы похоронить. Может быть, на этой сцене, может быть, он сделает из этого единственную в своей жизни постановку. Даже механизмы заслуживают достойных похорон. Он думает об этом и о стае птиц, ловивших насекомых над крышами домов сегодня утром. Фаенон все ждал, когда они соберутся в клин, но это были другие птицы, не знающие правил, которые все порядочные люди и птенцы учат еще в детстве, и вместо этого они стали черными беспорядочными точками на сине-сером металлическом небе. Он пытается закрыть пальцами глаза куклы. Но ее веки, такие же тяжелые, и неподвижные, и металлические, как ее волосы и небо этим утром, не двигаются. Вот так. Кому-то положено смотреть своей отрубленной головой на мир. — Ты похож на те статуи, — неожиданно тихо, благоговейно говорит Мидей, и Фаенон вдруг понимает, что ни на мгновение не забывал о его присутствии. — Как же это… кефалофоры, точно. Прямо сейчас Фаенон чувствует себя преступником за то, что он сразу не может понять эту мысль. — Что это? Мидей забирает голову куклы из его рук и кладет обратно на пол, только отвернув лицом к стене. Он, наверное, считает, что она не заслужила никаких похорон. Может, он и прав. Когда они стоят так близко, Фаенон больше всего боится не несуществующих призраков этого места, а прикоснуться к Мидею лишний раз, потому что иначе, кажется, его кожа загорится и обуглится. Он прячет руки за спину. — Изображения святых со своими отрубленными головами в руках, — Мидей задумчиво смотрит куда-то сквозь Фаенона. — Тебе такое нравится. — Отрубленные головы? — Концепция мученической смерти. Фаенон нервно смеется. Они с Мидеем одновременно выдыхают слишком искренние слова и намерения: — Точно… — …Почему? На этот вопрос Фаенон не хочет отвечать никому, кроме себя. А он сам про себя уже давно все-все знает.

***

Не получается написать ни слова. До сих пор. Ничего не складывается в нужное предложение, это не звучит достаточно красиво, достаточно выверенно, достаточно идеально. Фаенон смотрит на свои собственные руки, и прямо сейчас он ненавидит их за то, что они не могут пошевелиться. Он пробует эти слова, эту идею на вкус, и внутри его она пугающая и прекрасная, а снаружи она — белый лист. «Во все времена боги». Нет. «Когда-то в мире звучало двенадцать божественных имен, но» Нет. Начать раньше, начать с чего-то другого, у него уже есть идея, и он скажет Мидею, откуда она возникла, потому что больше некому, потому что каждое слово здесь будет принадлежать ему, ведь это были его слова. «Сначала не было ничего. Ни пространства, ни времени, ни людей, ни их языков и мыслей. Были только боги, и с божественного пошло начало начал. Говорят, боги родились до всего из желаний людей в те дни, когда все уже существовало. Двенадцать версий человеческих молитв, двенадцать имен, которых они еще не получили. Они просто… они просто были». С этого можно начать. «И богов родилось двенадцать, но люди знают лишь одиннадцать имен и построили лишь одиннадцать храмов для них. Нужно придумать, как вписать сюда эту идею о том, что Кефал… расчленил? да, наверное, так, самого себя и преподнес остальным свои кровь и плоть, чтобы… ладно, это я пойму. Я не пойму, как это писать». Фаенон больше не смотрит на белый лист. Теперь белый лист своими маленькими черными буквами смотрит в него. Хоть что-то.

***

«И Кефал наконец осознал: все человеческие молитвы будут предназначаться не ему. Люди будут славить одиннадцать имен, которые были ему дороже всего, но его забудут, и так будет и правильно, и печально. И тогда он взял перья Аквилы и порезал свои жилы и свою плоть. И тогда он взял молот Геориоса и разбил свои кости. И тогда он взял копье Никадора и пронзил свое сердце. Своей кровью он начертал на небосводе не приказ и не послание, но приглашение и просьбу. И так Кефал умер и разделил свои плоть и кровь, чтобы жить в других богах. Но боги лили по нему слезы, и эти слезы падали на землю и в океан, и смешались с водой, и ее испили все живущие на свете существа. И так в каждом человеке родился бог. И в этом, в сущности, и была вся суть».

