Вязью пера и шпаг

      Летом в Надоре было… терпимо. Заполонившая всё зелень покрывала даже скалы, милосердно прятала под собой щели и дыры в разваливающихся стенах старого замка, запах мелких белёсых цветов наполнял прохладный к ночи воздух. Щебет ещё не улетевших на зимовку птиц, журчание горных речушек, шелест ветвей старых яблонь в огромном саду стали привычным фоном для одиноких прогулок и бессонных ночей, компенсируя собой отсутствие собеседников. Но вернувшемуся в родные владения герцогу Окделлу долгое время было не до них. Он вообще мало что замечал, слабо помнил, как вернулся. Только отрывки, отдельные картинки долгого путешествия через всю страну: блики рассветного солнца на глади широкой Рассанны; спутанная грива Соны сквозь пальцы; небо, синее северное небо, не похожее оттенком ни на волны Померанцевого моря, ни на глаза Первого маршала, но неизменно о них напоминающее. Кислое вино в придорожных тавернах, отбитые края глиняной кружки вместо бокала из алатского хрусталя; заступившие ему дорогу грабители, которых Ричард безразлично разогнал несколькими росчерками шпаги. Гневно поджатые губы матери, встретившей его на ступенях крыльца. «Матушка», - он легко коснулся шляпы в приветствии и прошёл мимо. На этом общение с герцогиней для Дика закончилось. Айрис в Надоре не было. О том, что сестра устроилась в столице, вскоре поведал Эйвон, сухо доложив о том, что девица Окделл стала фрейлиной королевы, и посоветовал не говорить об этом с матерью. Дик только пожал плечами и вздохнул с облегчением, выбрасывая это из головы. Он был рад за сестру, но навещать её в ближайшие годы не планировал. Только не в Олларии, точно не во дворце.       Окделл был в Агарисе, побывал в Алате, и имел несколько долгих разговоров с Робером Эпинэ, окончательно расставивших всё по местам. Наследник Повелителей молний отказался признавать кольцо принадлежавшим своему роду, жёстко высказался в адрес Штанцлера и самого Дика, а после всех признаний смотрел на него с болью и разочарованием – явно испытывая их не оттого, что покушение не удалось, - будто зная, что чувствует сам юный герцог.       Остаться с Альдо он не смог, не нашёл в себе сил на продолжение борьбы, уже обернувшейся для него поражением. Он был разбит и сломлен, в нём не осталось прошлых стремлений. Он уже бросил свою совесть в пламя «справедливости», хватит. Ричард хотел тишины, возможно даже тишины фамильного склепа, но убить себя сил также не доставало. Это нужно было делать сразу, но монсеньор не позволил, а теперь бессмысленно. Потому и оставалось лишь отправиться в ненавистный северный замок.       По дороге юношу нагнали новости – армия маршала Савиньяка ушла в Фельп, спасать город и Фому Урготского от объединённых претензий бордонов и Гайифы. Не могло быть никаких сомнений в том, что Первый маршал войну также не пропустит. И в придачу ко всем разрывавшим душу чувствам, Ричард получил жгучую зависть. К тем, кто сейчас находится рядом с герцогом Алвой на военном совете или в бою, на тренировке в лагере или на палубе корабля. Где угодно, на самом деле. Ричард помнил захватывавший его восторг от дерзких побед монсеньора, восхищение и уверенность, что Ворон внушал всем окружающим, и завистливо грыз губы.       В родовом замке Окделл в первую очередь нанял нового конюшего, серьёзного парнишку из соседней деревни, велев беречь Сону, никого к ней не подпуская. И пусть старые слуги обижаются, он герцог, ему плевать. Потерять свою подругу-красавицу он не мог, не имел права. Как говорили кэналлийцы – потерять коня – потерять целый мир. Во вторую очередь Дик отдал распоряжения, касающиеся свечей, дров, свежих простыней и приличного вина. Пусть мелочно, пусть Мирабелла кривится при случайной встрече, но гнить в темноте, холоде и затхлости он был не намерен, тем более что это не слишком-то и ударило по его кошельку. Кошельку Ворона, конечно. Ричард проводил большую часть дня в библиотеке или кабинете отца, копаясь в книгах, стараясь отыскать что-либо кроме житий олларианских святых, и удостоив вниманием только жизнеописание Октавии. Представить синеву её глаз было, разумеется, легко. Разочаровавшись в книгах, Дик посвятил себя прогулкам вокруг замка и, как в детстве, исходил все окрестные тропы, изъездил свои владения на расстоянии дневного перехода. Искал что-то, сам не зная точно, что хочет найти, не задумываясь о цели поисков. И внезапно нашёл – в людях, в их болтовне, на которую раньше не обращал внимания. Жители городков и деревень знали о своих родных лесах, горах и болотах гораздо больше засевших в затхлом замке владык. По крайней мере Ричард, вложивший в расчистку мраморного карьера четверть оставшихся у него денег, на это надеялся. Ещё две четверти пошли на закупку оборудования и найм мастеров, поэтому только надеяться и оставалось. Риск - дело благородное, да и потратиться на серьёзную затею – не то же самое, что проиграться в кости.       А вот после того, как большая часть имевшегося золота была потрачена, обещавшее стать прибыльным дело найдено, документы просмотрены, а тропы исхожены, отвлечь себя стало решительно нечем. Несколько месяцев, что прошли в беготне по Надору, Ричарду удавалось как-то отмахиваться от неприятных мыслей, но теперь они навалились на него с удвоенной силой.       Запах спелых зелёных яблок кружил голову, ветви гнулись под их тяжестью, клонились к земле. Ричард протянул руку, срывая плод. Интересно, когда в Алвасете созревают гранаты? Дарят ли южные сады то же умиротворение, что старые искривлённые яблочные деревья?       Сона всхрапнула укоризненно, и получила наконец своё угощение. Дик намотал поводья на луку седла, и отпустил лошадь бродить по саду, а сам уселся под дерево, постелив себе плащ, вытянул ноги. Откинулся затылком на шершавый яблоневый бок и прикрыл глаза. Мысль, что ещё ночью показалась здравой, теперь отдавала глупостью и стыдом.       Написать письмо.       