Одевалка

Вечер в их общем доме был таким же, как и всегда – тихим, если не считать шелеста страниц и мерного постукивания длинных, бледных пальцев по подлокотнику кресла. Репортёр лежал на диване, уткнувшись в книгу, а Гость сидел напротив, погружённый в свои, без сомнения, мрачные и сложные мысли. Всё было мирно. Слишком мирно. Репортёр перевернул страницу и на мгновение оторвался от текста. Его взгляд скользнул по знакомой фигуре в кресле – высокий, сутулый силуэт, бледная кожа, короткие чёрные волосы… и эти самые, чёрт побери, тёмные штаны. Он отвел глаза, попытался снова читать. Но мысль, крошечная и назойливая, как комар, уже проникла в его сознание. Он снова посмотрел. Да, те самые. Он перевел взгляд на шкаф, в котором висела его собственная, пусть и скромная, но разнообразная коллекция брюк – синие джинсы, серые чиносы, бордовые брюки для особых случаев. Потом снова на Гостя. И тут его осенило. Он отложил книгу. Закрыл её. Положил на стол. Его лицо вытянулось. «Дорогой, – начал он, и его голос прозвучал неестественно высоко. – У меня к тебе вопрос.» Бледный медленно перевел на него свои бездонные чёрные глаза. Он не сказал ни слова, но его взгляд ясно выражал: «Твои слова должны невероятно заинтересовать меня, чтобы отвлечь от созерцания вечной пустоты». «Эти штаны… – Репортёр сделал нервный жест в его сторону. – Они… они у тебя одни?» В воздухе повисла пауза. Гость по-собачьи склонил голову набок. «Они функциональны, – наконец изрёк он своим низким, вибрирующим голосом. – Они скрывают необходимые анатомические особенности. Не стесняют движений. И они тёмные, на них не видно крови. Репортёра охватил прилив обывательского, бытового ужаса, затмивший все воспоминания о настоящей опасности, которую представлял его парень: «Это всё, что ты можешь сказать? У тебя один комплект штанов на всю жизнь? А стирка? А смена образа? А эстетика, в конце концов?» «Эстетика…» – Бледный произнёс это слово так, будто пробовал слово на вкус. Репортёр же начал расхаживать по комнате. «Я не могу больше это видеть! Мы же вместе выходим в свет… Пусть люди и разбегаются, но они должны разбегаться, глядя на стильного мужчину, а не на… на бродягу с одним комплектом одежды!» Бледный наблюдал за его метаниями с тем же выражением, с каким, вероятно, наблюдал за агонией своих жертв – с холодным, отстранённым любопытством. Он не двигался с места, позволяя своему возлюбленному суетиться, и лишь едва заметная усмешка трогала уголки его безжизненных губ. «Не двигайся! Сейчас мы подберем тебе наряд», – скомандовал Репортёр, вываливая на кровать содержимое своего шкафа. На одеяле приземлились стопки аккуратно сложенных, но безнадёжно скроенных под его собственную, куда более скромную фигуру, вещей. Бледный стоял посреди комнаты, как монумент, терпеливо ожидая, когда его начнут наряжать. Репортёр с упоением принялся за штаны. Первой парой стали его лучшие классические брюки. «Идеальный крой!» – с гордостью объявил он, пытаясь натянуть их на бесконечно длинные ноги Гостя. Брюки едва дошли до икр, превратившись в нелепые карго, а в районе бёдер отказались сходиться, демонстрируя солидный зазор. «Хм, – промычал Репортёр, отступая на шаг. – Слишком… консервативно. Джинсы! Вот решение.» Он схватил пару своих прямых джинсов. Результат был, если возможно, ещё плачевнее. Широкие костистые бёдра Гостя и его длинные, как жерди, ноги оказались неподвластны дениму. Молния даже не думала подниматься, а штанины заканчивались так высоко, что открывали вид на его тощие, бледные лодыжки. «Чёрт, – выругался Репортёр, отчаянно дёргая за пояс. – Жесть у тебя габариты!» Бледный молча наблюдал за этой борьбой, его жутковатая улыбка становилась всё шире. Казалось, его забавляла эта тщетная попытка втиснуть его в человеческие рамки. «Может, спортивные? – с надеждой в голосе предложил Репортёр, достав заветные мягкие штаны. – Они же хорошо тянутся!» Но и тут его ждало фиаско. Хотя ткань и поддалась, растянувшись до предела, штаны сидели на Госте как вторая кожа, неестественно обтягивая каждую кость и впадину его телосложения, при этом всё так же оставаясь катастрофически короткими. «Так, давай попробуем по-другому. Стилизуем, – Репортёр, запыхавшись, схватил первую вещь – свою лучшую, белую рубашку. – Это классика! Смотри, как это будет солидно выглядеть. Основа любого гардероба.» Он с азартом начал застёгивать её на широкой груди Гостя. Первые две пуговицы поддались с трудом. На третьей его пальцы начали дрожать. Ткань натянулась, обрисовывая каждый рельеф тела. Когда он добрался до четвертой пуговицы, послышался тревожный скрип швов на плечах. Рубашка, сидевшая на нём самом с элегантной свободой, на Бледном превратилась в комичный, невероятно тесную блузку. Она едва прикрывала торс, а