В этом последнем месте встреч

В этой долине мёртвых звезд,

В этой пустой долине

Лежат разбитые кости наших погибших царств.

В этом последнем месте встреч.

(Элиот Т. С. Полые люди.)

Ло Бинхэ забрал шицзуня во дворец в Царстве демонов. Он не смог придумать ничего иного. Они летели в тишине. Ло Бинхэ поставил шицзуня перед собой и вцепился мёртвой хваткой в его пао. Он одновременно боялся и отпустить, и того, куда могут завести его мысли о мести — в конце концов, шицзунь однажды столкнул его вниз. Шицзунь тоже крепко держался за него, уткнувшись лицом в плечо Ло Бинхэ. Холодный ветер раздувал их волосы и одежды. Зелёные поля под ними сменились каменистой пустошью, а затем красно-оранжевыми камнями Царства демонов. Этот пейзаж и успокоил Ло Бинхэ, и принёс с собой новые тревоги. Его дворец вырастал из скалы, половина его была вырублена в этом красном камне. На вершине располагался храм, посвящённый Чимэю — настолько старый, что был тут ещё до того, как в округе появились демоны, способные записать историю этих мест. Дворец был заложен и строился вокруг него — при каждом новом правителе разрастаясь вширь и вглубь. Ло Бинхэ пришлось приложить усилия, чтобы при виде своих владений не начать размышлять, что о них думает шицзунь. Дворец, очевидно, был роскошнее маленького бамбукового дома, которым Ло Бинхэ так восхищался в детстве, до того, как это восхищение превратилось в отвращение. Нынешний его дом был так далёк от того бамбукового, как только возможно, и, пожалуй, на это решение в какой-то мере повлиял шицзунь. Они быстро дошли до нужных покоев — те немногие слуги, что встретились им по дороге, тут же уважительно опускали глаза. Ло Бинхэ выбрал комнаты в глубине дворца, освещённые световыми шахтами, выбитыми прямо в скале. Обставил комнаты он тоже сам, в цветах, которые любила мама: насыщенные серые, с вкраплениями алого и пурпурного. В покоях их уже ждал поднос, полный фруктов и маленьких пирожных, которые любил Ло Бинхэ. В комнате явно только что прибрали — частички не осевшей пыли кружились в лучах солнца, словно первый снег в начале зимы. Ло Бинхэ внезапно захотелось перевернуть поднос. Сорвать тонкий полог кровати и сжечь свитки на стенах. — Жди здесь, — приказал Ло Бинхэ шицзуню, и вышел, с грохотом закрыв за собой дверь. А затем сполз по стене — медленно, медленнее, чем пару дней назад он падал в эту одержимость — усаживаясь на холодный пол. Ло Бинхэ оскалился и ударил кулаком по плиткам. Как шицзунь посмел забрать у него столь многое! Шэнь Цинцю уже забрал наивную веру мальчишки, которым он когда-то был; радость новых знаний и уважение к любому наставнику, который взялся бы учить Ло Бинхэ. А теперь ещё и гнев, желание справедливости. Ло Бинхэ потребовалось пять лет страданий и злобы, чтобы выбраться из Бездны, чтобы принять свою ненависть, превратить её в желание мести, желание получить, наконец, подтверждение того, что он достоин отомщения. А теперь даже этого не осталось. Ло Бинхэ поднялся и снова распахнул дверь. Шицзунь стоял там же, где он его оставил: наполовину в луче света, половина лица так ярко освещена, что выражение на нём не прочесть. — Что? — потребовал Ло Бинхэ. — Никаких уничижительных замечаний? Может, тебе есть что сказать о том, что подобная роскошь не пристала такому животному, как я? Шицзунь не ответил, повернув голову так, чтобы лицо полностью скрылось в тени. — Почему