Написать Алве, чтобы выплеснуть из себя скопившуюся вину, не захлебнуться в этой горечи и раскаянии. Не отправлять, ни за что не отправлять – разве нужно это Ворону? – просто высказать хоть кому-то. Ричард чувствовал себя одиноким, даже более одиноким, чем первые недели в Лаик. Как же просто, оказывается, всё было тогда. К этим прислушивайся, тех – ненавидь, помалкивай и жди, верь в высокую цель. А потом всё перемешалось, как ызарги в мешке. И теперь он один, и не с кем поговорить, а Соне уже, вероятно, надоело слушать про мрамор и яблоки. Герцог Окделл вздохнул, вытаскивая из-за пазухи листы пергамента, нашёл в сумке перо и чернила. О чём писать? Начать с извинений? Но Ворон их не терпит. Ричард представил, как эр закатывает глаза, и улыбнулся. Тогда что? Попытаться объяснить, почему он сделал то, что сделал, хотя об этом Алва наверняка знает даже больше, чем сам северный тугодум. И, может, рассказать об этих днях в Надоре, представив на мгновение, что Первому маршалу есть до него дело, рассказать о сделанном в надежде, что им будут гордиться. Что похвалят, что: «неплохо, юноша», и хитрый прищур синих глаз, и улыбка, довольная, а не одна из целого арсенала ехидных, язвительных и колких, которыми Алва обычно щедро одаривает всех вокруг и оруженосца в частности. Хотя сейчас этот самый оруженосец согласен на любую из них.       Дикон нахмурился, разозлившись на самого себя, и решительно обмакнул перо в чернила. Эр Рокэ! Нет, сразу же наступать на старые грабли не стоит. Монсеньор! Ага, отлично, начало положено. Что дальше? Создатель, он же не собирается его отправлять, так какая разница, что там думает Алва? Ричард хочет начать с извинений, значит, с них и начнёт! Ну, может, сгладит немного, мало ли… Окделл хмыкнул и стал писать обо всём, что приходило в голову, представив себе Алву, представив, что тот его слушает, и не замечая, как начинают краснеть щёки и уши. Писал, стараясь уложить в слегка дрожащие строки всю бурю эмоций, что тянула его ко дну, пересчитать по буквам собственные обиды и страхи, заковать отчаяние в строгие границы слов. Он вычёркивает, формулирует и пишет снова, чтобы точнее донести своё раскаяние и свои надежды, запрятать глубоко между строк тоску и укрепившуюся в груди преданность. Если бы его попросили пойти за эром в огонь, он бы пошёл, не столько ведомый муками совести, сколько по зову сердца. Только кто попросит? И как донести это до адресата, когда уже заклеймил себя предателем?       С соседнего дерева вспорхнула птаха, заржала Сона, и Дикон поднял голову от пергамента. Мориска бродила невдалеке, пыталась дотянуться до яблока, отчаявшись дождаться внимания от хозяина. Она, наверное, тоже скучает. По Моро, по Рокэ, по кэналлийцам, что о ней заботились. Только не говорит. И Ричард не говорит.       Я бы хотел вас увидеть. Хотел бы наливать вам вино, носить ваши письма, таскаться с вами во дворец или другие не менее неприятные места. И очень бы хотел снова удостоиться чести фехтовать с вами, идти за вами в бой, и может даже скрашивать вам вечера перед камином, хотя не знаю точно, было ли вам приятно моё общество.       Леворукий и все его кошки, это ужасно. Так он скоро и до сонета докатится, вот смеху-то будет, с его-то способностями к стихосложению. Ричард торопливо вымарал весь абзац. Нужно заканчивать, всю суть он уже изложил, а его тоскливые страдания эру точно не нужны. Герцог Окделл. Нет, слишком высокомерно, Алва и так знает, кто он такой. Ваш оруженосец. А может уже и нет? Ричард. Да, пусть так. Юный герцог перечитал написанное. Хорошо, что это письмо никто никогда не увидит, ему стыдно за написанное даже перед самим собой. Сжечь его, что ли? Да, наверное стоит, нечего искушать Леворукого. Ричард кивнул сам себе и зачем-то переписал письмо набело.       Следующим утром прибыл посыльный из деревни – старший мастер докладывал об окончании работ по расчистке карьера и установке оборудования. И звал посмотреть на результаты. Герцог Окделл быстро собрался и уехал, забыв про завтрак. И вскоре уже наблюдал за распилом первой глыбы - мрамор светился на солнце, прекрасный, молочно-белый с чёрными прожилками камень пел своему Повелителю, обещая помощь в обмен на свободу от удушливых объятий холодных северных почв. Мрамор принесёт Надору деньги, которые позволят задавленному налогами опальному герцогству вздохнуть хоть немного свободнее. Возможно, Дикон даже сможет восстановить замок. Или поискать шахту, в которой когда-то давно добывались карасы и которая была завалена во время землетрясения около века назад, о чём ему также любезно нашептали в деревне. Да, так он и сделает. Окделл ведь стремится быть хорошим сюзереном, он думает не только о себе, он заботится о благополучии герцогства. У людей появится работа, они смогут торговать, по дорогам снова потянутся вереницы купеческих подвод…       Дик смотрел на чёрные прожилки и чувствовал себя почти счастливым. Карасы он тоже найдёт, камни сами подскажут ему. Но как же невыносимо хочется с кем-нибудь поделиться! Может, написать Айрис? Она его поймёт, его сестра отнюдь не глупа, но вряд ли молоденькой девице это интересно. Да и королева может узнать, не приведи Создатель, решит, что он хвастается такой мелочью. Нет, не пойдёт. Или направить весточку Катершванцам в Торку? Обстановка там всегда напряжённая, да и гор хватает, а тут он со своими камнями. Кошкино письмо! Стоит уже признаться самому себе, что поведать о своих маленьких победах хотелось не кому-нибудь, а вполне конкретному Ворону!       По дороге в замок Ричард хмурился, кусал губы и ёрзал в седле, пытаясь взвесить за и против, воображая, как бы отреагировал герцог Алва на такое послание. Как будто кто-то способен предугадать поступки Первого маршала! Стоит переписать письмо, сделать его менее постыдным, не таким банальным и пошлым. Но и менее искренним? Леворукий бы побрал эту идею с письмом! Да и Алву заодно!       Он отправит его! Как есть, возьмёт и отправит! Только куда? У кого узнать, где сейчас Первый маршал? И можно ли доверять что-то столь провокационное курьеру? У Дика ведь нет навыка тайного письма, он не умеет писать шифровки, и человека, которому можно было бы довериться, тоже нет.       