Лини в чае

Люмин тихо подходит сзади, когда он расплачивается с хозяйкой постоялого двора за ужин, — Линетт и Фремине спорят о вкусе креветок на веранде достаточно далеко от них, чтобы не смущать Лини еще больше, чем он обычно смущается при Люмин — и крепко хватает его за плечо, пугая до дрожи. И прежде, чем он успевает возмутиться, говорит: — Ты еще ищешь вдохновение? Остановленное было испугом сердце заводится, барахля и подергиваясь, от чужого внимания. — Да… — сипло выдавливает он и выпрямляется, убирая остатки неприглядной восприимчивости неудачной шутки Люмин. — Мы опоздали на праздник фонариков — будто пришли, когда занавес уже опустился. Если бы не встреча с тобой, я бы сказал, что возвращаюсь домой ни с чем. Он улыбается смущенному смеху Люмин и запоздало понимает, как же он, черт побери, скучал по ней. Она исчезла так быстро после того, как разделалась с Китом-титаном, что Лини даже толком не успел попрощаться. Говорили, что она отправилась дальше, в Натлан, но, когда в бывшем здании университета происходили взрывы и башня Ипсиссимус уходила под воду, — грохоча и разнося волны по всему побережью Морта — Лини лишь довольно усмехался, зная — она где-то там. Она всегда была где-то там — чинила их поломанный мир. Спасала чужие души. Исправляла их ошибки. Она была там, и она была без него. И вот теперь — здесь. Только протяни руку — и пальцев коснется космический холод, ощутимый даже сквозь плотные кожаные перчатки. В ее глазах отражается глубокая тоска, которую сам Лини пережил однажды, и после этого не отходил от сестры никогда. Он слишком хорошо ее понимает и, наверное, поэтому она все еще стоит перед ним с наспех вымытыми от креветочного соуса руками и запахом масла. Наверное, поэтому она не ушла сразу как только получила оплату за день от Янь Сяо. Все так, — или мозг Лини просто показывает ему красивую иллюзию. — Тогда как насчет того, чтобы отправиться со мной в небольшое путешествие? — ее улыбка становится шире. — Перед праздником фонариков я поучаствовала в обряде Нефритового равновесия, и сейчас в долине Чэньюй фантастически красиво цветет чай. Хочешь, покажу? Он не понимает и половины сказанного, логическая цепочка вместе с причинно-следственной связью остаются для него загадкой, — при чем тут нефрит; как он вообще связан с чаем? — но отвечает он на голых рефлексах: — Хочу! — кажется, он восклицает громче, чем планировал, и это привлекает внимание Линетт и Фремине, уже заскучавших у перил. Они оборачиваются как раз в тот момент, когда Люмин, улыбаясь хитро и довольно, говорит им: — Извините, я украду вашего брата ненадолго. Взамен оставляю вам Паймон! Возмущенного «Эй!» от маленькой летающей спутницы Лини практически не слышит — настолько громко в ушах грохочет кровь, растревоженная проснувшейся от дремы влюбленностью. *** На следующий день они выдвигаются. Огибают заоблачный предел, бесконечно долго идут по песчаному берегу и навесными мостами мимо низких водопадов. Лини пинает носком влажный песок и дурачится, показывая дешевые фокусы — доставая разную ерунду то из рукавов, то из-за уха Люмин. Люмин негромко, но искренне смеется, жмурясь теплому солнцу и такому же солнечному Лини. По дороге он всаживает стрелы в кучкующихся слаймов, не переставая играть того себя, которого выпускал на сцену в оперном театре Эпиклез. Он крутит карты между выстрелами, перетасовывает колоду и юрко лавирует между летящими в него камнями и огненными шарами. Сидящая на высоком камне Люмин аплодирует и не может сдержать хохота, когда повернувшийся было на звук Лини, — с до очаровательного наивной улыбкой, полной надежды — теряет бдительность, а затем и шляпу, от толкнувшего его в спину слайма. Подножие горы Аоцзан срывается в утес на границе Ли Юэ и долины Чэньюй. Порывистый ветер толкает назад и задувает под одежду, игриво пытаясь унести