***

Ужасно, но в последние несколько недель Фаенон задумывается о своей личной жизни и о том, насколько она… убогая? Да, подходящее слово, наверное. Он искренне пытается представить себя в отношениях, и у него даже почти получается, но все разбивается и схлопывается о простые вещи вроде тех, где ему абсолютно точно жутко неприятна перспектива быть с кем-то, кто его не знает. Это глупо. Приложения для знакомств — это тоже глупо. Все глупо. Он сам глупый, и его это раздражает, потому что это такая мелочь по сравнению с выпускным годом в академии, смертью профессора Анаксагора, театром, и всем остальным, и… — Возьми, — Мидей протягивает Фаенону стаканчик кофе, и дышать становится немного легче. Сегодня они оба еще не были в театре. Сегодня они гуляют и непривычно долго молчат, и все это происходит, потому что у Фаенона отвратительное настроение по самой банальной причине. Когда он говорит об этом Мидею, тот хмурится и тянет его обратно в кофейню, чтобы купить что-нибудь из выпечки. Фаенон очень настороженно и недовольно жует что-то, что на вкус как слегка залежавшееся блаженство. — Что плохого в том, чтобы не быть в отношениях? — Дело не в том, что их нет, — Фаенон правда пытается, — а в том, что я неудачник и никому не нужен. — Я тоже ни с кем не встречаюсь. — Это другое. — Серьезно. — Я не понимаю, как люди не видят, насколько ты идеален, серьезно, мне кажется, они и видят, просто ты никого не подпускаешь слишком близко, и я предполагаю, что тебе это не нужно, так что… — Фаенон наконец делает заслуженный глоток кофе. — Это вкусно. Очень вкусно. — Твои представления обо мне поражают. Фаенон пожимает плечами, потому что ничего не может на это ответить, и теперь ему хочется допить кофе как можно быстрее, и у него слегка липкие пальцы из-за сиропа на выпечке. Он снова чувствует себя ужасно глупым. И все-таки. Все-таки есть одна мысль, которую он должен, обязан произнести в шутку и не думать об этом слишком долго. Но он думает. Он, черт возьми, умеет думать, не всегда, но сейчас точно. Свои следующие слова он произносит только через несколько минут, уже без стаканчика кофе, но с дрожащими руками в карманах пальто и колотящимся сердцем. Это выверенно идеально. Фаенон на удивление хорошо осознает последствия, и он ни разу не хочет быть несерьезным, только все равно пытается. — Знаешь, мы бы неплохо смотрелись вместе. Мидей не смотрит на Фаенона. В голове рождается ослепительно белая пустота, и он забывает все, о чем они говорят в следующие несколько часов, потому что это внезапно очень страшно и волнительно, и на улице так холодно, а ему все равно не хватает воздуха и так ужасно жарко в груди. Пальцы не слушаются. Удивительно. Он правда забывает свои собственные слова, как только их произносит. — Это было бы красиво, — тихо говорит Мидей, когда солнце уже садится. — Я думаю. — И что это значит? — Я не знаю. Они не смотрят друг на друга, и это может продолжаться бесконечно, и только может продолжиться завтра, и Фаенон больше не в силах и не в состоянии выносить это чувство неопределенности, которое создал сам своими словами. Нужно же брать за них ответственность, в конце концов. Он вспоминает, как в детстве сказал одну странную вещь, которую его мать до сих пор повторяет время от времени. Фаенон поверить не может, что думает об этом прямо сейчас. Но иногда нужно просто на секунду отключить мозг. — Может быть, нам стоит начать встречаться? — Может быть. Прямо сейчас Фаенон готов взять Мидея за плечи и потрясти. — Ты этого хочешь? — Да, — Мидей останавливается и смотрит прямо на Фаенона. — А ты? — Да. И это, черт возьми, абсолютная правда. Фаенон протягивает Мидею руку и неуверенно улыбается, и тот так же неуверенно улыбается в ответ, когда обхватывает ее. Так вот, почему прикасаться всегда было настолько страшно. Фаенон отодвигает куда-то далеко-далеко все мысли и сомнения о том, правильно ли это и не делают ли они что-то неправильное. Кажется, Мидей говорил, что это в любом случае мало что изменит. Кажется, Фаенон хочет, чтобы изменилось абсолютно все.