ты позволил мне себя трахнуть? — продолжил Ло Бинхэ. — Ты так отчаянно жаждал прикосновений? Шицзунь застыл. — Это ты нёс сентиментальную чушь про детей, свадьбу и любовь. Какой человек — какой жалкий идиот — создаст такие фантазии на пустом месте? Ло Бинхэ резко сократил расстояние между ними, но шицзунь даже не шевельнулся. — А ты поверил мне. Ты жадно проглотил их, благодарно принимая крохи внимания, что я давал тебе. Одно прикосновение, и ты тут же раздвинул ноги. Шицзунь отвесил ему пощёчину. Звук разнёсся, отражаясь от высокого потолка. Ло Бинхэ схватил его, втягивая в жёсткий поцелуй, чувствуя, как кости в запястьях шицзуня, которые Ло Бинхэ держал, трутся друг о друга. Но когда он отстранился, в глазах Шэнь Цинцю стоял настоящий страх, а дыхание было быстрым и поверхностным. Скривившись, Ло Бинхэ отпустил его руки, вместо этого притягивая в объятия. Шицзунь вцепился в него и опустил голову на плечо. Его сердце заполошно билось в панике. Ло Бинхэ принялся тихо напевать, покачиваясь с пятки на носок. Мелодию он поначалу и сам не узнал, просто выбрал первое, что пришло в голову, но это была песня, которую пела матушка: давным-давно и в месте, так не похожем на это. Постепенно пульс шицзуня успокоился, хватка ослабла, и Ло Бинхэ снова его поцеловал, на этот раз нежно. Шицзунь ответил, неловко следуя за движениями Ло Бинхэ, позволяя углубить поцелуй. Это Ло Бинхэ отчаянно нуждался в прикосновениях шицзуня. Он не глядя оттеснил шицзуня к кровати, дрожа от желания. Они упали на постель вдвоём, раздеваясь, деля влажное дыхание. Ло Бинхэ просто необходимо было оказаться ближе, почувствовать, как шицзунь теряется в удовольствии. Необходимо было оказаться тем, кто доставит шицзуню это удовольствие. Шицзунь отвернул голову, не желая смотреть, как Ло Бинхэ подготавливает его, но Ло Бинхэ был так голоден, так желал поглотить любую часть его, что даже профиль — острый подбородок и очерченные скулы — был почти слишком. Ло Бинхэ прижал ладонь к мягкому, уязвимому животу, передавая ци, чтобы утишить любую боль, которую шицзунь мог испытывать от их соития. Ло Бинхэ уже так делал. Когда не был собой. Шицзунь, очевидно, так же тонул в удовольствии, как и тогда в гостинице, но старался спрятать эту реакцию, прикусывая губу и закрыв глаза. Но это только подстегнуло Ло Бинхэ трудиться усерднее, и он дождался, пока шицзунь кончит дважды, прежде чем самому последовать за ним, задыхаясь от наслаждения. Ло Бинхэ устроил их так, чтобы шицзунь оказался прижатым к его груди. — Это ты не можешь не прикасаться ко мне, — пробормотал Шэнь Цинцю. — Да, шицзунь, — согласился Ло Бинхэ и погладил его по волосам, водопадом струившимся на простыни рядом. — Не зови меня так, когда мы… — начал шицзунь, а затем замолчал, сжав губы в тонкую полоску. — Когда мы голые? Когда только что потрахались? Когда мое семя вытекает из тебя? Шицзунь выдохнул, и выдох этот был так полон раздражения, что Ло Бинхэ рассмеялся. — Какое у тебя имя при рождении? — перевел тему Ло Бинхэ. Шицзунь молчал так долго, что Ло Бинхэ подумал, что он уснул, но всё же ответил: — Шэнь Цзю. — Цзю? — недоумённо переспросил Ло Бинхэ. В каком из его значений? — «Цзю» как «девять». Шицзунь в его объятиях снова замер — как бродячая собака, ожидающая удара. У Ло Бинхэ оставалось ещё много вопросов, но он просто продолжил гладить его по волосам. Медленно, ровно и уверенно.