шляпу-цилиндр. — Красиво, правда? — Люмин пытается перекричать ветер, а Лини не слышит ничего, кроме ее голоса. Он умеет читать по губам с семи лет — тогда же научился и писать — ему ничего не стоило бы просто проигрывать ее голосом любые считываемые слова, но он вслушивается, нарочно подходит ближе, отодвигая все, чему его научили в Фатуи, когда он рядом с ней. Вдали парят острова, по долине стелется туман и пахнет свежестью. — Правда, — отвечает он, но имеет в виду совершенно не природные ландшафты. *** К вечеру они добираются до деревни Цяоин. Староста встречает Люмин крепким объятием, а затем поднимает взгляд на Лини и меняется в лице. «Ты чужой» — читается по его хмурым бровям и суженных недоверием глазам. — Это мой друг — Лини, он известнейший фокусник Фонтейна, — улыбаясь, говорит Люмин и разрывает объятия, делая шаг назад. — Можно нам переночевать где-нибудь у вас? Выражение лица старосты смягчается — «Друг Люми — наш друг». — Разумеется, — отвечает он. Им стелют мягкие кровати в гостевом доме, где обычно останавливаются торговцы чая. Простыни идеально белые и едва слышно пахнут жасмином. Лини плюхается и чувствует, как каждая мышца, словно скрученный тугой узел, расслабляется после долгого дня на ногах. Он никому об этом не скажет, — Линетт засмеёт, Фремине смущенно промолчит, а перед Люмин он, скорее, первый умрет от неловкости — но, войдя в комнату, он немного расстроился, что кровати у них были раздельными. Впрочем, сейчас Лини слишком устал, чтобы думать о таком всерьез. На самом деле, он счастлив уже только от того, что его позвали с собой. Дрейфуя в своих мыслях, Лини впадает в дрёму, которая быстро перетекает в крепкий сон. И он не видит, как гаснут лампадки на их тумбочках и как Люмин откладывает шляпу на комод и накрывает его одеялом. *** Утреннее солнце ярко светит уже в семь часов. Его света так много, что в нем купаются все — пеликаны, выуживающие рыбу у пирса, озорные коты, стерегущие пеликанов, дети, играющие в салки, и взрослые, собирающие свежий урожай чая адептов. — Нам тоже можно? — неуверенно спрашивает Лини, косясь то на чайный куст, то на Люмин. — Конечно! Староста очень благодарен за проведенный обряд нефритового равновесия, или, как он говорит, «починку природы», так что на пару чайников точно набрать можем. Утреннее солнце ярко сияет где-то над их головами, но Лини готов поставить свою счастливую колоду и честь фокусника, что Люмин светит ярче. Намного ярче. Когда она улыбается. Когда встречает старых друзей. Когда рассказывает о своем брате. Люмин холодная и самодостаточная, как Луна. Она никого не пускает под кожу и близко к сердцу, прячется на темной стороне и идет одна по собственной орбите. Одновременно с этим внутри она наполнена горячим, исцеляющим чужие раны светом. Он находит выход через ее слезы и шрамы. Свои ошибки прошлого Люмин превращает в силу — в сострадание, которое заставляет ее крепче сжимать меч, стоя на защите слабых. Это — противоречие. Неразгаданная загадка. Парадокс. Это — его Люмин. И он без нее, кажется, уже не помнит, как жил. — Давай, кто быстрее добежит до вершины плантаций? И соберет больше чая? — не дожидаясь ответа, она пихает его в плечо и срывается с места. Кидает, не оборачиваясь: «Кто последний — тот тухлый Шансон-Пуассон!» — Эй, так нечестно! — возмущается Лини и бежит вслед за ней, на ходу запуская шляпу и превращаясь в Шляпокота. Исполняя этот фокус, он быстрее, но дольше пары секунд продержаться не может. Этого хватает, чтобы почти взбежать на самый верх. Вылетая из шляпы, Лини хочет поразить Люмин эффектностью (пусть и выглядит это чересчур наигранно и самовлюбленно, — все-таки он победил в их гонке), но нога поскальзывается на влажной почве, и Лини весьма эффектно — с громким грохотом и разлетающимися во всех стороны чайными листьями — падает в ближайший куст жасмина. — Я-я… Я победил!.. Ты