манжеты оказались где-то в районе его предплечий. «Хм, – промычал Репортёр, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Он пытался сохранить оптимистичное выражение лица, но оно медленно сползало в маску ужаса. – Ну… Может, это новый тренд? Сейчас многие носят укороченные вещи.» Бледный медленно повертел головой, и шов на спине снова жалобно скрипнул: «Ограничивает движения, неприятно…» «Ладно, ладно! Снимай… – засуетился Репортёр, нервно отстегивая пуговицы, будто разминировал бомбу. – У меня есть нечто более… эластичное.» Следующим предметом гардероба стала кашемировая водолазка нежного песочного оттенка. Репортёр с гордостью вручил её Гостю: «Вот. Мягкая, удобная, подчёркивает… э-э… статность?» Бледный с тем же каменным видом натянул водолазку через голову. Результат оказался ещё абсурднее, чем с рубашкой. Водолазка, сидевшая на Репортёре с комфортной свободой, на его парне оказалась катастрофически короткой. Она едва доходила до талии, обтягивая торс с такой силой, что был виден каждый мускул, и при этом беззастенчиво оголяла широкую полоску мраморно-бледной кожи и пояс его пресловутых тёмных штанов. Рукава заканчивались далеко от запястий, обнажая длинные, костлявые кисти. Репортёр замер, глядя на это зрелище. Его водолазка, символ домашнего уюта и тепла, превратилась в нелепый, откровенно обтягивающий топ. «Боже, как с тобой трудно… – прошептал Репортёр, потирая виски. – Ладно… У меня есть последний козырь! Пиджак.» Он с благоговением извлёк из чехла свой самый дорогой, роскошный пиджак, купленный когда-то для важного интервью. Тёмно-синий, идеального кроя, льняной. «Это верх элегантности», – с пафосом объявил он, помогая Гостю надеть его. Надежда умерла последней, и её смерть была беспощадной. Репортёр попытался застегнуть пиджак. Не сошлось. Широкие плечи и спина Бледного не оставляли шансов. Он просто оттянул полы, демонстрируя, что между ними – добрых десять сантиметров пустоты. А рукава… Боже, рукава. Они заканчивались на полпути к его запястьям, превращая серьёзную, статусную вещь в нелепое, уродливое болеро. Гость посмотрел на свои торчащие из рукавов длинные пальцы, потом на лицо Репортёра, на котором застыла маска абсолютного, безмолвного отчаяния. «Интересно, – размышляюще произнёс Гость, поводя плечами и заставив швы снова скрипеть. – Позволь спросить, дорогой, это часть твоего коварного плана? Обезоружить меня морально, лишив остатков достоинства?» Репортёр простонал и повалился на груду одежды на кровати, сражённый наповал. Он смотрел в потолок с выражением человека, только что осознавшего всю глубину своей наивности. «Мда... План “А” провалился с треском. Похоже, нам всё же придётся пойти в магазин за новой одеждой... Если нас вообще захотят там обслужить.» Репортёр представил себе эту картину: он, пытающийся сохранить бодрую улыбку ведущего новостей, и его бледный, молчаливый спутник, чья единственная попытка улыбнуться продавцу-консультанту приведёт к массовой эвакуации из торгового центра. Он слышал в голове визг сигнализации и видел, как Гость с интересом наблюдает за паникой, словно это часть их развлекательной программы. Бледный медленно снял пиджак, затем водолазку, аккуратно сложив их на стул. Его движения были полны того самого спокойного достоинства, которого так не хватало его одежде. Кровать мягко прогнулась под весом Гостя, он присел рядом, его высокая, сутулая фигура отбрасывала на Репортёра длинную тень. Холодные, костлявые пальцы мягко впились в его волосы, принялись медленно и ритмично расчёсывать непослушные пряди. «Зачем? – тихо прозвучал над ним его низкий, вибрирующий голос. В нём не было упрёка, лишь лёгкое, почти философское недоумение. – Ты пытаешься втиснуть меня в рамки, для которых я не создан. Мне душно в этих тканях, они мешают коже дышать, Мне… гораздо комфортнее как есть.» Репортёр прикрыл глаза, слушая этот шёпот, больше похожий на размышления вслух. Вся его досада и разочарование начали таять, уступая место странному, тёплому пониманию. Гость провёл ладонью по плечу Репортёра, и тот невольно вздрогнул от контраста температур. «Эти штаны... они стали частью меня. Как твои очки стали частью тебя. Зачем что то менять?» Его длинная рука обвилась вокруг Репортёра, притягивая его к своей прохладной груди. Репортёр прижался щекой к коже, которая, наверное, никогда не знала тепла, и почувствовал невероятное умиротворение. Он смотрел на это существо: высокое, бледное, неестественное, и вдруг с поразительной ясностью осознал всю абсурдность своей затеи. Он пытался загнать олицетворение сверхъестественного ужаса в тесные рамки своего мещанского представления о «нормальном парне». Репортёр наконец понял. Его любовь была не к тому, кого можно переделать, а к тому, кого нужно принять.