***

Ло Бинхэ пробрался в сны шицзуня, и они оказались такими же неясным, как и в прошлую его попытку, во времена ученичества на Цинцзин: холодный бамбуковый домик, без единого предмета мебели; подвал с медленно, сводяще с ума капающей водой; рыночная площадь с пустыми прилавками и серое небо над ней, сыплющее такой же серый снег, мягкий и непрекращающийся. Ло Бинхэ наклонился зачерпнуть этого снега, и тот размазался и исчез между пальцами. Не снег. Пепел. Теперь, когда тяжкая ноша гнева не мешала ясно видеть, стало заметно, насколько мучительно искривлены и перекручены меридианы шицзуня. Ло Бинхэ не разглядел этого, когда был учеником, даже его способности в снохождении не помогли тогда. Теперь же он прошёл дальше по этому пути, пытаясь не заблудиться и не разбудить шицзуня. Тут и там встречались такие запутанные узлы ци, что использование некоторых техник должно было стать для учителя неимоверной пыткой. Опасной для жизни, особенно если он использовал много ци за раз. Чтобы не впасть в искажение, он должен был обладать недюжинным мастерством в использовании талисманов, особенно огненной природы. Ло Бинхэ задержался, пытаясь по мере сил успокоить боль этих узлов: она вернётся сразу же, как только шицзунь воспользуется этими духовными каналами, но до того времени ему будет легче. Меридианы, шедшие вдоль спины, были усыпаны шрамами, по всей видимости, повторявшими настоящие следы на коже, которые учитель вылечил, как только стал достаточно сильным. Следы от плети. Шицзуня секли, жестоко и часто, судя по накладывающимся друг на друга рубцам. Ло Бинхэ невольно представил себе картину: он сам — ученик, и шицзунь того времени, высокий и строгий, с гримасой на лице, передающий Мин Фаню плеть и приказывающий наказать Ло Бинхэ за какой-то вымышленный проступок. За что наказывали самого шицзуня? За настоящие преступления или за выдуманные каким-то мелким тираном, наделённым властью? Под исцелёнными шрамами находилось нечто серьёзнее: круглый ожог с каким-то иероглифом внутри. Глазом его было не увидеть, но жар и кричащая боль эхом отдавались в ци шицзуня, смешавшись почему-то со шрамами в его огненном духовном корне. Ло Бинхэ прикоснулся каплей ци к шраму от ожога. Снова и снова пытаясь понять, что это. Шэнь Цзю. Имя раба. Чем тогда это могло быть, кроме как рабским клеймом? Ло Бинхэ не помнил, где слышал, но все знали, что богатая семья шицзуня отреклась от него за желание постичь пусть совершенствующихся. Ло Бинхэ никогда не задумывался об этом, для него это было непреложной истиной. Конечно же, шицзунь был избалованным молодым господином, конечно же, он постигал четыре искусства с детства. Только гляньте, как он преуспел в каллиграфии, живописи и музыке. Конечно же. Ло Бинхэ хотел отступить. Он не хотел узнавать что-то ещё сегодня. Но, заметив одни шрамы, он теперь ясно видел и другие: вот тут след от сломанного запястья, здесь — глубокая рана в плече. Вот — трещины в костях обеих ног одновременно. И клеймо. Что за иероглиф был в нём? Не девятка его имени, но что-то очень знакомое. Сон шицзуня начал меняться, воздух нагрелся. Вдалеке оранжевое зарево пламени поднялось к небу, послышались крики. Ло Бинхэ отступил, забирая с собой и спящий разум шицзуня. Это был сон Ло Бинхэ: хижина у реки, сам он чистит овощи, весёлая песенка слышна через открытые двери. Ощущение безопасности в воздухе, такое же осязаемое, как и маленький тупой ножик в руках. Ло Бинхэ покинул сон, оставляя в нем шицзуня. Тот, возможно, никогда не испытывал подобного: покой, когда знаешь, что мама рядом, всего лишь за дверью. Готовит или убирается, или делает ещё что-то, и ты точно знаешь, что будешь сыт, тебе будет тепло, и ты любим. Ло Бинхэ приподнялся на локте, нежно отодвигая волосы шицзуня, упавшие ему на лицо. Шицзунь спал, и Ло Бинхэ смотрел, подмечая, как тени от нахмуренных бровей, казавшиеся неотъемлемой частью его лица, наконец исчезли. Цю. Вот что за иероглиф был в том рабском клейме, и это значило, что Цю Хайтан солгала ему. Воздух в комнате пошёл рябью от силы, превращая стены в мираж. Шицзунь издал тихий недовольный стон, и Ло Бинхэ усмирил свой гнев. Нельзя было винить Цю Хайтан. В конце концов, он и сам лгал себе. Проще было считать, что шицзунь чудовище, чем признать, что он всего лишь вёл себя чудовищно только по отношению к Ло Бинхэ. И всё же шицзунь, потерявший память, с радостью принял любовь Ло Бинхэ. Даже сейчас не пришлось прикладывать усилия, чтобы заставить его сдаться. Ло Бинхэ наклонился и запечатлел невесомый поцелуй на нежной коже под глазом шицзуня. Лёгкое дыхание его задело волосы Ло Бинхэ. Ло Бинхэ оделся и написал записку, оставив её на столике у кровати. Обулся, вернулся обратно, перечитал записку и смял её, выбрасывая. А затем написал новую, которая больше походила на извинение за то, что Ло Бинхэ не разбудил шицзуня перед уходом. Уже пройдя половину коридора, он подумал, что следует вернуться и написать третий вариант, заверяя, что не задержится надолго. Ло Бинхэ зарычал, испугав отпрянувшего встречного слугу, и, ускорив шаги, покинул наконец дворец.