тухлый… Как его там? — он хихикает, перед глазами скачут звездочки, а в груди щекочет от того, что Люмин рядом, и она тоже смеется. Неожиданно мелькает вспышка и щелкает звук затвора. Он нехотя поднимает голову с мягкого куста и видит выползающий из фотоаппарата в руках Люмин снимок. — У тебя техническое поражение, жулик. Использовать глаз Бога, чтобы обогнать ту, у которой его нет — это низко, — она говорит это, улыбаясь и встряхивая фотографию, на которой понемногу проявляется Лини, не слишком грациозно лежащий в чае. — Так что это ты тухлый Шансон-Пуассон! И приговариваешься к тому, чтобы копия этого стыдного снимка отправилась твоей сестре. Глаза Лини округляются, когда он пытается представить, как Линетт засмеет его, увидев эту фотокарточку. — Нет! Нет! Только не ей, пожалуйста! — он подбирается, отряхивает шляпу и встает. Его испуг только больше раззадоривает Люмин, и она прячет снимок в карман. — Я подумаю, — говорит она. — Веди себя хорошо, и тогда я оставлю его себе. *** Люмин делится собранным чаем со старостой перед тем, как попрощаться. Он еще раз обнимает ее и искоса смотрит на Лини — «присмотри за ней». Лини выдерживает долгий взгляд, мысленно упрекая невежественного старика — как только мог он подумать, что Люми настолько слабая, что ей может понадобиться помощь какого-то второсортного Фатуи. В том, что при надобности Лини без колебаний отдаст свою жизнь, чтобы спасти путешественницу, он не сомневается. Но никому не говорит. Пока они идут заросшими тропами на Линмэн, Лини осознает, что, искупавшись в сухом чае, переночевав на простынях, пропахших жасмином, он теперь и сам сливается с местными холмами и деревушками. В размышлениях о чае запах сандала ударяет в нос почти до одури резко. Лини вскидывает голову: уткнувшись взглядом в пятки шедшей впереди Люмин, он совсем не заметил огромную (выше него самого) курильницу для благовоний. Облизанные ржавчиной колокольчики тихо подают голоса, растревоженные игривым ветром. Тонкая струйка дыма тянется неуверенно и слабо в небо, но, когда Люмин подходит ближе и складывает ладони, опуская голову, дергается в сторону ее светлых прядей. С минуту Лини не решается подходить, стоя отстраненно не более чем в двух метрах от Люмин, ощущая при этом себя дальше от нее даже больше, чем когда он думал, что она улетела в другую страну. С очередным мягким порывом ветра и призрачным касанием дымного сандала к нему приходит уверенность. Он снимает шляпу и заглядывает внутрь — со дна красного бархата на него глядят два глубоких черных глаза. Лини мысленно извиняется перед Росселандом, взглядом говоря, что сейчас они играть не будут, и ставит цилиндр на землю, у разбитых каменных фонарей. Заходить в личное пространство Люмин страшно, — даже задания от Отца порой так не пугали его — но Лини пытается унять сошедшее с ума сердце и аккуратно спрашивает: — За кого ты молишься? Дым проникает в него, смешивается с поселившимся внутри жасмином и обнимает его. Глаза Люмин закрыты, но она водит ими под веками, будто видит сон. Лини не ждет, что ему ответят. Его пригласили на ничего не значащую прогулку, но не для того, чтобы он лез в душу своими грязными и изуродованными предательством руками. Но губы Люмин приоткрываются, и она говорит, едва ли громче перезвона колокольчиков: — Одна моя подруга истратила все силы, чтобы помочь людям этой долины. Сейчас она… Спит. Пожалуйста… Помолись, чтобы Фу Цзинь поскорее восстановилась. Её здесь очень ждут. Из ущелья, простирающегося перед ними, тянет очередным потоком ветра. По плечам пробегают мурашки, но не от холода — от доверия, которым с ним поделились, отмерив по крошке за все его заслуги и хорошее поведение. Доверие Люмин было наркотиком сильнее выведенного из оборота апсинтиона; наркотиком, от которого организм сходил с ума даже больше, чем в день, когда он на тренировке