И ещё – достойно ли Человека Чести извиняться за столь серьёзный поступок в письме? Это как передать вызов на дуэль через третьи руки! Решено, он отвезёт его сам. Видеть его наверняка не захотят, но он хоть попытается. В любом случае, письмо будет доставлено в безопасности, а в лучшем – удастся взглянуть в невозможно синие глаза.       Тратить много времени на сборы Ричард не стал – велика опасность струсить и передумать. Да и зачем ему много вещей – даже Первый маршал в походе обходился одним сундуком, а ведь ему приходилось таскать с собой парадные камзолы! Да и не то чтобы Ричард мог похвастаться большим гардеробом – туалеты родовых цветов Алвы остались в Олларии, из своих старых вещей Дикон давно вырос, а работа портного и ткани, которые соответствовали бы его статусу, стоили довольно дорого. Вот и приходилось довольствоваться малым, пытаясь убедить себя, что ему нет никакого дела до этих мелочных вопросов.        Пока герцог приторачивал сумки к седлу Соны, объявился присланный матушкой Эйвон. На вопрос о цели поездки Ричард ответил туманно: во-первых, после всего случившегося, он стал меньше доверять всем, кто был связан с эром Августом; во-вторых, не рассказывать же графу Лараку и герцогине Окделл о том, что он соскучился по Алве и едет его искать! И в-третьих – он сам толком не знал, куда едет и когда вернётся. Поэтому во избежание дотошных расспросов, герцог Окделл поспешил уехать – удрать, если быть честным, - из собственного замка поскорее.       В Олларию Ричард не поехал – о том, что Первый маршал чуть ли не в одиночку разнёс в щепки бордонский флот, уже судачили на всех постоялых дворах. Поэтому Сона направилась в Фельп, в долгий путь на юг через весь Талиг, по той же дороге, что они прошли несколько месяцев назад.       Целыми днями изнывая от скуки, усталости, голода, жары или дождей, Ричард то и дело думал о том, чтобы повернуть назад, но всякий раз отгонял эти ничтожные мысли подальше. Ещё чего не хватало! Чем бы это ни было – наивностью, глупостью, слабостью, - Окделлы не трусы, и раз решил – значит поедет! И найдёт эра Рокэ, и вручит ему письмо. И даже если после этого Алва решит исполнить своё обещание и убьёт его на дуэли – пусть так!       ***       В Фельпе Ричард нашёл Эмиля Савиньяка. Это было несложно – солдат в мундирах Талига в городе было много, а оруженосца Ворона многие помнили. Сам маршал встретил Дикона радушно – видимо, Алва не счёл необходимым ябедничать на Окделла своим друзьям. Так что герцог получил и объятия, и приглашение на ночлег, а за ужином и бокалом-другим вина ещё и новости.       Рокэ в Фельпе не было. Это одновременно и разочаровывало, и вызывало чувство облегчения – всё-таки, встречи с ним Ричард совсем немного опасался. Нужно было заворачивать лошадь назад, в Угротеллу, мимо которой он проскочил, выбрав иную дорогу, и искать Алву там. Но это завтра, а пока можно было отпустить себя и насладиться вечером в компании друга. Правда, немного грызло неприятное чувство, будто бы он обманывает эра Эмиля – стал бы Савиньяк разговаривать, если бы знал о попытке отравления? За Росио оба близнеца всегда готовы были прыгнуть в Закат. По-хорошему, нужно было признаться, но он не мог, просто не мог отказаться от этого кусочка прошлой жизни, внезапного подарка в череде тоскливых дней. Так что Ричард молчал, запивая вину «слезами». И улыбался, слушая байки о подрыве стены, плавучих «ызаргах», раскрашенных киркореллах. Смеялся, представляя невозмутимого Ворона ловящим пауканов или произносящим перед каторжниками вдохновенную и пафосную речь, в которой никто не узнал дословную цитату из великого Дидериха. Хмурил брови, пока черноглазый Савиньяк виноградинами расставлял на карте расположение гайифских полков и артиллерийских позиций. Кусал губы в тихой ревности, узнав о новом порученце монсеньора – младший Арамона прыгнул выше головы, и это его, Ричарда, заслуга – сам просил за него, сам сглупил, освободив место возле Алвы. Теперь только и остаётся, что злиться на себя.       Утром зевающий, но благодушный Эмиль проводил Ричарда до границы города, и Сона снова застучала копытами в гордом одиночестве. Справа тянулась стена, моря, которое Дик так толком и не рассмотрел, было не видно, оно шумело чуть в отдалении. Кораблём, конечно, было бы немного быстрее, но не хотелось бросать лошадь. Ничего, всего несколько дней, и он будет в столице Ургота. А там – посмотрим.       После Ограмика начались знаменитые местные дожди. Ричард вскоре промок насквозь, и это стало его постоянным состоянием на всю оставшуюся дорогу. Одежда липла к телу, в сапогах хлюпало, Сона брела по бабки в грязи, запуская брызги во все стороны. Дик развешивал вещи у самого камина, ночуя на постоялых дворах, и к утру они едва успевали просохнуть. Впрочем, толку от этого было мало – стоило только выехать за ворота, всё промокало снова. Так что в ворота Урготеллы герцог Окделл въехал в крайне несчастном виде и расположении духа. О том, чтобы сразу искать Ворона, не было и речи, всё, чего хотел Дикон – это переодеться, сесть у камина и выпить горячего вина, чему и посвятил оставшиеся до ночи часы. К тому же, ему повезло – наобум спросив у хозяйки трактира о талигойском маршале, он тут же получил целую охапку восторженных ахов и несвязный рассказ о некой мистерии, в которой его эр был «блистательно хорош». Что такое мистерия, Ричард слабо представлял, но в умении Алвы пускать пыль в глаза не сомневался нисколько. С трудом направив разговор в нужное русло, Дик выяснил главное – Ворон остановился в посольстве Талига.       Ночь прошла муторно, герцог ворочался и не мог уснуть. Никак не верилось, что многодневное путешествие подошло к концу. Хотя какой уж тут конец – даже если маршал выслушает, то потом без сомнений выставит за дверь, хорошо, если с лестницы не спустит. И придётся тащиться обратно в Надор, да ещё и затянуть пояс потуже – все эти ночёвки в придорожных гостевых домах окончательно облегчили его кошель. Так что обратная дорога будет, пожалуй, ещё унылее. Впрочем, могло ведь случиться и иначе… Но Дик старался не тешить себя бесплотными надеждами – они потом слишком больно разбивались.       