***

После суда над шицзунем Цю Хайтан вернулась в свою школу в горах Бицзя. Школа эта была маленькой, стена вокруг главных зданий оказалась всего на голову выше Ло Бинхэ. Открытые ворота охраняли два ученика, их лиловые одежды выделялись на фоне грязно-коричневых стен. Ло Бинхэ встретили со всем почтением и тут же отвели к Цю Хайтан, проводившей урок для нескольких юных учеников, только начинающих осваивать первые стойки с мечами. Широкая улыбка, несколько комплиментов, и вот она уже выходит с ним и направляется к густому лесу за школой. Погода стояла хорошая, в просвете между деревьями виднелось голубое небо. Над головой перекликались птицы. Звериные следы пересекали тропу и терялись в густом подлеске. — Так мило с вашей стороны было проделать столь долгий путь и прийти сюда, — сказала Цю Хайтан, пробираясь сквозь заросли. Её манеры были под стать юной госпоже из хорошей семьи: она опускала глаза, когда обращалась к Ло Бинхэ напрямую. Они дошли до поляны, и Цю Хайтан обернулась. Края ее одежд намокли от росы. — Почему имя вашей семьи выжжено на теле Шэнь Цинцю? — Прошу прощения? — Цю Хайтан нахмурилась, испортив безупречную безмятежность своего лица. — Клеймо, — подходя ближе, объяснил Ло Бинхэ. — Почему на Шэнь Цинцю клеймо вашей семьи? — Я не знаю, — Цю Хайтан огляделась в недоумении, будто деревья и травы могли дать подсказку. — Возможно, брат сделал это, чтобы защитить его. Хороших слуг иногда крадут. Её взгляд был полон искренней тревоги. Ло Бинхэ ударил её тыльной стороной раскрытой ладони по щеке. Цю Хайтан отлетела назад и с тошнотворным хрустом ломающихся костей ударилась о дерево. — Он не был слугой. Он был рабом, — Ло Бинхэ подошёл туда, где Цю Хайтан медленно пыталась подняться на ноги. Один её висок был мокрым от крови. — Ч-ч-что? — она заикалась. — Почему ты так себя ведёшь? Ло Бинхэ схватил её за ворот и поднял, даже не потрудившись скрыть свою демоническую силу. — Скажи правду, или я сдеру с тебя кожу и скину в Бездну. В подтверждение Ло Бинхэ сломал ей запястье. — Я говорю правду! — Цю Хайтан вырвалась из его хватки и оскалилась. Она придерживала повреждённую руку, согнулась, а в растрёпанных волосах запутались листья. Раны скоро затянутся, но Ло Бинхэ всегда может ещё что-нибудь сломать. — Обе его ноги были сломаны. Всё тело в шрамах от плети, — возразил Ло Бинхэ, снова наступая. Цю Хайтан попятилась, запинаясь о торчащие корни, но ни разу не упала. — Он всегда был неуклюжим… всегда падал и ударялся. Но я о нём заботилась! Я его любила, а он убил моего брата. Убил всех мужчин в доме и сжёг его дотла. Сжёг мой дом! Дрожь, будто от внезапного порыва ветра, заставила Ло Бинхэ замереть на месте. Всех мужчин. Неожиданная реакция шицзуня на близость, его страх. Он убил всех мужчин. Внезапно Ло Бинхэ всё понял. — Тупая сука, — прорычал он и снова двинулся к ней. Вскрикнув, Цю Хайтан подбросила в воздух сигнальный талисман, но Ло Бинхэ взмахнул рукой, бумага вспыхнула и осыпалась на землю пеплом. Поймать её оказалось легко. Ло Бинхэ развернул Цю Хайтан к себе и обездвижил, игнорируя попытки пинаться и кусаться. Он уколол палец, дождался пока набухнет капля, и просунул между её губами, не давая вырваться. Когда Ло Бинхэ её отпустил, Цю Хайтан упала на колени и попыталась выплюнуть кровь. Бесполезно: Ло Бинхэ уже чувствовал кровяных паразитов в её теле. Они сливались с самой её сутью, и только смерть могла остановить это. Ло Бинхэ не стал дожидаться, когда она придёт в себя, и тут же показал ей свои воспоминания о шрамах шицзуня: линии на теле и эхо боли, что они несли. Сломанные кости, следы от плети, ожоги. Показал, как кости срастались, уплотняясь в местах переломов и трещин — мальчик, залечивавший раны как мог, без помощи и заботы. Он очертил контуры рабского клейма, с помощью кровяных паразитов не позволяя ей отвести взгляда: чудовищный калейдоскоп образов, ощущений и знания, что ей нельзя не смотреть. Когда Ло Бинхэ наконец отпустил Цю Хайтан, её вырвало вонючей кровью и желчью. — Я не знала! — слов практически нельзя было разобрать, так сильно она рыдала. — Я не знала! Она выглядела отвратительно в своём отрицании, в упрямом стремлении защитить мир, слепленный из полуправд и пустых мечтаний. Разве многие из владык пиков не утверждали того же? Что не ведали о том, как Шэнь Цинцю обращался со своим самым младшим учеником — отводили взгляд от его жалкой, трясущейся фигурки или, что хуже, — когда они всё-таки удостаивали его вниманием — смотрели с жалостью. — Ты знала, — обманчиво мягко и тихо произнёс Ло Бинхэ. — Ты знала.