узнал на собственной коже, что такое — Перегрузка. Лини повторяет движения Люмин, складывая руки и прикрывая глаза. Впервые произнося чужое имя в голове, он чувствует тепло и мягкие потоки воздуха, обволакивающие его лицо. Ему чудится, будто он рыбкой плывет в тихом ручье, нагретым жарким летним солнцем. Ему хорошо, уютно в ленивом течении, которое обнимает его, словно мама. У Лини никогда не было мамы, он не знает, какими должны быть ее объятия, но, думает он, пожалуй, именно такими — чтобы в них хотелось остаться и забыться, расплакаться и заснуть глубоким сном. «Фу Цзинь… Пожалуйста, возвращайся скорее» — просит он искренне. И вздрагивает от неожиданности, когда его касаются прохладные пальцы. Люмин слабо улыбается, задерживая руку на его плече. — Спасибо тебе. Надеюсь, вам когда-нибудь посчастливится увидеться, — она опускает взгляд, наполненный уходящей печалью, на его оставленную у ступеней шляпу. Встретившись с ней взглядом, Росселанд юркает назад, махнув на последок хвостом. — Я тоже. Кажется, я смог немного почувствовать… Какой она была. Я думаю, — тихо отвечает он. — Вот как, — Люмин поднимает на него взгляд, блеснувший неуверенной улыбкой. — Я рада. Они смотрят друг на друга, — Лини впервые не чувствует удушающей вины, не чувствует, будто он не имеет права быть с ней, не чувствует себя бесконечно ничтожным и недостойным ее. Рука Люмин лежит на его плече, а его взгляд без привычной искорки и задора — на ней. Он счастлив, разделив сейчас с ней боль потери, и хотел бы и дальше делить с ней… Все. Люмин, кажется, читает это на дне его глаз. Совсем рядом с ними шипит и тут же утихает дотлевшая палочка благовоний. Согретая ладонь соскальзывает с него, они оба не замечают, как оборачиваются на курильницу. Возможно, это был знак от Фу Цзинь флиртовать в другом месте. Или, может, она не хотела, чтобы Люмин скорбела слишком долго. *** Линия Клементина выглядывает из-за холмов долины и тут же скрывается, когда Лини расправляет планер, ныряя в ущелье вслед за Люмин. Ветер нежно подхватывает под тканевые крылья и несет их к Нефритовому жерлу, валяющемуся на дне, будто выкинутое кольцо великана. Мрамор скользкий и гладкий, горячий и блестящий, и Лини не может сдержать себя в паясничании, когда Люмин внимательно смотрит на него. Он идет по кромке нижнего края, расставив руки в стороны и шутливо покачиваясь. В театре он точно так же ходил по канату, натянутому между высокими балконами, без страховки и инстинкта самосохранения, каждый шаг делая ведомый сценическим адреналином. Но чего в Эпиклезе никогда не было на их выступлениях — так это трещин. Глухой треск Лини слышит почти одновременно с упавшим на дно желудка сердцем. Горизонт заваливается, перекручивается, а затем дергается и останавливается. Взгляд, страхом прикованный к илистой воде, — распростертой метрах в двухстах под ними и в которую со звучным всплеском падают мраморные обломки, еще пару секунд назад находившиеся у него под ногами — наконец несмело поднимается. Чтобы увидеть Люмин, сжимавшей его запястье. Люмин, упершейся пятками в узкий край и стоящей с ним носок к носку, с выступившей на лбу испариной. Люмин, схватившей его на голых рефлексах. Возможно, она просто не была уверена, что он успеет раскрыть свой планер, но Лини хотелось верить, что она потянулась к нему, как к партнеру, которого испугалась потерять, а не как к глупому ребенку. Ему отчаянно хотелось перерасти себя прежнего и стать ближе к недосягаемой, как звезды, Люмин. Все, о чем он мечтал — заставить ее обернуться к нему своей темной стороной, довериться полностью, пусть он и был последним человеком в Тейвате, кто этого заслуживал. — Доигрался? — спрашивает она натянуто, будто струна, готовая вот-вот сорваться. Тяжелая капля пота пробегает по ее виску и замирает на щеке. — Доигрался, — пораженно соглашается Лини, едва слыша