Проснулся Ричард разбитым и уставшим, нисколько не отдохнув. Наскоро проглотив завтрак, он вышел на улицу. Дождь, в качестве разнообразия, не шёл стеной, а лишь слегка моросил, что можно было назвать вполне хорошей погодой, в связи с чем улицы были гораздо многолюднее, чем прошлым вечером. Разглядывая незнакомый город и его жителей, надорец довольно быстро нашёл нужный особняк, роскошный, обсаженный розами и пионами. На этом удача закончилась – привратник в зелёной ливрее доложил о том, что маршал Алва отбыл, но вернётся вечером, а знакомиться с господином послом Ричард не пожелал.       Прослонявшись по улицам до самого заката, у ворот посольского особняка Дик столкнулся с Герардом.       – Сударь! – мальчишка удивлённо вылупил глаза и радостно улыбнулся.       – Добрый вечер, Герард, – Ричард ответил на улыбку, слегка устало, пытаясь скрыть непрошенную неприязнь. И пусть он понимал, что сын за отца не в ответе, но отделаться от неё никак не мог, отвращение к Арамоне-старшему пристало к «жеребятам» Лаик намертво.       – Вы к Первому маршалу? Я не знал, что он вас ждёт, – растерянно протянул порученец, а потом, спохватившись, зачастил: – я ведь не успел поблагодарить вас! Я очень признателен вам, герцог! Если бы вы не представили меня монсеньору, я бы всё ещё был никем. А он сделал меня порученцем и даже дал титул! – Герард покраснел, стыдясь собственной гордости.       – Я рад, – Ричарду мучительно хотелось спрятать взгляд – было стыдно, он ведь всерьёз отговаривал Алву брать Герарда на службу, когда узнал его полное имя. А ведь мальчик казался действительно хорошим человеком. – Надеюсь, вы хорошо служите Первому маршалу.       Герард закивал:       – Я сейчас же доложу о вашем приезде.       – Сообщите ему, что у меня для него письмо, – это была уловка, теперь Ворону придётся его принять.        Герард провёл его в особняк и убежал к Алве. Ричард оставил слуге шляпу и плащ, и огляделся – роскошно, но слишком много розочек и завитков на его вкус. Чтобы не слоняться нервно из угла в угол на глазах у слуг, он подошёл к окну. Солнце уже почти зашло, и только самые верхушки крыш были залиты оранжевым светом. Скоро станет совсем темно. Самое время зайти к эру. Он наверняка сидит перед камином, вертит в пальцах бокал с кэналлийским. Или пишет бесконечные письма и приказы, хмурится, касается пальцами висков. Ричард резко вздохнул, захваченный накатившими воспоминаниями и предвкушением, и едва не вздрогнул, когда Герард возник за спиной.       – Монсеньор ждёт вас, сударь.       Монсеньор.       Ждёт.       Арамона-младший проводил его до дверей кабинета.       – Спасибо, Герард.       Отпустив порученца, Ричард замер перед дверью, глупо испугавшись накатившего чувства дежавю. В прошлый раз была другая дверь, другой особняк и даже другой город, но всё тот же Ворон. Герцог Алва, внушающий страх, ненависть, уважение и восхищение. И точно так же Ричард был испуган, нервно мялся с ноги на ногу, боясь постучать. Ведь тогда он собирался убить герцога.       Окделл медленно досчитал до шестнадцати и постучал. Услышал спокойное: «войдите», и потянул за ручку двери.       Он оказался прав абсолютно во всём, и это грело. В камине весело пылал огонь, разгоняя мрак, а герцог Алва в чёрной рубахе с слегка распущенной у горла шнуровкой сидел над бумагами, и сразу шесть свечей на трёхрогих подсвечниках бросали блики на его волосы и драгоценные сапфиры перстней. Эр торопливо писал, крепко сжав перо в длинных пальцах, и Ричард выкроил пару мгновений, чтобы разглядеть его. Всё тот же Алва, такой знакомый и привычный, как будто сейчас махнёт небрежно рукой и скажет: «налейте обоим, юноша, да подайте мне гитару, хватит с меня этих кошкиных писем на сегодня». Но это другая комната, здесь нет кабаньих голов и синей обивки на стенах, и Ричард больше не заслуживает песен.       Рокэ поднимает голову, смотрит долго, оценивающе. Бесстрастно.       Неприятно равнодушно, как в первые дни их знакомства.       – Добрый вечер, герцог, – Ричард никогда бы не поверил, если бы ему кто-нибудь сообщил, что он будет скучать по ненавистному «юноше».       – Рад приветствовать монсеньора, – слова пришлось выталкивать из себя, они хрипели и застревали где-то в глотке.       – Припасли для меня что-то ещё? Кинжал, пистолет? Отравленный дротик из Багряных земель на худой конец? – Алва не улыбнулся своей же издёвке.       Окделл сжал губы. Если эр надеется услышать очередное «да как вы смеете», то Ричард такого удовольствия ему не доставит. Ждать Рокэ не стал:       – У вас для меня письмо? От кого?       Хочет поскорее разобраться с делом и отослать его. Хорошо, что уловка сработала. Ричард сглотнул – двум смертям не бывать.       – От меня.       Пожалуй, ему удалось удивить эра – тёмные брови поползли вверх.       – У вас странные представления о том, как доставляются письма. Спешу сообщить: их обычно пишут для того, чтобы не ехать самому.       – Я… не мог никому его доверить. И решил, что будет трусливо и недостойно спрятаться за бумагой.       – Тогда зачем писали? – Алва требовательно протянул руку. Ричард торопливо нашарил чуть влажный конверт за пазухой, подошёл к столу, передавая его. Сесть ему не предложили, поэтому он сделал несколько шагов назад и замер. Помялся немного, но всё же выдавил:       – Я не смог бы сказать вам всего в лицо.       – Надеюсь, это будут оскорбления, – тихо вздохнул Алва, вскрывая конверт при помощи ножа для бумаг. Когда плотно исписанный лист появился на свет, Ричард зажмурился. Снова ужасно захотелось сбежать, да подальше. Он почувствовал себя желторотым унаром, нет, хуже, нашкодившим мальчишкой, которого вот-вот отчитает строгий ментор.       Своё сочинение Окделл помнил практически дословно, как лучшие поэмы Дидериха, он смотрел на Рокэ, читал по его лицу, и строки словно сами вставали перед глазами.       