***

Следующие несколько дней они не могут увидеться. Фаенон не чувствует в этом ничего, кроме злости на обстоятельства, но у него так много дел, и у Мидея дел примерно в два раза больше, и все это ощущается, как самое настоящее предательство от вселенной. Но, когда они все же встречаются, Фаенон понимает, что совершенно, чудовищно плохо готов к этому. Он чувствует себя так странно, и он знает, что Мидей хочет, чтобы ничего не менялось. Фаенону почти до безумия страшно проявлять хоть какую-то инициативу, потому что он вечно все портит, все происходит не так, он умеет только расстраивать других людей. К сожалению, это Фаенон хорошо знает. Кирена часто говорила: «Эти бедные люди», имея в виду его попытки ходить на свидания и дальнейшие проблемы с восприятием себя по поводу всего на свете. Она несколько раз извинялась, но это… это все равно осталось в памяти. И Фаенон про себя знает, что в чем-то она точно осталась права. Иногда он чувствует себя едва начавшимся ядерным взрывом, который убьет всех, кто будет достаточно близко. Звука еще нет, жара еще нет, ничего нет. Он обещает себе, что расскажет Мидею обо всех своих проблемах немного позже, когда станет чуть менее счастливым. Лампочка в лифте мигает. Фаенон концентрируется на ней все время, что они поднимаются в квартиру Мидея. Он знает, что это ничего не будет значить, они приготовят еду и посмотрят фильм, как в прошлые разы, а потом уснут на диване. Фаенон ни за что никогда не попросит о большем. К сожалению, он знает, каково это — совершенно не уметь отказывать. Что-то между ужасом, горечью и желанием спрятаться куда-нибудь Мидею под ребра, проходит через дверной порог вместе с Фаеноном. Сейчас его отпустит, и все будет нормально. Он касается руки Мидея, чувствуя тепло и призрак спокойствия, и дышать становится намного легче. В конце концов, это они двое, и до отношений им всегда было хорошо друг с другом. Пожалуй, именно из-за всех этих размышлений Фаенон приходит в себя только в момент, когда Мидей обхватывает пальцами его подбородок. Они смотрят друг другу в глаза несколько секунд, и вместо всех этих ужасных, отвратительных мыслей о себе в голове Фаенона снова рождается ослепительно белая пустота замешательства. — Я могу тебя поцеловать? Фаенон полностью сбит с толку тем, что человек, с которым он вступил в романтические отношения, может хотеть его поцеловать. Отлично. Дожили. Он кивает. И Мидей его целует. И все. И вот теперь точно в этой голове не осталось никаких связных мыслей. Оказывается, так бывает. Оказывается, ему может быть так хорошо. Фаенон привык, что в его жизни практически отсутствуют прикосновения к другим людям, и прямо сейчас Мидей словно сдирает с его кожи этот слой пепла и сожалений, и это… это потрясающее чувство. Не хочется думать ни о чем, кроме того, чтобы получить больше. — Ты такой красивый, — шепчет Фаенон, — черт возьми, как же это… — Чего ты хочешь? — Тебя. Можно? Мидей наклоняется близко-близко, и от того, как тяжело он дышит, как его пальцы сжимают плечо, у Фаенона не получается дышать. Он не совсем ощущает реальность происходящего, потому что такого просто не случается в реальности. Это слишком прекрасная история, слишком прекрасное ощущение, слишком прекрасный человек, слишком… — Да. Фаенона хватает только на то, чтобы всхлипнуть и зажмуриться, потому что под закрытыми веками он видит что-то между бездной и мириадами звезд. Он хочет вплавиться в Мидея прямо сейчас, с еще одним поцелуем остаться у него на языке, спрятаться на его губах и существовать только в этом влажном тепле, и больше ему ничего не нужно. Пожалуй, только сходить в душ. Точно. Это быстро, он едва не выпадает оттуда вместе со шторкой и каплями воды, путается в собственных ногах, и он весь дрожит от предвкушения и волнения, и откуда-то из труб постепенно выбираются все его обычные мысли, все его мнение о себе и о том, чего он заслуживает на самом деле. Фаенон смотрит в глаза своему отражению в зеркале. И это отражение улыбается самой безумной улыбкой на свете. И Фаенон, и зеркало одновременно осознают самую простую вещь: это было с самого начала, с момента той встречи на сцене театра. И поэтому они оба молчат. Он возвращается к Мидею, и первые несколько секунд у него не получается найти подходящих слов. Фаенон стоит в дверном проеме, очарованный до той степени, в которой уже не получается пошевелиться. Ему несложно говорить, это правда, по крайней мере, гораздо легче, чем Мидею, но прикосновения? Это тело не привыкло ощущать само себя. Фаенон делает несколько маленьких шагов вперед и садится на кровать рядом с Мидеем, и у него есть тысяча вещей, о которых ему нужно предупредить, чтобы уменьшить тревогу, чтобы Мидей не разочаровался в нем прямо сейчас, чтобы все было хорошо, в конце концов. Весь этот мыслительный процесс в итоге не имеет никакого смысла. Ну и хорошо. Руки Мидея везде. Губы Мидея везде. Фаенон больше не может думать о том, как все обернется катастрофой, потому что у него уже не получается искренне в это верить. Он чувствует, как Мидей сжимает его бедра, и это немного больно, но хочется сильнее, хочется больше. Голод, которого Фаенон прежде не замечал, наконец-то существует в нем. Там, где мгновение назад ему было страшно поцеловать, он кусает, и он сходит с ума, потому что он хочет быть Мидеем, он хочет обернуться вокруг него, он хочет быть внутри него, он хочет быть кровью в его венах, он хочет, чтобы его собственная кровь растеклась и забрызгала их обоих, и они бы продолжили, они бы ни за что не остановились, потому что смысл остается только в том, чтобы получить удовольствие. А высшее удовольствие — это почти то же самое, что предел боли, которую можно испытать. — Ты мой, — шепчет Мидей в его кожу. — Никому тебя не отдам. — Да. А ты мой. В темноте татуировки Мидея из красных становятся черными, и Фаенон проводит по ними пальцами, он царапает их, кусает, целует, и он хочет стать одной из них, свернуться в этот узор и никогда больше не расставаться с Мидеем хотя бы на мгновение. Прямо сейчас Фаенон готов умолять об этом. Или о чем-нибудь еще. Ему необходимо, чтобы Мидей был жесток с ним, или нежен, или просто продолжал делать то, что он делает, и они были вместе всегда-всегда. Единственная здравая мысль: помимо всех причин, им нужно пожениться хотя бы из-за того, насколько хороший у них секс. — Хочу тебя внутри, — Фаенон чувствует остатки своей совести прямо сейчас. — Пожалуйста. Пожалуйста, сделай со мной что-нибудь, я так больше не могу, я хочу… — Иди сюда. Как будто можно было быть еще ближе. Этот рот, эти пальцы, этот человек с этими татуировками, этого так много, и Фаенон просто не может представить свою жизнь до этого дня. Она кажется ему такой серой и незначительной, потому что раньше он не знал, что умеет так умолять, он не знал, насколько сильно влюблен, одержим, насколько сильно он вообще может кого-то любить. Прикосновения Мидея повсюду, и Фаенону остается только время от времени делать вдох и кричать. Черт возьми. Он зажмуривается, пытаясь отдышаться. — Ты в порядке? — Дай мне минутку, — Фаенон обхватывает лицо Мидея руками. — Ты мне так нравишься. — Ты так на меня смотришь. — Как? — Очень влюбленно, — Мидей целует его в нос. — Вот так. Ты прекрасен. — Тебе нравится? — Мне нравится все о тебе. Я думаю, ты самое лучшее, что со мной случалось. Вот теперь точно все. У Фаенона перед глазами цветные пятна, он больше не может контролировать звуки, которые издает. Его пальцы сгибаются и разгибаются, и он кусает ключицу Мидея, потому что этого так много, и ему нужно хоть что-то, и ему нужно больше, и он сжимает его ребра и плечи так сильно, что должны остаться синяки цветом таким же, как цветные пятна перед глазами. В один момент это перестает иметь хоть что-то общее с реальностью. Фаенон почти перестает чувствовать свое тело, оно все дальше проваливается в перламутровую бездну, и ему так комфортно, он хочет остаться здесь навсегда. Иногда он слышит, как Мидей что-то шепчет ему на ухо, и отвечает ему, и все их слова — это бессмыслица. Вот бы и эта бессмыслица тоже стала реальностью. — Я хочу жить у тебя под ребрами. Тон, с которым Мидей это произносит, его тяжелое дыхание, абсолютно каждый невероятный чудесный звук, то, как их тела соприкасаются друг с другом, и больше ничего, только они двое, и это так откровенно, это ощущается гораздо больше, чем секс, это… нечто. Это ритуал, вот что это. И теперь они связаны на всю оставшуюся жизнь. Фаенон не совсем понимает, отключается он или нет в конце. Скорее нет, потому что он гладит Мидея по волосам, и слушает его шепот, и смеется, и ему так хорошо, и в его груди прямо сейчас нет никакой пустоты. Только желание поспать и проснуться в том же положении. Или, может, продолжить. Нужно над этим подумать. — Спасибо. Мидей поднимает голову и смотрит на Фаенона, прищурившись. — За что? — За то, что ты есть. Они никогда никуда друг от друга не денутся. И хорошо. Большего и не нужно.