свой осипший голос, и подтягивается к ней. На секунду лицо Люми оказывается запретно близко, а затем Лини откатывается в сторону, прижимаясь спиной к теплому мрамору и тяжело дыша. Успокаиваясь, он чувствует, как расслабляет когти в его волосах напуганный Росселанд, пытавшийся не свалиться с его головы. *** Испуг все еще некрепко держит горло, от него подрагивают ноги и гуляет взгляд, и от прохладной руки Люмин, ложащейся на его плечо, сердце немного успокаивается. Достаточно, чтобы без колебаний шагнуть с затвердевшей от времени и покрывшейся мхом веревки, опоясывающей кольцо великана, в пустоту, раскрывая планер, как и тысячу раз до этого. Лететь совсем недолго — уже через минуту из-под ног убегают белки, роняя на ходу шишки и распушив хвосты. Рядом с ними — еще одна курильница, но намного меньше той, что была на другом берегу ущелья. Возле нее Люмин не останавливается: подбирает валяющиеся шишки, кладет в свою сумку и выжидающе оборачивается на застывшего Лини. Вместе они молча идут безымянной тропой в гору, и слова — благодарности вперемешку с извинениями — застревают в горле, так и оставаясь невысказанными. Ими хочется откашляться, чтобы они больше не скребли по сердцу, и вместе с ними сплюнуть с кровью незаданный, но мучавший долгими ночами вопрос. Вопрос, который несмотря ни на что никогда не оставлял его с первого дня их встречи, — начавшейся с фокусов в порту и закончившейся предательством: как мне заслужить твое прощение за то, что произошло на суде? Вина грудится, копясь, на некрепких полках его памяти и при малейшей качке снежным комом валится вся и сразу, задавливая, душа и затыкая тщательно взращённую рациональность. Увиденный во время спасения на нефритовом кольце проблеск осуждения пробуждает в памяти проклятый суд и то самое разочарование, тяжелой раной легшее на лицо Люмин и сердце — Лини. И пусть сейчас раздражение поймавшей его Люмин едва ли можно было сравнить с тем, что было на заседании в Эпиклезе, Лини отчаянно желает и боится кинуться ей в ноги и вымаливать прощение. Люмин носком пинает камушек, который каждый раз скатывается назад к ней, и в тишине, наполненной недосказанностями и неловкостью, они доходят до развилки. Перед ними открывается вид невероятного нечто — обрушенные руины, застывшие на полпути в небо, нежно объятые водопадами и тянущей зеленые пушистые руки листвой. — Смотри, там упавший симулякр! Давай ему поможем, — говорит Люмин неожиданно. Лини следит за ее пальцем, но находит лишь груду базальтовых обломков, лежащих под сосной. Люмин присаживается у камней, смахивает мелкую крошку, и сквозь дорожную пыль Лини видит два небольших глаза-нефрита. — Пожалуйста… Верните… к друзьям. Лини не знает, услышал ли он чей-то тихий голос, или это гул горного ветра разыгрывает его. Когда Люмин встает, он понимает, что если они и бредят, то вместе. Потому что она многозначительно указывает на разбросанные по округе еловые шишки, и Лини начинает видеть в них витиеватую тропинку. Таких вещей не бывает без сильно поехавшей крыши. Но до тех пор, пока они у них едут синхронно, Лини не против. Симулякр тяжелый, он совершенно точно не полый внутри, и Лини старается не дышать слишком натужно, чтобы Люмин ни в кем случае не подумала, будто он слабый. В гору подниматься совершенно невыносимо, но Лини никогда в этом не признается. Он позволяет себе уставший выдох только когда слышит шорох разбегающихся белок и замечает зеленоватое свечение нефрита. — Фух, наконец-то мы вернулись! Спасибо вам, добрые люди! Если у вас есть время, почему бы вам не отдохнуть со мной и моими маленькими друзьями? Здесь целую вечность были только я и эти маленькие ребята. Жаль, что больше никто не смог оценить столь впечатляющий пейзаж… Оказавшись в своем маленьком домике, каменное изваяние щебечет звонко, словно настоящая птица. Неожиданно начав, оно так же