Красные фонари

Очередной тяжёлый день, который неизменно проходил чудовищно. Новые проекты, встречи, взаимное, хотя и напыщенное уважение, которое Вокс ненавидел оказывать. Будто от него требовали чего-то невозможного, будто он предавал себя, когда откровенно начинал вылизывать задницу тем, чьи амбиции и идеи бывали интереснее, а главное — прибыльнее для корпорации. Он понимал, что он физически не может охватить на все сферы его компании, взваливая слишком много обязанностей на самого себя. Конечно, в попытках убежать от цикличных адских дней, защититься от которых не удавалось, даже используя фальшивую маску. Выйти на улицу казалось — предать самого себя, добровольно пойти на скотобойню. Вокруг много пустых, порочных душонок, которых он не желал видеть. Они все не те. Проще говоря, дом стал укрытием, прятавшим его в самые кровавые дни Преисподней. Он изредка мог покинуть своё излюбленное рабочее место, только чтобы разрешить критические вопросы, затем возвращался, укутываясь в тонны бумажной волокиты до самого позднего заката. А вечером… запирался в комнате, не позволял никому войти. И хотя Валентино часто намеревался растормошить партнёра, Вокс раздражительно отшучивался и выводил ссору из ничего. Сутенёр таил обиду совсем недолго, хватало пары часов, чтобы остудить пыл, но этого хватало, чтобы владелец ВоксТека упивался в усмерть, абсолютно не предвкушая момент, когда стоит остановиться. И сегодняшний вечер, плавно перетекающий в ночь, не стал исключением. Бутылка крепкого пойла, гранёный бокал, переливающийся словно самый прелестный бриллиант и полная апатия, дичайшая усталость. Демон скучающе устроился прямо на рабочем столе, постукивал аккуратными коготками по стеклу, разгоняя наваждение. Эйфория от алкоголя прошла давно, оставляя за собой горький привкус уничижающего желания сдохнуть во второй раз. Отчасти, демону нравилось это ощущение, иногда оно подталкивало на то, чтобы завалить себя новой работой, погрузиться в десятки проектов, поскольку следовало заполнить и без того тугой лабиринт разума чем-то более весомым, полезным, выгодным. А третьей стадией становилось нечто одурманивающее, после чего удавалось упиться сладким сном; попасть туда, казалось бы, где его не ждал никто. И только эта часть алкогольного опьянения поистине нравилась Воксу, он ждал каждого данного ему мгновения с трепетом, давно угасшим внутри его бренного, демонического, ненавистного тела. В здравом уме он убил бы себя за такие бесконтекстные, блядские мысли, но, когда эти самые образы свободно разгуливали по слегка обмякшим конечностям, точечно и будоражаще проходились по грудной клетке — было плевать. Напряжение уходило, гневливость спадала, оставалось только мягкое, но чертовски приторное чувство — до боли в зубах, которое застилало собой всё. И вот, он самим нутром осязает мурашки, томно пробегающие по позвоночнику. Сладостное успокоение пробирает до костей, а затем ломает каждую из частей. Вокс не садист, но ему нравится эта притягательная боль, потому что за ней следует то, чего его сознание истинно желает. Позади шорох, затем тихая поступь, теперь шипение. Демон растекается на стуле, притворно закрывая глаза. Затем чувствует немое дуновение ветра, и тихий выдох со знакомыми помехами. Нетерпеливый стук пальцев по стеклянной поверхности стола. Нет, Вокс уверен, что он не сошёл с ума. Кому-то приятнее забыться в обманчивом веселье от очередной дозы, выебать пустоголовую шлюху, орущую во всё горло так наигранно, что тянет блевать, но не демону, который за свои годы упился этим однообразным мусором. Никакого удовольствия, никакого азарта. Проще… стать одержимым алкоголиком, который так зациклен на этом… чрезмерно эгоистичном, самым ненавистном и единственном Радио-Демоне. Это проще, это больнее, это отвлекает и так непозволительно притягивает, что хочется разбить аристократичный нос, сломать пару ребёр и душить-душить-душить. Вокс словно становится марионеткой, которая уже всецело принадлежит кукловоду, не рвёт нити, крепло завязанные на его кистях, лодыжках. Лишь ждёт, изведывает последующие унижения, страстно вскружившие ему голову. Любое оскорбление для него — нега, карамель, такая превосходная, тягучая, но липкая, зыбучая.       — Я, блять, ненавижу красный цвет, — едва связывая слова воедино, говорит Вокс и оборачивается к тому, кто сидит совсем рядом. — Только вот почему это не распространяется на тебя? Всё никак не могу понять… Аластор посмеивается, а помехи так гармонично сочетаются с его слегка хрипловатым, гортанным смехом, что хочется слушать этот голос вечно, безостановочно. Каждый день, каждый миг загробной жизни. Забавные уши демона подрагивают, что завораживает затуманенный взор Вокса, тонкие губы искривлены в блаженной ухмылке, не искусственной, которой он привык орудовать везде и сразу, обращаясь ко всем. А такой, что вызывал лишь этот красноглазый демон.       — Мой плосколицый друг, кажется мне, что думать — это явно не твоя привилегия! Особенно в твоём-то пограничном состоянии, — ласково, но с нотой сарказма произносит Радио-Демон и внимательно смотрит на владельца крупнейшей корпорации в Аду. Ах, эта покорность напротив, Вокс размяк, совсем обессилел и он так уязвим, что возникает невероятное желание запечатлеть этот вид навсегда. Привязать к себе, закрыть где-нибудь глубоко в подсобном помещении, приходить всякий раз, когда не выходит справляться с эмоциями. Только тогда, когда захочется прикоснуться внутренним миром к спокойствию, умиротворению. Вокс подпирает голову рукой, он засматривается на Аластора, он действительно позволяет ему спускать язвительные комментарии? Разумеется, ведь только так демон выглядит и слышится в тысячу раз пленительнее. Он не желает осознавать, что это яркая галлюцинация, проекция его сознания, хочет верить, что он здесь. Будто он приходит всякий раз, когда ТелеДемон этого требует, словно Радио-Демон под его контролем, а не наоборот. Аластор зависит от поставленного, стального голоса Вокса; одержим горящими глазами; изящными пальцами с длинным, острыми когтями; зависим от изредка пробегающей статики по коже. Только вот, даже мираж такого никогда не допустит. ТелеДемон улавливает запах пыли, слишком отчётливый и явный, затем чувствуется аромат дорогого, крепкого табака и едва заметный привкус клёна оседает на кончике языка. Так пахнет Аластор. Настоящий Аластор. Даже органы чувств не вольны совладать с искренними, спрятанными под тонной домыслов, желаниями. Вокс устало выдыхает, от этого осознания вдруг становится невыносимо больно. Он перекрывает себе доступ к чему-то более сокровенному, высокому, к тому, чего не понимает ни один оверлорд.       — Слабак… такой слабак, — угрюмо проговаривает ТелеДемон, не желая больше смотреть в глаза своему главному врагу.       — Ты действительно слабак, милый друг, — спустя время говорит Радио-Демон, более интимно. — Другие точно не прибегнут к помощи своего сознания, которое так и норовит воссоздать образ того, кого ты на дух не переносишь, чтобы расслабиться. Так занимательно наблюдать за тем, как ты ломаешься из раза в раз стоит мне навестить твою больную, прямоугольную головушку, — радушно произносит Аластор и беспрепятственно придвигается ближе к Воксу, который уже не воспринимает и половины иллюзий его шаткого разума. Стоит Радио-Демону коснуться плеча ТелеДемона, как тот вздрагивает, будто его окатили ледяной водой. А лицо оказывается так близко, что по ногам пробегает электрический ток, вот-вот готовый отключить возбуждённое воображение. Аластор небрежно перебирает пальцами по напряжённым плечам демона, будто играет самую развязную мелодию в своей жизни, которая так и желает проникнуть куда-нибудь вглубь мрачных соображений, чтобы озарить мглу своим ярко-красным светом. Опалить холодные улочки образов ТелеДемона текучими ручьями собственной крови, распыляя нечто большее, чем просто желание забыться в запахе заклятого недруга. И это чувство так ядовито расползается по шее, впиваясь в кожу мелкими шипами, будто на кончиках каждой иглы есть сильнодействующий наркотик, который из раза в раз заставляет увеличивать дозу, хотеть ещё, больше и больше, лишь бы не окунаться в реальный мир, где Вокса безжалостно отвергли, выставили последним неудачником. И разбили без того очерствевшее сердце. Каждый такой вечер, хотя и нелепо, но склеивал, собирал крупицы во что-то стоящее, наполнявшее силой.       — Вот ты меня вроде и убиваешь, а вроде и оживляешь, — продолжает философствовать Вокс, игнорируя возражения Радио-Демона. Внутренний стержень уже давно стоит настороже, не доверяя безрассудству сполна. И даже тяжесть на плече кажется такой приятной, такой правильной, что хочется впитать каждое касание чертовой кожей, ощутить ближе, до мышц, до костей, до самой безумной боли. До искр в глазах, до ускорения сердечного ритма, вплоть до самой остановки, до тахикардии. Больной, да ещё и опьянённый разум никак не справлялся с нашествием таких беспорядочных мыслей, позволяя странствовать по закоулкам фантазий, являя самые несуразные сюжеты, потаённые волеизлияния.       — Даже когда я был человеком, кажется, не чувствовал ничего подобного, — хмурясь говорит ТелеДемон. — Что-то между наркозависимостью и окрылённой ненавистью? — словно спрашивая самого себя лепечет оверлорд, впиваясь в изумленный взгляд напротив. Аластор несколько раз хлопает глазами, замирает как статуя. Улыбка, как лезвие, расползается ещё шире. Радио-Демон не спускает глаз с объекта своего создателя, будто ищет что-то известное одному только разуму Вокса. А лелеет он только одного, такого сладкого, доводящего до истомы. И судороги в ногах возникают так внезапно, что ТелеДемон шипит, но некоторая агония не кажется чем-то болезненным, в сравнении с тем, что он видит в алых, как паруса, омутах. Это мимолетное смятение, затем пустота, а после непомерная снисходительность. Мираж быстро нашёл ответ на вопрос Вокса, знал его прекрасно, как заученную на зубок мантру, но говорить не стремился. Это было слишком даже для одурманенного воображения демона. А ещё до смерти невыносимо, жгуче. Вокс устало прикрыл глаза, всё ещё рисуя самые незамысловатые сюжеты, прокручивая разом за разом. Ухмылка не могла спасть ни на мгновение, запретный плод оказался настолько медовым, нежным, что хотелось вкушать больше и не запрещать тягостным эмоциям, тем, которые всегда были закопаны под тонной земли, вылиться вовне. ТелеДемон спал, думая о своём объекте ненависти, гнева, а вместе с тем…       — Любовь, мой друг, — сквозь презрение произнёс Аластор. — Это была любовь, — он отпускает плечо демона и смотрит прямиком на полупустой стакан, глаз непроизвольно начинает дёргаться, и он изящно хватает бокал, вливая в себя всё оставшееся содержимое, тщательно смакуя привкус не столько виски, сколько губ Вокса. Горечь тянется вдоль пищевода, обжигает нежную слизистую и тут же бьёт в голову. Радио-Демон перекидывает ногу на ногу и молча сканирует застывший монитор ТелеДемона. В глазах вспыхивает нечто неизвестное, нечитаемое. Насколько блаженное удовольствие получает Аластор, когда видит своего врага таким доступным, млеющим от любой иллюзии. Он бы всадил ему нож прямо в грудь, прослеживая траекторию каждой капли крови, теряя контроль, видя, как жизнь медленно и мучительно покидает демоническое тело, подвластное только воле Аластора. Сломал бы каждое ребро, раздробил на самые мелкие кусочки, перемешивая с равными частями внутренностей. Так, что по венам прольётся неведомое ранее, совершенное чувство превосходства. Радио-Демон бы со страстным желанием оставил пару отметин на тёмно-синей шее, мягкой как пух, помечая Вокса. Делая только своим, до последнего вздоха. Но, вместо этого, демон лишь изучает каждую деталь владельца крупнейшей корпорации в Аду. Придирчиво замечает изъяны, неточности. И это нравится ему не меньше того, чтобы лишить жизни. Аластор выдыхает, кладёт голову поверх рук, лежащих на прозрачном столе, и упрямо следит за сопением Вокса, не пропуская не единый неровный вдох. Испаряется Радио-Демон лишь под утро, когда кровавое солнце безжалостно растёт, стирая все следы теней. И оставляет за собой шлейф пыли, спадающий на все поверхности в комнате. Вокс просыпается от боли в запястьях, а между тем и от треска в голове. Но сразу же переключает свою боль на нечто более важное… Аромат тут же отрезвляет его, заставляя отойти от дезориентации и придаться размышлениям.