***

На самом деле, Фаенону даже немного нравится кабинет в театре. В нем нет пугающих сломанных механизмов и отрубленных голов, только истории, к которым он почти не боится прикасаться. Он проводит здесь много времени. Иногда он приходит один, иногда — с Мидеем, иногда они просто расходятся по этим коридорам и всегда встречаются где-то на середине пути. Потрясающее чувство — принадлежать кому-то. Фаенон так устал чувствовать себя одиноким, и он до сих пор не может до конца отвыкнуть от этого ощущения, и время от времени ему все равно вспоминаются те слова Кирены. Она сказала это не со зла, она правда так думала, и от этого еще хуже, и самое худшее — Фаенон не помнит, что именно она сказала. Он помнит только оглушительную пустоту в груди. Он помнит только, как в нем поселилось одиночество и сожрало все остальное. Он сбежал от него в Охему, и он познакомился с прекрасными людьми, и этого все равно казалось недостаточным. Как профессору Анаксагору было недостаточно его стараний, так ему самому было слишком много себя, и он провалился в эту чудовищную пустоту внутри себя, и там не оставалось места ни для чего другого. Может быть, теперь он научится замечать доброту других людей. Может быть, теперь он сможет встретиться с Гиациной и сказать ей, что она тоже не одинока в своей боли, может быть, он сможет договориться с Касторией хоть о чем-нибудь. Так странно. Всю жизнь Фаенон знал, что обязан быть лучше, не быть слишком или недостаточно, соответствовать чужим ожиданиям и никого не разочаровывать. А потом Мидей просто сказал ему, что ему не нужно пытаться заслужить любовь. И почему-то именно эти слова были по-настоящему правильными. — Знаешь, — Фаенон перелистывает последнюю страницу сценария «Моря Стикс», — мне не нравится эта история. — Правда? — спрашивает Мидей, не поднимая голову. Он сидит на полу, скрестив ноги, и Фаенон считает это действительно милым. Вокруг него распотрошенная печатная машинка, и они оба точно не смогут ее собрать, но не так уж важно. В конце концов, она и так не работала. Интересно, когда он заметит, что Фаенон сложил снятые клавиши в его имя?.. — Да, я думаю, что это чудовищно несправедливо. — Почему? — Все из-за Харона. Понимаешь, он же тоже… он такой одинокий. Неужели за все это время не нашлось человека, который мог бы его понять? Это нечестно. И то, что он в конце решает оставить свой мир, чтобы попасть в мир живых — это тоже нечестно. По сути, одиночество просто заставляет его покинуть дом, чтобы найти счастье. Но он такой же… странный? наверное, как раньше. Это ведь ничего не изменит. — Это о поиске себя, разве нет? — Да. Просто в итоге он не там ищет. Фаенон откладывает «Море Стикс» в сторону, погружается в собственные мысли, и медленно к нему возвращается тот же страх: в какой-то момент он снова останется один, Мидей разочаруется в нем или что-то вроде, и больше ничего не будет. В Фаеноне самом никогда не было места для любви к себе, но, оказывается, в нем есть что-то для любви других людей к нему. Может… может, это… Это ведь неправильно, разве нет? Он не должен… Мидей подходит к нему и обнимает со спины, и дышать снова получается. — Ты мог бы переписать эту историю. — Это уже слишком. — Ты читал заметки Анаксы? В его версии постановки Харон уходит через Врата, и от него не остается совсем ничего, — Мидей целует Фаенона в висок. — Ты можешь не показывать это никому, кроме меня. Фаенон не знает, что ответить. Это не то, чем он занимается обычно, не совсем то, и все-таки… все-таки. Театр — это тоже не то, чем он занимается обычно, и Мидей говорит именно о постановке. Может быть, это было бы не так плохо. А, может быть, он бы мог написать что-то свое по мотивам, превратить это в книгу, как бесконечно снимают фильмы о Дракуле, так он откроет эту историю кому-то еще, даже если только Мидею, это нестрашно. Он находит в себе силы справиться. Удивительно. — Я могу попробовать. — Хорошо. — На море Стикс обрушилось Белое Бедствие, — Фаенон смеется. — Мидей, а ты умеешь писать о счастье? — Нет. Я… не думаю, что умею. А ты? — Я не знаю. Но мы можем научиться друг у друга, а? Фаенон закрывает глаза. Здесь, в объятиях Мидея, в этом пыльном кабинете, скрытом от всех на свете на годы после смерти Аглаи, он чувствует себя так спокойно. Он чувствует, что может позволить себе сделать абсолютно все, что захочет. А хочет, чтобы так спокойно было всегда.