***

Когда Ло Бинхэ вернулся, шицзунь читал, сидя рядом с нетронутым подносом еды. Он даже не поднял головы, но пальцы, держащие книгу, едва заметно сжались. Руки его не дрожали. Ло Бинхэ подошёл и поцеловал макушку Шэнь Цинцю. — Где ты был? — спросил шицзунь. — Цю Хайтан согласилась отозвать свои обвинения. Завтра она отправится в Хуаньхуа и потребует провести слушание. По крайней мере, это выиграет нам немного времени. Вот сейчас шицзунь поднял взгляд. — И что, по-твоему, ты делаешь, зверёныш? Обычно это прозвище вызывало только гнев, но не сейчас — Ло Бинхэ явно различил за ним нежность, что незаметно проросла, словно сорная трава. Шицзунь, возможно, и не знал об этом, потому что напрягся, как только слова слетели с его губ. — Пытаюсь исправить то, что совершил, — ответил Ло Бинхэ и добавил: — Еда пришлась тебе не по вкусу? Шицзунь закрыл рот, явно проглотив то, что собирался сказать. — Я не голоден. Ло Бинхэ покачал головой. Должно быть, шицзунь так привык лгать, что делал это, даже когда правда была столь очевидна. — Пойдём, — помогая шицзуню подняться, сказал Ло Бинхэ. — Я приготовлю тебе что-нибудь. Шицзунь проследовал за ним по коридорам, полным кланяющихся слуг в новой яркой форме. — Ты какой-то мелкий владыка, и это дом твоего господина, — предположил шицзунь. Голос его сочился презрением. Ло Бинхэ широко улыбнулся. — Нет. В это время дня в кухне обычно никого не было, за исключением мелкого демона-лиса, поддерживающего огонь. Он заспанно поморгал, когда Ло Бинхэ и Шэнь Цинцю вошли, но увидев, что это всего лишь его владыка, а не главный повар, снова задремал. Ло Бинхэ приступил к готовке со сноровкой человека, который делал это не в первый раз. Он и правда часто готовил для Мобэй-цзюня или Ша Хуалин, или сразу для обоих: они спорили о тактике и поставках, а Ло Бинхэ резал и тушил. Сейчас Мобэй и Хуалин были на восточных границах и напоминали дюжине местных владык о клятве, что те принесли Ло Бинхэ. — Ты мальчик на побегушках на кухне с манией величия, — предположил шицзунь со своего места у другого конца плиты. Ло Бинхэ рассмеялся, не отвлекаясь от раскатывания тонкого как бумага теста. — И снова нет. Ло Бинхэ смешал рубленую свинину со специями и соевым соусом, добавил жидкое тесто из рисовой муки, завернул всё в лотосовые листья и поместил на паровую баню. Пельмени отправились в бульон на костях, и их тесто постепенно становилось прозрачным, сообщая о готовности. После Ло Бинхэ добавил к ним зелёного лука и поставил рядом миску с теплым и клейким рисом, дождавшимся своего часа на другой стороне плиты, подальше от огня. Шицзунь посмотрел на свою порцию с подозрением, а Цуй Цзюй принял с благодарностью и тут же убежал в сторону комнат слуг, будто опасался, что Ло Бинхэ может отобрать миски. — Главный повар? — откусив от пельменя, спросил шицзунь. — Нет, но спасибо за комплимент. Прищурив глаза, шицзунь застыл, не донеся палочки до рта. Ло Бинхэ подождал, раздумывая, что же сделает