резко замолкает. Нефритовый взгляд теперь навсегда прикован к парящим вдалеке руинам. Люмин обходит его и садится на покрытое мягким мхом бревно. Оборачивается и говорит: — Иди сюда, отдохни немного. Насладимся видом, как он и просил, — в глазах у нее догорает закат, а слабая улыбка манит к себе как росчерк упавшей звезды. Он хочет сказать «я не устал», хочет остаться в образе, но пораженно выдыхает и подходит, садясь рядом. Рядом с Люмин всегда отвратительно получалось притворяться. За руинами в дымке тонет Великое Древо Сумеру. В тишине — на этот раз успокаивающей и прохладной, как освежающее дыхание ночи — мысли снова соскальзывают в чувство вины и сожаления. С минуту Лини собирается с мыслями, а затем говорит: — Люмин, — она оборачивается на него. Ее теплый взгляд он чувствует щекой и смущается, — спасибо тебе. За то, что спасла. И прости меня. Если это возможно. Вышло не так убедительно и искренне, как он хотел, и теперь его извинения точно не примут. Не то чтобы он надеялся, что их вообще можно принять от предавшего доверие Фатуи, но попытка должна была быть лучше. Однако внезапно рядом с ним раздается тихий смех. — Ты из-за этого так нервничал? — легко спрашивает Люмин, улыбаясь. Теперь он тоже смотрит на нее — удивленно и неверяще. И кивает — просто и глупо. — Я прощу прощение за произошедшее в зале суда, — на всякий случай поясняет он. — Отец сказала, что ты «особенная», и я подумал, что это значит, будто ты опасна. А когда понял, что это не так — возможности раскрыть свою личность так, как я хотел, уже не было. Сердце заходится подстреленной птицей, и Лини хочет ущипнуть себя за руку, потому что тело немеет в сладком предвкушении чего-то, что в реальности быть никак не может. Но почему-то происходит сейчас. — А как ты хотел? — спрашивает, улыбаясь, Люмин. В ее глазах плещется золотое, тонущее в закате озорство, и это то, что заставляет Лини капитулировать, опуская голову. Она ведь специально сейчас давит на его смущение? — Ну, я… Как бы сказать, — он напоминает себе, что он актер, он фокусник, он рисковал перед тысячами зрителей если не собой, то своей репутацией каждодневно, но помогает паршиво. Кто бы сказал ему пару лет назад, что раскрывать свои чувства будет намного страшнее, чем выполнять фокус с погребением заживо, он бы, смеясь, предложил умнику участие в трюке с распиливанием без ассистентки. Сейчас, однако, смеяться не хочется. Невроз подстегивает к движению, и непослушные пальцы сдаются первыми — одна за одной они выуживают щелчками карты из рукавов, следующим подводит колено — колебания сердца без задержек отдаются прямиком в него, приводя в дерганое, но ритмичное движение. — Я хотел позвать тебя к нам домой. Угостить чаем и самодельным мармеладом — не подумай, что я хвастаюсь, но в последнее время у меня правда лучше получается его готовить! И просто… Без лишних людей раскрыть себя. «Раскрыть себя» — закрепить булавками, распять и препарировать своими же руками — показать все свои внутренности без утайки — «смотри, вот он я, собранный исключительно из поломанных костей, вот тут ложь лежит рядом с притворством, а здесь жестокость вместо сердца и самообман на месте легких, чтобы им дышать и хоть как-то существовать дальше». Пальцы вертят карты, запускают их в воздух, ловят и заставляют исчезать в другом рукаве. Колено в своем движении также не утихает. — То есть… Хотел признаться на свидании? Вопрос поражает колющей изнутри и щекочущей затылок молнией, и от нее коротит нервы. Все тело прошибает волной дрожи, и карты, потеряв внимание Лини, разлетаются на землю. Ноги замирают, прикипая к земле. Лицо горит и сводит онемением, фиксируя глупую кривую улыбку, когда он поворачивается, чтобы увидеть, как ни один мускул на лице Люмин не дрогнул от этого вопроса. И это очередная безоговорочная победа над ним с ее стороны за сегодня. — То