***

«У Керкес был план, понятный лишь ей одной. Она смотрела на мир, лишившийся Мнестии, и не видела в нем ничего интересного, кроме человеческих идей. Чувства стали для нее ненастоящими, намерения ее разочаровали. Ничто не могло тронуть ее сердце, кроме прогресса. И она с нетерпением ждала, чем же еще он сможет ее удивить. Все боги были смертны, и свою смерть она хотела встретить с оружием в руках. Это было ее невероятной мечтой, она не могла думать ни о чем другом, и даже Танатос не могла отговорить ее. Ничто не свете не могло сломить волю, продиктованную расчетом. И Керкес научила людей ковать прочнейшую сталь, и Керкес всыпала порох в их руки, и Керкес показала им дороги к рудникам свинца. Все это было частью ее невероятного плана. Она думала и думала, она вспоминала, как в ее кубке плескалась кровь Кефала. Она вспоминала, как Мнестия сгорела от ее прикосновений. Она вспоминала, как Никадор позволил войне разорвать его, чтобы утешить чувство вины. Они все разделялись и рассыпались. И лишь Керкес смогла собрать все воедино. И руками людей она принесла в мир огнестрельное оружие, чтобы встретить с ним смерть. Она выстрелила себе в голову из первого на свете пистолета, и не осталось в ее теле ничего живого, кроме глаза, через который прошла первая на свете пуля. И глаз этот до сих пор смотрит на мир и никак не может найти покоя. И не найдет».

***

В такие моменты они всегда говорят о чем-то с особым удовольствием. Фаенон чувствует себя таким легким, его тело так хорошо вплавляется в изгибы Мидея, и, как только кто-то из них пошевелится, это разрушится. Но пока они все еще здесь. И Фаенон прожил бы всю свою не самую лучшую жизнь заново только ради этого момента. И он бы был еще счастливее, потому что знал бы, что в конце этого пути есть что-то совершенное и прекрасное. — Знаешь, о чем я постоянно думаю? — Фаенон закрывает глаза, и в нем вибрирует бессловный вопрос Мидея. — Я начал писать тот текст до того, как мы начали встречаться, и я уже ничего не могу с этим сделать, но мне так жаль, что я не могу это обозначить сейчас хоть как-то. Автор убил себя в первых четырех абзацах. — Это из-за той части Керкес? — Я просто запомнил… на похоронах Гиацине пришлось импровизировать, потому что пуля действительно прошла через глаз. Ну и жуть, а? Но я не об этом. Я… нужно будет написать часть Никадора. — Почему ты пишешь про его чувство вины? — А? На самом деле, не знаю, я думал о том, что тебе бы не очень понравилось мыслить в концепции жестоких битв, вроде… не знаю, мне кажется, тот, кто отправляет кучу людей на смерть, должен чувствовать себя виноватым. — Правда? — этот искренний интерес почти физически касается кожи Фаенона в том месте, где Мидей прижался к нему. — Мне кажется, это из-за того, что он позволил Кефалу убить себя его копьем. Если ты уже думаешь об этом. — И в итоге попытался повторить его смерть? — Может быть. Это же твой текст. — Не-а. Нет. Я же пытаюсь подавать тебе идеи. — Ты снова хочешь поговорить о том, почему на средневековом востоке не может быть блондинки в медицинском халате? — Отвали. — Или уговаривать меня написать откровенные сцены, потому что… Фаенон вскакивает с кровати так быстро, что Мидей не успевает его поймать. Он задыхается от смеха, и ему нужно принести воды, и он хочет умереть прямо сейчас, чтобы больше никогда не произошло ничего плохого. Но, к счастью, он еще жив. И ничего плохого, к счастью, не происходит еще долго.