Шэнь Цинцю, чтобы забрать обратно нечаянную похвалу, но после паузы тот просто продолжил трапезу, расправляясь с рисом и пельмешками. — Как тебе это удалось? — спросил он, пока Бинхэ складывал посуду, чтобы утром её вымыли слуги. — Что удалось? — Демон-лис был из южных кланов, а слуга, принесший мне книги — из восточных. Отдельным частям этого замка, самое малое, семь тысяч лет и, подозреваю, это старейшее здание во всем царстве демонов. Ты или уже объединил пять племён под своей властью или почти закончил объединение. Ло Бинхэ застыл, не донеся плошку до места, моргнул и коротко рассмеялся. Конечно же, шицзунь уже догадался обо всём. — Завоевание Царства демонов кажется простым делом после пяти лет в Бесконечной Бездне. После шицзунь снова погрузился в молчание, но с готовностью принял протянутую руку Ло Бинхэ. Весь дворец, за исключением стражников у главных ворот, спал. Тихие коридоры освещались приглушёнными лампами, но не казались негостеприимными: под полами, в трубах текла горячая вода, нагретая пламенем, питавшимся от залежей угля, пронизывающих всю гору, на которой стоял дворец. Когда Ло Бинхэ впервые вступил в завоёванный дворец, то обнаружил бесчисленные кладовые, заваленные деревянной мебелью. Увидев это, Ша Хуалин рассмеялась и объяснила, что такой стиль вышел из моды два столетия назад. Ло Бинхэ же нравились тёплые красные и оранжевые тона дерева, так отличающиеся от хлипких кроватей и столов его юности. Судя по тому, как взгляд шицзуня задержался на мебели его покоев, ясно видимой в свете луны и масляных ламп — тот, кажется, разделял его вкусы. — Шицзунь, тебе нравятся эти комнаты? — склоняясь ближе, спросил Ло Бинхэ. — Да. — Хотел бы остаться здесь со мной? Шицзунь не поднял глаз. Его ресницы отбрасывали тёмные тени на щёки. — Твоим пленником? Наложником в гареме? Ло Бинхэ помотал головой. Когда-то он хотел бы первого. И, возможно, даже второго, если бы вообще задумался, что шицзунь может возлечь с ним. Но не сейчас. Страдания и унижение шицзуня могли порадовать только ту версию Ло Бинхэ, что не знала его удовольствия и доверия. Ло Бинхэ было жаль тех его двойников в других мирах, у которых была только холодная месть. — Моей императрицей. Моим возлюбленным. Шицзунь отвернулся, плечи его напряглись. — Не дразни меня! — выплюнул он. — Как ты вообще можешь хотеть… Шэнь Цинцю резко вздохнул и замолчал. Ло Бинхэ обнял его, вдыхая такой знакомый теперь запах волос и кожи. Шицзунь не стал сопротивляться даже для вида. Он прижался ближе, опустил голову на грудь Ло Бинхэ и вцепился руками в верхнее одеяние. — Ты такой глупый, — пробормотал Ло Бинхэ, утыкась носом в милую макушку. — Если бы тогда проявил хоть каплю доброты, я бы заботился о тебе, я бы не оставил тебя. Шицзунь покачал головой. — Я бы не смог поверить тебе тогда… Я не могу. — Можешь, — ответил Ло Бинхэ. Рука его поглаживала место, где когда-то было клеймо раба, пока Шэнь Цинцю не стал достаточно силён, чтобы исцелить его.