Мой ангел хранитель

Первый луч света, острый и безжалостный, как лезвие, вонзился в щель между шторами и уперся Сереже прямо в веко. Он поморщился, пытаясь укрыться в остатках сна, но было поздно. Сознание, мутное и тяжелое, как придонная грязь, медленно возвращалось в тело. На тумбочке тикали электронные часы: 6:20. Будильник, выставленный на восемь, молчал — предательски безмолвный свидетель его очередного поражения. Он просыпался раньше, чем нужно, уже который день подряд, будто его внутренние часы сломались и теперь показывали только одно время — время тоски. Он лежал, уставившись в потолок, пытаясь отыскать в памяти хотя бы один повод встать. Предстоящая пара, завтрак, дорога — всё это было не причинами, а просто препятствиями, которые нужно было механически преодолеть. Будущее не манило, а прошлое давило. Всё вокруг виделось сквозь густую, непроглядную пелену серости. Яркие краски мира поблёкли, звуки приглушались, оставив после себя лишь назойливый, монотонный гул. Бывало ли в вашей жизни так, что даже самые простые действия — поднять голову с подушки, поставить чайник — требуют титанических усилий? Вот и для него это был ежедневный подвиг, на который не находилось сил. Рутина захватила его и потащила за собой. Скрип двери в ванную, шипение воды на сковородке, вкус безвкусной овсянки — всё это происходило будто с кем-то другим. Он был лишь сторонним наблюдателем в собственной жизни. Собрав рюкзак и нащупав в кармане холодные ключи, он на мгновение замер у двери своей квартиры. Здесь, в этих четырёх стенах, его никто не трогал. Здесь можно было раствориться в тишине и ничего не чувствовать. Сейчас же предстояло выйти наружу — в шумный, суетливый, слишком быстрый мир, который неумолимо двигался вперёд, в то время как он застрял в какой-то липкой, неподвижной точке. Собрав волю в кулак — а воля эта была похожа на старый, растянутый резиновый жгут, — Сережа шагнул за порог. Улица встретила его прохладой сентября и гулом машин. Люди неслись куда-то, увлечённые своими важными делами, их лица были сосредоточены и озабочены. Он же шёл, ощущая себя песчинкой в этом мощном потоке. Его университет был всего в десяти минутах ходьбы, и обычно эти прогулки перед парами были единственным моментом, когда он мог побыть наедине с мыслями. Сегодня мысли были невыносимы. Вот и знакомое кирпичное здание. Ещё пара шагов — и можно будет снова спрятаться в аудитории, раствориться среди таких же сонных студентов. Но вдруг издалека донёсся крик, пробивающийся сквозь городской шум: «Серый! Погоди!» Он замер. Почему? Ведь последнее, чего ему хотелось, — это общение. Любые социальные взаимодействия отнимали последние силы, заставляя надевать маску, которая уже врезалась в кожу. Но этот голос был другим. Это были Антон и Оксана. Единственные люди, с которыми он поддерживал связь с тех пор, как себя помнил — с песочницы детского сада. Они были его якорем, последним мостиком, связывающим его с тем временем, когда краски ещё не потускнели. — Привет, Серый! — радостно выдохнула Оксана, подбегая и без лишних слов обнимая его. Её золотистые волосы, действительно похожие на солнечные лучи, пахли клубникой. Сережа внутренне напрягся — он терпеть не мог тактильность, — но не оттолкнул её. Им он это позволял. Больше — никому. — Привет, Окс. Шаст, — кивнул он Антону. Тот, высокий, с копной тёмных кудрей и в всегда безупречном стиле, хлопнул его по плечу своим широким лапищей. — Живёшь, братишка? Выглядишь, конечно, как после месяца в окопах, но живёшь же. Они пошли внутрь, к своей аудитории. Антон — душа компании, смешной и открытый. Оксана — его женская версия, жизнерадостная и искренняя. А он… Раньше он был таким же. Таким же громким, таким же тактильным, таким же полным идей. От того прошлого Сергея остались лишь глупые, но смешные шутки, которые ценила только их троица, да умение стильно одеваться. А потом что-то сломалось. Он стал закрытым, циничным, его реакции на всё окружающее сводились к грубости и агрессии. Именно это и губило все его отношения. Ни одна девушка не выдерживала его характера. Они казались ему то слишком наивными, то слишком сложными, то просто не такими. Цепь расставаний лишь усугубляла внутреннюю пустоту, затягивая петлю. «А что, Сережа не прогуливает? Не опаздывает?» — удивился бы сторонний наблюдатель. Как бы не так. Всё было проще и банальнее: классный руководитель поставил ему жёсткое условие после последнего скандала — ещё одна пропущенная пара, и его отчислят. Волновало ли его это? Да. Ему было жаль потраченных лет, он всё ещё лелеял* призрачную мечту стать известным оратором, блистать на сцене, доносить до людей… что? Даже он сам уже не помнил, что именно. Но для этого нужно было получить диплом. Это был последний формальный стимул, заставлявший его