***

Фаенон почти не виделся с Гиациной с того момента, как профессор Анаксагор застрелился. У них не осталось общих предметов и общих слов. Только сейчас, глядя на нее, Фаенон вспоминает, что когда-то обещал себе защищать ее от всего-всего плохого. Она ведь такая маленькая и хрупкая. Интересно, думала ли она когда-нибудь, как тяжело ей будет стоять за операционным столом и делать великие вещи? Они познакомились на факультативе по литературе, который вел профессор Анаксагор. Курс был разработан специально для тех, кто ни черта не разбирается в этом. Гиацина знала профессора еще со школы, Фаенону было интересно. Единственным человеком, хоть как-то связанным с литературой, среди них была только Кастория. Намного позже Фаенон узнал, что она училась вместе с Мидеем. Удивительно, как близко они были. — Я рада, что тебе все-таки нравится Театр Золотых кукол, — с грустной улыбкой говорит Гиацина. — Я хотела кое-что показать тебе. Раз уж это место теперь точно принадлежит тебе. Она встает, едва не задев свою чашку чая, и у нее совсем не дрожат руки, когда она достает с верхней полки шкафа тяжелый фотоальбом. У нее совсем не дрожат руки, когда она открывает его перед Фаеноном. Она будет отличным нейрохирургом. Это старые фотографии театра. Постановки, его гости, профессор Анаксагор и его жена, госпожа Аглая, и благодарственное письмо в их руках. Лица людей, которые любили этот театр. Куклы в причудливых позах, застывшие для кадра или для драмы в постановке. Знаменитости, приезжавшие со всех концов мира, чтобы увидеть искусство механизмов вживую. — Это же Мидей! На фотографии он такой юный. Госпожа Аглая что-то объясняет ему, и у него уже появилось это задумчиво-хмурое выражение лица, которое Фаенон всегда хочет стереть пальцами, чтобы увидеть его улыбку. — Да. А это Кастория, — Гиацина переворачивает страницу. — Профессор Анаксагор и госпожа Аглая… они вели занятия для детей. Кастория ходила на них с сестрой. А Мидей… честно говоря, я не знаю. Мне кажется, его мать была знакома с ними. — А это мисс Трибиос… — Они дружили, ты знал? Ну, пока госпожа Аглая не… ой, смотри, а тут бабушка сфотографировала меня с Цифер. Она тогда только начинала, но все, кто ее знал, говорили, что она обязательно станет звездой. — Цифер? — Это… долгая история. Она никогда не говорит правду о том, откуда она на самом деле, — Гиацина вздыхает. — Сейчас она работает в цирке Дю Солей. Но вообще… я думаю, профессор Анаксагор и госпожа Аглая действительно ее родители. Хотя ей больше нравилась версия, где ее воспитали дикие еноты. — У них были дети? — Профессор почти не говорил о семье, даже когда она у него была. Незадолго до смерти он пожаловался, что Цифер отказывается с ним разговаривать, но он сам виноват, и… Я не знаю. Мне всегда это было интересно, но теперь… теперь нет. — Ты скучаешь по нему? — Конечно, — Гиацина обнимает себя руками. — А ты? — Я… Фаенон не думал об этом почти год, как профессор Анаксагор вычеркнул себя из жизни. Столько всего изменилось, и он столько раз проклял его имя. Он так и не ответил ни на один вопрос Фаенона, лишь оставил после себя еще больше. Но из-за театра Фаенон познакомился с Мидеем, и теперь у него есть человек, которого он любит больше всего на свете, и мир, который существует только для них двоих. Черт возьми, да он же действительно думает о том, чтобы когда-нибудь вернуть театр. Фаенон почти уверен в своих силах, и он превратит это в вещь для них с Мидеем, и он напишет новый сценарий Моря Стикс, а потом поставит его самым первым. Фаенон не знает ничего о театрах. И именно поэтому у него может все получиться. Только бы подкопить немного денег, вот. И тогда все будет хорошо. — Да. Очень. — Он был несправедлив к тебе… да ко всем нам, если честно, — Гиацина снова грустно улыбается. — Никогда хорошего слова не скажет, только… я тоже скучаю. Но теперь я лучше понимаю тебя. Профессор Анакса, он был… был… настоящей скотиной он был, вот что. По щекам Гиацины текут слезы, а она все равно улыбается, и еще чуть-чуть, и она будет совсем взрослой. Она никогда не видела своих заслуг перед миром, и Фаенон всегда хотел, чтобы в один день профессор Анаксагор при всех сказал, как сильно он гордится ею, потому что ей это было нужно больше, чем кому-либо еще в этом мире. Но что значит гордость одного человека? В сущности, как бы сказал профессор Анаксагор, это только слова и чувства. Все, что есть у писателя. И все это бесполезно для нейрохирурга. Важнее то, что у Гиацины никогда не дрогнет рука. Больше нет. А это она и сама про себя знает. Фаенон обнимает Гиацину, надеясь еще хоть немного защитить ее от этого мира. — Давай встретимся на следующей неделе. Ты ведь почти незнакома с Мидеем, я вас познакомлю, вы так понравитесь друг другу, ты такая молодец, я… «Я горжусь тобой». Вот бы профессор Анаксагор все-таки когда-то сказал это Гиацине. Но, возможно, это она тоже знает.

***

«Каждый раз, чувствуя себя одиноким, Аквила отращивал по паре глаз на своих крыльях. У него было не сто глаз, но сотни сотен, и он открывал их по очереди. Этот для богов, тот для людей… много всего видел Аквила. И ничего на свете, кроме одиночества, он не боялся».