есть хотел признаться на свидании, — сдаваясь, отвечает он. Только сейчас Лини, кажется, осознает, что у него никогда на самом деле и не было шанса против ее открытой честности. Уловками и враньем он бы никогда не смог найти себе места в ее сердце, чтобы свернуться черным котом у теплой стеночки и уснуть, не зная больше боли вины и предательства. — Ладно. Тогда будешь должен. Люмин расслабленно потягивается — и за плавным изгибом спины Лини замечает первые звезды — и откидывается назад, опираясь на руки. В груди становится настолько легко, что от этого покалывает руки и ноги, а мозг заволакивают дрейфующие мысли-мечты. — Буду должен что? — напряжение утекает из тела вслед за сгорающим под горизонтом солнцем, оставляя вместо себя пьянящую пустоту. Которую Лини планирует под завязку забить отчаянной влюбленностью и обожанием. — Свидание. Что же еще? Действительно. О чем еще могла идти речь? Это так глупо, что практически смешно. — Свидание, — повторяет он, пробуя на вкус то, что только сказала Люмин. — Верно. Я обязательно позову тебя на него. Люмин согласна пойти с ним на свидание. С ума сойти. Если это сон, Лини не хочет просыпаться. Сквозь пелену мечтаний он смотрит на проплывающие вечерние облака. То, что произошло сегодня, было чудом (или все-таки сном), и таким же чудом в его уплывший в воображаемое свидание мозг пробилась единственная разумная мысль — извинение было лишь половиной пути. Смущение снова лизнуло уши и обняло за шею. Он уже начал раскладывать себя на предметном стекле и скальпелем поддевать гноящиеся раны, ничто на его пути не встанет, — уж точно не детская трусость перед девушкой его мечты. Не давая себе времени сомневаться, Лини рукой тянется, не глядя, по бревну. Он убеждает себя, что ничего особенного не произойдет, но стоит пальцам наткнуться на чужую руку, — выдержка лопается, как до предела надутый шарик, оставляя после себя только страх (оказывается, даже «детская трусость» может брать под контроль разум и выключать его) и гулко грохочущее сердце. Люмин не двигается, и Лини, превозмогая внезапно закружившееся перед глазами небо и внутреннюю дрожь, аккуратно проскальзывает пальцами сквозь пальцы. От того, как она слегка сжимает его в ответ, сердце перестает биться вовсе. — Люмин, я… Еще хотел сказать, — голос подскакивает до почти смешного высоко, и хочется дать себе мысленную оплеуху со всей силы, чтобы хоть немного успокоиться. — Я… Обещаю больше никогда не обманывать тебя. И ничего не скрывать. Простого извинения никогда не достаточно. Нет смысла прощать обманщика, который обманет снова — это даже ребенок знает. — Надеюсь, ты не имел в виду свои фокусы. Потому что, когда ты на сцене, мне нравится быть обманутой, — отвечает она, и Лини чувствует в ее голосе расслабленную улыбку. И доверие. И абсолютно серьезно она добавляет: «Спасибо». В её словах сквозит невысказанное «я запомню твои слова». И еще: «они важны для меня». И их пальцы цепляются друг за друга чуть плотнее одновременно, облитые светом взошедшей луны и фальшивых звезд и укрытые далеким сиянием нефрита. Прощение Люмин опьянением ударяет в голову и кружит ее больше самых бурных оваций. Настолько, что Лини без страха смотрит ей в глаза и улыбается, — не наигранно, не натянуто, не лживо — и не понимает, как он все это время жил с тянущим на дно балластом вины и не сходил с ума. И он хочет познать новую жизнь — жизнь честную, открытую, и обязательно — с Люмин. А притворство и обман, в самом деле, можно оставить на сцене. Они сидят в тишине, разглядывая звезды. Разрешенные конфликты ощущаются распутанными узлами нервов; все высказанные слова невидимыми волнами расходятся, утихая после бури, отражаются, интерферируют и их гребни — договоренность о свидании, ускользнувшее шепотом «спасибо» и невысказанное «я прощаю тебя» — множатся и возвращаются, циркулируя в памяти.