Сначала скука. Это: «Конечно, я бы хотел начать с извинений. Знаю, что вы их не терпите, знаю, что будете презирать, но вы и так уже меня презираете, так не всё ли равно? Поэтому напишу. Я сожалею. Конечно, предательство, нарушение клятвы – слишком серьёзный проступок, чтобы его можно было простить, и вы скажете, что я глуп и наивен, но я всё равно смею надеяться». Эр равнодушен, его не трогают эти скупые слова, но он хотя бы продолжает читать – будь они более горячи и проникновенны, он бы, наверное, скривился в отвращении и сжёг бумагу, не утруждая себя тем, чтобы дойти до конца. Оказалось разумным приберечь весь пыл на концовку. Алва вздыхает нетерпеливо и устало, недовольно поджимает уголки губ. «Думаю, вы уже и сами разобрались в причинах, по которым я сделал то, что сделал. Мой кузен Реджинальд сообщил мне, что Август Штанцлер пропал. Что он объявлен преступником и лишён должности. Не знаю, жив ли он, но думаю, что да, потому что вряд ли бы вы убили его тайком. Кансильер уверил меня, что из-за вас умрут многие, включая тех, кто мне дорог. Он был убедителен, и мне не хватило ума раскусить его ложь. Да и как я мог? Мне ведь половину моей жизни твердили, что он друг нашей семьи, что мы на одной стороне, что я должен слушать его беспрекословно. Теперь я понимаю, что меня использовали. Наверное, я бы убил его, если бы встретил. Ведь он предал меня, так же как я предал вас». Ворон поднимает глаза, мгновение серьёзно смотрит на Дика. «Ещё и поэтому мне трудно рассчитывать на прощение, ведь сам я простить не могу».       Окделл отворачивается, не в силах больше смотреть. Он медленными шагами обходит просторную комнату. Резные деревянные панели, мраморная статуэтка обнажённой женщины с взвившимся на дыбы конём на каминной полке, пейзажные картины. В обстановке нет ни намёка на хозяина, сразу видно – это гостевой кабинет. Здесь нет ничего, что указывало бы на Рокэ, даже шпага, вероятно, осталась в спальне. Взгляду не за что зацепиться, и Ричард замирает у шкафа с полупустыми полками, проводит пальцем по книжным корешкам и прислоняется плечом. Кроме Алвы здесь не на что смотреть. Первый маршал расслаблен и спокоен, откинулся на спинку кресла, вертит в левой руке бокал. «Чёрная кровь» выглядит совсем чёрной, только изредка редкий отблеск кладёт на хрусталь тёмно-рубиновый мазок. Дик пялится на точёный профиль своего сеньора, пока тот читает его сжатый отчёт о путешествии в Агарис и Сакаци. Эр удовлетворённо отпивает из бокала, чуть покачивая уложенной одна на другую ногой. Да, Ричард сделал так, как велел ему сеньор – поехал куда сказано, выполняя переданные Хуаном инструкции. Если бы только он всегда был так послушен. Потом Ворон чуть ухмыляется и будто читает внимательнее. Ухмылка перетекает в лёгкую улыбку, сердце Дикона ускоряет свой ритм – маршал читает о Надоре, отмечая выученные оруженосцем уроки – все те, что он незаметно вкладывал в юношу день за днём, мимолётными советами, хлёсткими замечаниями, ехидными уколами – никогда напрямую, пряча свою науку за «я не собираюсь вас ничему учить». И Дик до определённого момента действительно их не замечал, но стоило однажды поймать себя и стало видно: его поведение изменилось. Он думает, говорит и делает, оглядываясь на наставления Алвы. Итог этому: надежда на благополучие родной земли. Видит ли Рокэ, что всё не зря? Чувствует ли его благодарность?       Бокал резко и громко стукнул о столешницу, вырывая герцога Окделла из сладостных мечтаний о светлом будущем. Первый маршал немного склонился вперёд, поза стала напряжённой. Пропала согревшая Дику душу улыбка. Ричард занервничал, глядя, как хмурится его сеньор: он знал, что там дальше. Последний абзац, который выплеснулся из каких-то глубин, не скованный нормами приличия, безнадёжно, неуместно откровенный. Который рука не поднялась вымарать, хотя нужно было, обязательно нужно было.       «Я не знаю, чего я хочу. Возможно, мне будет довольно просто сказать вам всё это, знать, что вы меня услышали. Или, если вы захотите, можете вызвать меня на дуэль – вернее, вспомнить об уже сделанном вызове? - я согласен. Знаю, что всё ещё не дотягиваю до вашего мастерства и никогда не дотяну. Зато умру, сохранив хотя бы остатки чести, выплатив вам кровью. Это лучший вариант? Не знаю. Иногда мне думается, что самым правильным было бы упасть на колени и умолять о прощении. Видите, во мне не осталось гордости. Я бы целовал вам руки и клялся всем, что у меня есть, если бы вы позволили. Если бы подарили хоть надежду на милость. Знаете, сейчас, когда я это пишу, я готов отказаться от всего, отречься от титула, если нужно. Я мог бы быть порученцем, посыльным, даже слугой, я бы научился, и плевать на то, что шептали бы при дворе. Если бы вы только снова поверили мне, приняли мою верность, мою службу. Забыли о том, как сильно я оступился и как низко пал. Может, так я смог бы искупить свою вину и простить себя сам.       Прошу извинить меня и за это нелепое письмо тоже.       Ричард».       Герцог Окделл постарался слиться с полумраком комнаты, он почти не дышал, внезапно ужаснувшись сделанному.       – Вот как, значит, – Алва медленно, по-кошачьи грациозно поднялся, всем телом разворачиваясь к оруженосцу. Письмо выпало из картинно отставленных и разжатых пальцев, шелестя ударилось о пол у его ног. – Я уж было подумал, что вы поумнели, герцог.       Дик тяжело сглотнул ставшую вязкой слюну – ответить было нечего. Взгляд метнулся в сторону двери, но в своих блужданиях он отошёл слишком далеко – Ворон стоял между ним и шансом на бегство.       Разгневанный Ворон.       Он не кричал. Холодная ярость ощущалась кожей, сквозила в хмуром изломе бровей, узкой линии губ, нехорошем прищуре глаз. Таким Дик его ещё не видел. Пожалуй, даже графу Килеану в памятную Октавианскую ночь повезло больше, чем сейчас Дикону.       – Впрочем, о чём это я? Вам же жмёт ваш титул. Замечательно, раз так. Хотите чистить конюшни и приносить мне туфли по утрам? Хорош же Повелитель скал! А матушке вы об этом уже рассказали? – Ричард в ужасе распахнул глаза. – А своей расчудесной Катари? И не забудьте доложить Штанцлеру, когда его найдёте – пусть радуется, что добился своего, уничтожив и растоптав последнего надорского герцога.       Глупо, Создатель, как глупо! Он ведь совсем не то имел в виду, он лишь хотел убедить, хотел доказать, что готов на всё. Не сдался, а добровольно вверил свою судьбу. Впрочем, для Рокэ это, должно быть, одно и то же.       