двигаться. Звонок. В аудиторию вошёл преподаватель физики, суховатый мужчина в очках. Его взгляд сразу же выхватил Сережу из толпы студентов. — Ого, какие люди! — прокомментировал он, едва заметно улыбнувшись. — Мы уж было подумали, вы к нам навеки записались в прогульщики, Матвиенко. — Ага, и вам не хворать, — буркнул в ответ Сережа. — Всё такой же галантный, я смотрю. Ничего, знай, что манеры ещё никто не отменял, — парировал преподаватель, но беззлобно. Сережа пробормотал что-то невнятное под нос и уткнулся в конспект. Урок шёл своим чередом. Он конспектировал, слушал — и это было настолько непривычно, что вызывало удивлённые взгляды не только преподавателя, но и одногруппников. Так прошли все пары. Каждый педагог отмечал его явление с лёгким сарказмом или удивлением. И каждый раз Сережа отвечал с привычной колкостью, но его не одёргивали. Причина крылась в инциденте годовой давности, когда его грубость и несдержанность довели одного из пожилых учителей до гипертонического криза и больницы. Тогда ему впервые всерьёз пригрозили отчислением, а рейтинг университета среди абитуриентов заметно просел. Почему его всё же оставили? Ходили слухи о заступничестве кого-то сверху, но толком никто ничего не знал. Эта история витала вокруг него незримым шлейфом, заставляя преподавателей быть с ним осторожнее. После пар троица вышла на улицу. Тёплый сентябрьский день ещё радовал солнцем. Они неспешно брели по улице, Оксана и Антон болтали о чём-то своём, а Сережа шёл молча, погружённый в себя. И вдруг — резкий скрежет колёс по асфальту. Откуда-то сбоку на них на полной скорости вынесся парень на скейтборде. Он не успел затормозить и врезался в Сережу, тот отлетел на газон, зацепившись рюкзаком за землю. Ярость, всегда дремавшая где-то близко к поверхности, проснулась мгновенно. Сережа вскочил, срывая с себя рюкзак. — Ты слепой, долбоёб?! Смотреть куда-ни-! — его крик оборвался, когда он увидел виновника. Тот уже встал, отряхивая свои белые, нарочно состаренные кроссовки. Парень был с актёрской внешностью — выразительные черты лица, идеально уложенные волосы, дорогая куртка. Он улыбался — не извиняющейся, а скорее озорной улыбкой. — Ой, братан, прости! Не справился с управлением! — его голос звучал легко и даже как-то театрально. Эта улыбка, эта наигранная лёгкость взбесили Сережу ещё больше. Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. Ещё секунда — и его бы не удержать. Но между ними встали Антон и Оксана. — Серёг, успокойся! Человек же извинился! Нечаянно! — Да ну его к чёрту, — прошипел Сережа, но его уже держали за руки. Парень с скейта лишь рассмеялся, отряхивая ладони. — Ничего, ничего. Боевой, мне нравится. Меня Арсений зовут. — Нас не ебёт, — бросил Сережа, пытаясь вырваться. — Ну, вообще-то я случайно, — парировал Арсений, его взгляд скользнул по Оксане и Антону, и улыбка стала ещё шире. — Давай я обработую рану? Купим кофе? Ран, конечно, не было. Сережа уже начал остывать, осознавая всю идиотичность ситуации. «Ладно, идиоты, — подумал он. — Пойдёмте уже». Но он не успел ничего сказать. Его друзья, обычно всегда стоявшие горой за него, были буквально загипнотизированы этим новым типом. Они уже вовсю улыбались ему, отвечая на его шутки. Сережу снова начало закипать. К счастью, Антон, будто почувствовав эту бурю, обернулся. — Арс, это наш друг, Сергей. Он у нас… с характером. Ты уж извини. — Очень приятно, — Арсений кивнул Сереже с той же невозмутимой улыбкой. — Я тоже. Сережа больше не мог этого выносить. Он резко развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо: «Я пошёл». Друзья, немного сконфуженные, попрощались с Арсением и догнали его. Всю дорогу до дома они взахлёб рассказывали о новом знакомом: учится на актёрском, перевёлся из столицы, такой интересный, весёлый. Сережа молчал. Ему было откровенно плевать. Он проводил их до подъездов и, наконец, остался один. Дома он налил себе чаю, принял долгий горячий душ, смывая с себя пыль этого дня, эту случайную встречу, этот раздражающий образ улыбающегося Арсения. Он лёг на кровать, поставив кружку на грудь, и уставился в потолок. Мысли снова накатили тяжёлой, густой волной. Одиночество. Пустота. Понимание, что даже друзья, самые близкие люди, могут в мгновение ока увлечься каким-то посторонним ярким лучом, оставив тебя в тени. Что с ним не так? Почему всё так бессмысленно? Почему он не может просто радоваться, как они? Он так глубоко погрузился в этот мучительный самоанализ, что не заметил, как тяжёлые веки сами собой сомкнулись. Пустая кружка так и осталась лежать у него на груди, тихий свидетель того, как очередной день закончился там же, где и начался — в тишине, одиночестве и беспросветной серости. Сон, однако, не принёс облегчения. Он был таким же беспокойным и серым, как и его реальность.