***

Но в итоге это становится неважно, верно? Неважно, как много человеку удается понять за жизнь, неважно, насколько сильно человеку хочется научиться жить по-человечески. Это все равно ничего не стоит. Все равно все всегда заканчивается в одном и том же местом, сразу после поставленной точки, за которой должно быть что-нибудь еще. Не получается. Не получается. »…». Не получается. »…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «…». «А если…». «…». Не получается. Фаенон почти забыл… нет, на самом деле, он никогда не забывал это ощущение собственной беспомощности и бесполезности, и вернуться к нему почти так же страшно, как приятно — он все-таки убедился в своей правоте, и теперь он с мрачным удовлетворением наблюдает за самим собой и своими мыслями, и он почти не двигается, потому что двигаться ему нужно только для того, чтобы написать еще хотя бы одно слово, но он не может, и в его голове вместо слов рождаются образы, и в этих образах это его голова разлетается на осколки, и это он сам вбивает гвозди в свои руки, и от его тела ничего не остается, и он представляет, как наказывает самого себя за то, что ничего не может. И этого недостаточно. Еще нет. Забавно смотреть, как все, чего он от себя хочет, быстро обнажается неосуществимым. Он не может даже написать историю Никадора, как бы ни хотел, он ничего не может, он не может оправдать ожидания профессора Анаксагора, потому что он нашел это письмо, и… «Я всегда хотел уберечь тебя от разочарования. Но, кажется, сделал только хуже. Что ж, теперь тебе придется делать все это самому». И ничего. Фаенон не может уберечь самого себя от разочарования, он состоит из него, он ненавидит себя и свою жизнь, он неблагодарный эгоист, который не может радоваться тому, что у него есть, он всегда находит изъяны, потому что весь он сам — это один изъян на жизнях других людей. И однажды все это поймут, как Кирена, и не останется ничего, кроме сожалений. — Фаенон? На целое мгновение он возвращается в реальность, в которой все еще ничего не произошло, и он просто сидит за своим столом, а Мидей подходит к нему, чтобы узнать, в чем дело, и в голосе Мидея уже есть это беспокойство, которое невозможно ничем оправдать, ничего не стоит, чтобы он беспокоился, и он это поймет, и ему станет все равно, и момент реальности упущен, и Фаенон сгибается пополам от боли, и ему больше ничего не нужно, он не заслуживает того, чтобы помнить значение этого слова, а Мидей точно разочаруется в нем и уйдет, потому что Фаенон слишком много просил для себя, он не может ничего дать, он не может просто даже быть в порядке, вообще ничего не может, это так мало, быть в порядке, но он не может, и это разрушительно, и все в нем разрушительно, и он обязательно, как говорила Кирена, или, может быть, даже уже не она, станет той самой бомбой, которая взорвется и утянет всех за собой, и это на самом деле слова Фаенона, потому что только он знает себя настолько хорошо, чтобы осознавать всю эту правду, и Мидею это ни к чему, и Фаенону нужно лишь обернуться и сказать, что все в порядке, и не плакать, только не надо плакать, лучше улыбнуться, и сегодня больше ничего не сделать, ничего плохого, чтобы это не было подозрительно, он дождется момента, и тогда он сможет исчезнуть, и нужно придумать, как, и от него ничего не останется, может быть, он даже будет еще жить, но какая к черту разница, и ему так нравится любить и чувствовать себя любимым, но именно поэтому, да, именно поэтому, это должно прекратиться, черт возьми, он наконец-то понял, потому что вот он, он ничего не заслужил, он не заслуживает ни капли любви, и он должен объяснить это Мидею, убедить его в том, что это должно прекратиться, или ни в чем не убеждать и исчезнуть, точно, нужно ведь исчезнуть, и тогда не придется ничего объяснять, и этот театр, пусть он просто стоит здесь, Фаенон с ним не справится, он не знает, как, он до сих пор не любит театры и ничего в них не понимает, и все его тексты, все его рассказанные и нерассказанные истории пустые и бессмысленные, и лучше бы их просто не было, и его не было, и он не должен был появляться на свет или хотя бы не появляться в жизни Мидея, потому что это неправильно, это неправильно, это так неправильно, это разрушительно, нельзя, нельзя, нельзя быть таким эгоистичным, нельзя ни о чем просить, нельзя быть собой, никем быть нельзя, хватит, хватит, хватит, пожалуйста, хватит, я так больше не могу, это слишком, хватит, я больше не могу об этом думать, это больно, это так больно, пожалуйста, хватит, прекрати, прекрати о себе так думать, ты больше не можешь, да, потому что ты ничего не можешь, это невыносимо, ты невыносим, я больше не хочу иметь с тобой ничего общего, я не хочу быть тобой, я не хочу быть никем, им, кто я, помоги мне, пожалуйста, почему, почему это так больно, почему тебе так больно, куда мне деться от тебя, куда мне исчезнуть скажи мне просто скажи мне почему это так больно он больше не может он больше так не может. Фаенон чувствует, что задыхается. — Иногда… — ему больно произносить каждый звук. — Иногда я думаю, что мне нужно умереть. — Что ты, черт возьми, сейчас сказал? — Я… — Ты. Что творится в твоей голове? — Мидей обхватывает его плечи и разворачивает к себе. — С тобой все было нормально час назад. Я знаю это выражение лица. Что с тобой? Почему ты говоришь такие вещи? Это из-за текста? Черт с ним, прекрати, почему ты думаешь о себе такое? Фаенон пытается вдохнуть немного воздуха. У него получается. Он пытается выдохнуть. У него получается. Он не может посмотреть на Мидея, не может ему объяснить, или может, но этих объяснений недостаточно, чтобы оправдаться. Его самого недостаточно, чтобы оправдать себя. — У меня ничего не получается. Этот театр… понимаешь, я все равно ничего не могу с ним сделать, он все время в моей голове, профессор Анаксагор, он хотел бы, чтобы я… — Он ничего не хотел, и поэтому покончил с собой. К черту Анаксу, к черту этот театр, ничего из этого не стоит того, чтобы тебе было так плохо, — Мидей обхватывает лицо Фаенона руками. — Посмотри на меня. Мне нужно, чтобы тебе было хорошо, мне нужно, чтобы ты был здесь, мне нужна твоя жизнь. Зачем? Зачем ему это? Это имело бы смысл, если бы все было хорошо, но больше ничего не хорошо, Фаенон позволил себе оступиться. У Мидея такое выражение лица, словно ему тоже невыносимо больно. Почему? Почему Фаенон позволил себе причинить ему боль? Это того не стоит. Ничего, ни одна его мысль не стоит того, чтобы Мидею было больно. Это ведь так просто. Он мог справляться лучше. Он мог бы написать историю Никадора такой, какой она должна быть, идеальной, чтобы все было на своем месте, потому что Мидей заслуживает именно это. Идеал и ни мгновением меньше. — Я хочу, чтобы каждое мое слово было похоже на ядерный взрыв. Я хочу, чтобы одним словом у меня получалось воскрешать и хоронить миры, чтобы мои истории… чтобы они были истиной, — Фаенон закрывает глаза. — А потом я не могу даже найти достаточно красивых слов для человека, который для меня дороже всего. Как я могу претендовать хоть на что-то, скажи мне, если у меня нет подходящих слов для тебя? — Ты даже не замечаешь… иди сюда. Иди ко мне, пожалуйста. Фаенон не может не подчиниться. Он чувствует, как успокаивается, возвращается в собственное тело и сознание, и он чувствует себя таким уставшим от этой вспышки, и в нем нет ничего, кроме опустошения, он сам себя самого истратил, он уже так много потратил, так много взял у себя, неужели… Мидей аккуратно подводит его к кровати и тянет за собой, и теперь они сидят рядом, и Фаенону постепенно становится неловко за это. Ерунда, он с этим справится, слишком эмоциональный, как всегда, еще и наговорил глупостей, и испугал Мидея, и как же это… как и всегда. Он закрывает лицо руками, пока Мидей гладит его по голове, и это такое приятное ощущение, и под ним так легко расплавиться и расслабиться. Фаенон ложится на спину. Мидей ложится рядом с ним. — Спасибо… — Я люблю тебя всего, а не только твою часть, которая рассказывает истории, — шепчет Мидей. — И я буду повторять это, пока до тебя не дойдет. — Это не последний раз. — Я знаю. — И я тоже тебя люблю. — Я знаю. — Почему ты… — Потому что. Ты не скажешь мне о себе ничего нового. И не сможешь убедить меня отказаться от тебя. Смирись. Фаенон не отвечает. Он лежит, возвращается к самому себе и к Мидею, и он больше не знает, что должен говорить. Он истратил все свои слова на сегодня. — Я хочу тебе рассказать кое-что про театр. На самом деле, он ненастоящий. Настоящий был в Гуанчжоу и сгорел сто лет назад. А это все — просто история Аглаи и Анаксы, которую они придумали для самих себя. Эта история закончилась, независимо от того, принадлежит тебе театр или нет. Но у тебя есть своя, слышишь? Ты сам рассказываешь свою историю. Пожалуй, у Фаенона осталась еще парочка слов. — Я хочу рассказать историю вместе с тобой. Может быть… может быть, ты хотел бы написать что-то… вместе? Я знаю, это не… — Да. Я хочу. И все. И больше, кажется, ничего не нужно.