Ричард втянул голову в плечи. Ну точно, мальчишка. Не хватало ещё разреветься, как будто ему снова четыре.       – А что же вы стоите? – Первый маршал указал ладонью на пространство перед собой. Его едкий тон пробирал насквозь, вгрызался волком, скрипя зубами по костям. – Или вы только на словах так решительно настроены?       Дик вздрогнул. Он писал от сердца, верил в то, что говорил, но не думал… не думал! Что Рокэ потребует, что так остро отреагирует. Хотел только донести свои чувства. А теперь… Не отказываться же от своих клятв! Снова! Это недостойно, и будет последней каплей – никогда уже Алва не поверит словам Повелителя скал.       Ворон выжидательно изогнул бровь и поманил его пальцем. Дикон больше не мог мешкать. Монсеньор ждёт. Несколько шагов негнущимися, деревянными от ужаса ногами, и он тяжело бухнулся на пол, стукнув коленями о доски. Капля пота покатилась по виску. Внезапно подумалось – будь у Алвы в руках оружие, он бы снёс Ричарду голову. Какая грязная и позорная вышла бы казнь. Но он заслужил. Окделл вскинул голову, заглянул в невозможно синие глаза, а потом нашёл такие же синие сапфиры колец, и обхватил ладонями руку Рокэ, сжал тёплые сильные пальцы, склонился для поцелуя.       – Дурак! – зарычал Первый маршал, выдирая ладонь из рук оруженосца, ухватил его за ткань колета на плече и дёрнул вверх. Ткань обиженно затрещала, Ричард потерял равновесие, но его поставили на ноги. Алва не отпустил, рассерженной змеёй зашипел прямо Дикону в лицо: – Видно мало тебя в детстве пороли, раз не смогли вбить даже верность собственной крови. Не смей предавать себя! Никогда. Быть пустым местом хуже смерти, – Рокэ разжал кулак, несильно толкнул пальцами в грудь. – Ты думаешь, мне так претит мысль о твоём предательстве? Не смеши меня, это было предсказуемо. Меня приводят в ярость две вещи: то, что это было не твоё решение, и способ, на который ты согласился! Яд, Окделл! А как же память о твоём отце, как же святой Алан? Разве так тебе велит поступать твоя пресловутая честь?       Ричард пялился на носки своих сапог и пытался собраться с мыслями. По какой-то причине ему не было стыдно за только что совершённое, скорее за то, что он снова разочаровал Рокэ, не понял, чего тот от него ждёт. Ему не нужны извинения, не нужно поклонение, он не хочет унизить, но и забыть не может. Алва вспылил, когда понял, что у Дика не осталось ни гордости, ни чести, а значит, наверное, стоит о них вспомнить.       – Язык проглотил? Отвечай, когда с тобой разговаривают.       Дикон хотел бы, чтобы Рокэ обращался к нему на «ты» не только когда он в бешенстве. Но это право он тоже, кажется, утратил.       – Я вызываю вас, – буркнул Ричард, решившись. В тишине раздался смешок, а потом где-то в особняке гулко забили часы. Когда они отзвонили, Первый маршал, успокоившись, задумчиво произнёс:       – Может, ты и прав, и это лучший выход. Для нас обоих, – Окделл снова ничего не понял, но ему было достаточно, что Ворон немного остыл. – Если бы ты ещё соображал немного быстрее и сразу пришёл ко мне с этим, а не с ядом…       – Вы прекрасно знаете, что у меня не было бы шансов, – Дикон упрямо нахмурился, вскидываясь.       Их и сейчас нет.       – Разве я когда-нибудь был с тобой нечестен? Идём, – Алва круто развернулся и направился к выходу.       Дикон торопливо устремился за маршалом, привычно подстраиваясь к его широким шагам. В большом пустом доме было тихо и темно, редкие свечи позволяли ориентироваться в пространстве, но не добавляли комфорта. Дорогу Ричард не запомнил, подумать о том, что происходит и куда его ведут тоже не успел – в голове пульсировала мысль, что он снова следует куда-то за Алвой, и от этого сердце забилось чаще. Вот где он должен быть, вот его место.       Фехтовальный зал был большим и тёмным, но Рокэ уверенно прошёл вперёд, зажигая светильники от захваченной из коридора свечи. Огоньки осветили пустое пространство, утонули в тяжёлом бархате штор на высоких окнах, засверкали в натёртых до блеска плитах пола. Камин был потушен, и его маршал разжигать не стал. Эта комната, в отличие от кабинета, явно была облюбована герцогом Алвой. Шпага нашлась на каминной полке, на кресле в углу – камзол, а рядом забытые сапоги для верховой езды. Конечно, несколько бутылок вина прямо на полу. Именно здесь Ворон чувствовал себя как дома. Пока Ричард глазел по сторонам, он уже отмотал от сложенной у стены верёвочной бухты несколько бье тонкого каната, обрезал вытащенным из поясных ножен кинжалом. И кинжал, и ножны сгинули в глубине бухты, как в колодце, а верёвку маршал, вернувшись, сунул в руки Окделла. Дикон недоумённо воззрился на упавшие на пол концы и спросил вообще не то, что должен был:       – Вы тренируете Герарда?       Рокэ склонил голову к плечу, ехидно усмехнулся.       – Совсем немного, у меня нет на это времени. Вам не стоит ревновать.       Раньше Ричард вспыхнул бы до самых корней волос, но за время службы у Ворона успел немного привыкнуть к насмешкам подобного рода, поэтому лишь возмущённо сверкнул на него глазами из-под чёлки.       Алва вынул из кармана шёлковый синий платок, свернул его в полоску и без промедления завязал себе глаза. Тут же завёл левую кисть за поясницу, и скомандовал:       – Вяжите руку к телу, – опешивший Ричард не пошевелился, и маршал нетерпеливо вздохнул: – Ну же. Я помню, на каком уровне вы остановились, и вряд ли за время нашей разлуки вы сильно куда-то продвинулись. Так что вяжите. Вы же хотите получить свой шанс?       Дикон неуверенно подступился к замершей фигуре. Руки плохо слушались, тепло чужого тела ощущалось на кончиках пальцев даже сквозь рубашку. А уж когда он случайно коснулся кожи на запястье маршала, то сразу почувствовал, как заалели уши. Хорошо, что Алву такие мелочи не смущали, он то и дело командовал: «выше, локоть тоже» или «сильнее, я же не эреа». Спокойствия эти замечания не добавляли, зато помогали сфокусироваться на деле. Наконец Рокэ шевельнул плечом и остался доволен натяжением и крепостью узлов, скомандовал:       – Шпагу.       Дикон вложил оружие в протянутую ладонь.       – В позицию, сударь.       Ну вот и всё. Сейчас что-то решится, что-то непременно должно решиться. Этот исход был предрешён с того самого момента, когда Алва вышел вперёд там, на площади, в Фабианов день, когда расколол весь мир Дика на «до» и «после». Когда Ричард впервые увидел этот смертельно опасный цвет ясных глаз, а невнятная фигура из матушкиных рассказов о Враге и Мести облеклась во вполне живого человека. И пусть он давным-давно не чувствовал никакой ненависти, но от судьбы не уйдёшь: Рокэ обрёк их обоих на эту дуэль, когда вонзил свой клинок в грудь отца. Мирабелла, должно быть, билась бы в восторженном экстазе, если б узнала – её сын всё же решился исполнить материнскую волю.       – Хватит мечтать, герцог. К бою.       Алва ждёт. С виду расслаблен, рука с оружием отставлена чуть в сторону, клинок смотрит в пол. Он сам ещё не в позиции, внимательно слушает, ждёт шагов и шороха одежд.       А Дикон всё не может решиться. Разве он хочет убить? Но ведь это он бросил вызов. Дважды! Ричард медленно вытаскивает свою шпагу, ножны летят к стене. Леворукий! Если так должно быть, если Ворон того желает, то пусть так и будет!       Он поднимает оружие, каблук стучит о пол, и Рокэ тут же приходит в движение, вытягивает руку в своей излюбленной провокационной позиции. Ричард громко выдыхает, не зная, чего хочет больше: чтобы всё побыстрее закончилось или растянуть момент, когда они оба ещё живы. Рокэ чуть качает кончиком шпаги, поторапливая, и Окделл колет на пробу, совсем просто. Алва незамедлительно отбивает.       – Не смешите меня, Ричард.       Ворон движется совсем немногим медленнее обычного, он повторяет шаги Дикона, когда тот движется по кругу, и замирает вместе с ним. Лёгкая улыбка на тонких губах смотрится так привычно. Они сходятся, Дик атакует, звенят шпаги, а мгновением позже ему уже приходится отскочить, чтобы уберечь грудь от пореза. Никто не говорил, что будет легко. Снова сход, на этот раз дольше, противники успевают обменяться несколькими ударами. Ричард хмурится: воистину, Алва – фаворит Леворукого! Кто ещё способен так фехтовать связанным и слепым? Убить его будет сложно. Ричард думает. Отросшая чёлка мешает, лезет в глаза, атаки становятся изощрённее. Звон металл и собственное тяжёлое дыхание оглушают. Укол, защита, снова укол – почти успешно, Рокэ не успевает отбить, отскакивает в сторону, с одной рукой сложно удержать равновесие. Нужно продолжать, не снижать темп, и тогда он ошибётся, непременно ошибётся.       Слава победителя Ворона вознесёт надорского герцога на вершину. И заклеймит окончательно.       Но этому не бывать.       Не для того Ричард задумал эту дуэль. Герцог Алва усложнил ему задачу, сравняв их шансы, но Дик уже всё решил. Он больше не хочет идти на поводу других людей, он поступит по-своему. И пусть Ворон так явно не хочет его убивать, пусть играет в эти игры – с тем, чтобы налететь на шпагу, Дикон справится и сам.       Клинки плетут свою смертельную вязь, сталкиваются и разлетаются, и в этот момент Ричард разжимает пальцы и рвётся вперёд. Время растягивается, превращается в густую патоку. Вот сейчас, прямо в сердце. Рука Рокэ уже движется вперёд и вверх, но он внезапно сдёргивает её в сторону. Невозможно! Что-то лопается, шпага Ричарда наконец падает на пол. Только сейчас! Клинок Алвы смотрит в пол. Как отчаянно герцог не желает убивать своего оруженосца! Ричард не останавливает движение, налетает на Рокэ.       Окделл уже немного перерос своего рыцаря, но всё ещё может спрятать лицо в вороте его рубашки, крепко обнимая замершего Алву за плечи. Сердце колотится в ушах и пытается пробить грудную клетку, и Дик слышит только его. Давным-давно нужно было начать слушать только его! От шока немного потрясывает, и он никак не может отдышаться. Только что он собирался умереть, уже был почти в Закате, как теперь вернуться обратно, когда голова кружится, и пальцы ощутимо дрожат? Ричард вспомнил свой обморок в саграннских горах, когда спущенный Алвой с поводка сель вместе с камнями и породой захватил с собой его сознание, и пытался удержаться на краю. Мешком рухнуть на пол сейчас будет довольно глупо. Дикон зажмурился, считая про себя до шестнадцати, довольно скоро понял, что считает чужие вдохи и выдохи. Грудь Алвы вздымалась в размеренном ритме, помогая его оруженосцу успокоиться. Шум в ушах стих, Ричард заметил, что нервно сжимает в кулаках батист рубашки Первого маршала, и усилием воли расслабил пальцы. Вероятно, почувствовав это, Ворон сухо кашлянул, привлекая внимание надорского герцога. Дикон поспешил разжать свою медвежью хватку, тут же смутившись.       – Простите, – пробормотал тихонько юный вепрь и осторожно развязал узел платка в волосах Рокэ. Колючие синие глаза показались из-под повязки, и Дик сразу отвёл взгляд.       – Решили отправиться в Рассветные сады за мой счёт, герцог? – Ричард промолчал, распутывая верёвку. – Сказали бы сразу, зачем было устраивать этот фарс?       – Вы бы этого не сделали, – буркнул Дик, справляясь наконец с последним узлом.       – Не сделал бы, – невозмутимо подтвердил Алва, разминая освобождённое запястье. – Впрочем… Ладно, – он пересёк зал стремительными шагами, убрал шпагу в ножны и вернулся к Дику, – приносите свои извинения, сударь, и забудем об этой нелепости. Только коротко.       Ричард изумлённо распахнул глаза:       – Я… Серьёзно? – Рокэ возвёл очи горе и многозначительно промолчал, заставляя Дика занервничать ещё сильнее.       Коротко? Как тут скажешь коротко? Столько всего на сердце, столько пережито, и сколько ещё предстоит обдумать и принять. Про что сказать? В очередной раз про свою глупость или про коварство Штанцлера? Всё уже было сказано, пусть в письме, но было. Да и что толку обвинять других, если предал сам? Пусть из благих намерений, но разве от этого легче. Отпираться и оправдываться – недостойно и унизительно. Обещать что-то? Так грош цена его клятвам! Доверие ещё нужно заслужить, и точно не словами.       Дикон смущённо улыбнулся:       – Спасибо.       – Хм, – Рокэ позволил себе ответить на улыбку, – очаровательно. И довольно коротко, молодец. Ну так как, Ричард, взять вас в оруженосцы или вы уже получили от меня всё, что хотели, и теперь с чистым сердцем отправитесь домой?       – Не смешно, эр Рокэ.       – А я не смеюсь. У вас довольно неплохо получилось вложить деньги. Признаюсь, эта часть письма была самой интересной, хорошо, что поделились.       – Во-первых, это были ваши деньги.       – А во-вторых?       Ричард закусил губу, не зная, как выразить мысль так, чтобы не опозориться окончательно. Хорошо бы перевести тему, но Алву со следа не собьёшь. Вон, уже брови поднял, поторапливает.       – Мм… Мой отец мёртв, мать не желает меня знать. Граф Ларак опасается гнева герцогини и чурается меня, а эр Август, ну, вы знаете. Я мог бы рассказать сестре или друзьям, но это… не то.       – Я понимаю, – Алва кивнул, но всё же не сдержал ехидной ухмылки. – Вам хочется, чтобы кто-то старший вами гордился. Вы, герцог, жаждете похвалы.       – Неправда! – Ричард почувствовал, как ушедшая было краска снова заливает щёки. Ну почему формулировки Ворона всегда такие постыдные и… точные?!       Алва коротко рассмеялся и хлопнул Окделла по плечу.       – В этом желании нет ничего зазорного или неприличного, Ричард. К тому же, вы действительно хорошо поработали. Ещё и головой, что для вас несвойственно, и потому вдвойне достойно похвалы. Теперь-то почему вы смотрите на меня так поражённо? Неужто оскорбились?       – Вы хвалите меня второй раз за несколько минут.       – О, действительно. Ваша ценность как оруженосца возрастает на глазах, – Рокэ зевнул в кулак и потянулся, поводя плечами. – Вернёмся в кабинет, мне нужно написать ещё несколько писем. Только захватите мои вещи.       Дикон семенил за своим эром, прижимая к груди его камзол и сапоги, как будто они могли соперничать своей ценностью по меньшей мере с орденом, и был абсолютно счастлив, как бы странно это не звучало.       Из кабинета его не гнали, Ворон махнул рукой в сторону глубокого низкого дивана и словно забыл об оруженосце. Это было привычно и тепло – смотреть как Алва работает, просто находиться рядом, зная, что сеньора не смущает ни взгляд, ни присутствие юного герцога. Когда-то давно такое отношение обижало Ричарда, но он быстро понял – это не пренебрежение, это – доверие. Вспомнились долгие вечера в общей палатке в степях Варасты, когда Рокэ отпускал его спать, а сам сидел над картами и бумагами, и Ричард частенько засыпал на своём тюфяке, глядя на маршала. Он вообще часто на него пялился, и если поначалу Алва то и дело вскидывал глаза, почувствовав его взгляд, то потом привык, и Ричард окончательно потерял всякий стыд, разглядывая эра при любом удобном или не очень случае. Вот и сейчас, утонув в мягкости диванных подушек, Дик с наслаждением скользил взглядом по острым скулам и горбинке на носу, проследил за выскользнувшей из-за уха вьющейся прядью. Рокэ обмакнул перо в чернила, писал быстро, решительно, одно письмо за другим. Вот он подпёр щёку свободной рукой, зевнул, провёл пальцами вдоль бровей, прикрыв на мгновение глаза. Устал. Но пока не закончит, спать не загонишь. Кончита вечно ругалась на соберано, когда он засиживался до утра и за завтраком лениво ковырялся в тарелке, а тот только улыбался ласково и просил сварить шадди покрепче. Ворчание кухарки это не унимало, и она начинала громко нахваливать Ричарда, уже успевшего умять порцию блинчиков. Окделл смущался, и соберано это веселило. Он учил Дика макать чуррос в горячий шоколад и только улыбался, когда тот облизывал липкие пальцы, злостно нарушая этикет. Рокэ вообще позволял оруженосцу всяческие вольности, и даже поощрял их, поэтому Ричард, поколебавшись только мгновение, скинул сапоги и забрался на диван с ногами.       И очнулся, когда Ворон тронул его за плечо:       – Просыпайтесь, юноша. Пора.       Ричард испуганно распахнул тяжёлые веки. Непроглядная темень за окном только-только начала светлеть, в особняке всё ещё по-ночному тихо, камин давно погас, а камзол на Алве застёгнут на все пуговицы. Ложился он или нет? И куда собрался в такую рань?       «Юноша»?       Дошедшее до сонного разума слово затопило грудь теплом, осело в сердце. Захотелось вскочить и помчаться делать для маршала всё, что он попросит. Этим Дик и занялся: неловко обулся и поднялся с дивана, едва не запутавшись в собственных ногах.        – Мы куда-то едем? – Рокэ только кивнул, опоясываясь шпагой и проверяя кинжал и пистолеты. – Мне разбудить Герарда?       – Не нужно никого будить. И мальчик, и мой друг виконт Валме остаются. Более того, я попрошу вас вести себя тише. И наденьте мой плащ, ваш слишком светлый, я уже убрал его в мою сумку, – Алва сунул в руки Дика тяжёлый чёрный бархат и дорожную котомку. – Ваши вещи на постоялом дворе? Заедем. Мы отправляемся на корабле, поэтому вашу лошадь нужно отправить сюда, я уже написал Герарду, чтобы он о ней позаботился. Вы когда-нибудь выходили в море? Ничего, всё бывает впервые. Заодно узнаете, страдаете ли морской болезнью.       Ричард успевал только кивать или мотать головой, торопливо собираясь. В море? Куда они направляются? И почему ночью и тайком?       Впрочем, какая разница? Стоя на корме «Влюблённой акулы», Ричард смотрел как тает в утренней дымке Урготелла, в которой он провёл чуть больше суток, как встаёт из-за моря солнце. Сону оставлять было жаль, но переживать за неё не стоило – приказы маршала всегда выполнялись, а значит с ней всё будет в порядке, и они встретятся в Олларии. Ворон собирался добраться до столицы кружным путём, заехав по дороге куда-то ещё, но всех карт оруженосцу так и не раскрыл. Оставалось только прислушиваться к разговору Алвы с капитаном корабля, назвавшемся Луиджи Джильди, благо присутствие герцога Окделла никого не смущало, и наслаждаться свежим ветром и шелестом волн. Ричард чувствовал себя на своём месте, и завидовал сам себе, предвкушая впереди водоворот кипучих событий, подвигов и свершений. Он с ликованием смотрел в будущее, ещё не зная, что за испытания уготовила им судьба. Может, узнай он, на пару с Луиджи связал бы Ворона и запер в корабельном трюме, но свои планы Рокэ держал при себе.       Корабль летел вперёд.