***

«Театр Золотых кукол откроет свои двери в последний раз! Только не пропустите мой триумф. Анаксагор».

***

Должно быть, произнося те слова, Мидей не подозревал, что они станут заклинанием. Фаенон думает, что однажды они еще поговорят об этом, но прямо сейчас он вещь поглощен красотой огня. В нем нет сожаления, только облегчение, потому что прямо сейчас он наконец понимает: да, это никогда не было его. Ведь ему уже принадлежит целый мир, куда уж больше? Как бы Анакса это ни сделал, его театр действительно горит. В ночи он сверкает, как звезда, переливается языками пламени, и плавится, камень плавится, металл плавится, ничего не остается, только пепел. Фаенон держит Мидея за руку так крепко, и ему так тепло, и так хорошо, и наконец-то это подошло к концу. Триумф, верно? Фаенону кажется, что он действительно видит это. Фигуры в горящих окнах, танцующие и изгибающиеся, декорации, словно в театре теней, черные на рыжем фоне. И, конечно, он видит Анаксу. От его имени почти ничего не осталось, только шесть букв, и он перетекает из одного окна в другое, восхищенный самим собой так, как никто бы не смог. И к нему на встречу, или за ним, или он за ней, где-то рядом, поблизости всегда она: госпожа Аглая, которую Фаенон никогда не знал, но которая, кажется, написала всю его дальнейшую жизнь. Прекрасная, состоящая из золотого огня, рядом с тенью-Анаксой она более живая, чем толпа вокруг театра. Фаенон не произносит ни слова, как и Мидей. И, может быть, только может быть, это значит, что все это происходит на самом деле. И вот так оно заканчивается, и начинается снова, и делает шаг в неизвестность. Ну, вот и все.

Осень, 2025