Не вовремя

Влажная ткань штанов стала для Джинкс и пыткой, и единственным спасением. Лицо Экко было между её ног, а сильные руки обхватили её ноги. Она пропускала тепло его дыхания, концентрируя его точно в том месте, где начинался пожар, который Экко разжигал так ненавязчиво и так мастерски. Каждый раз, когда его язык, влажный и шершавый, проступал сквозь джинсы, оставляя после себя мокрый, горячий след, ей казалось, что по коже пробегает разряд электричества. — Ммм-х-х… — это вырвалось у неё стоном, когда он снова провёл языком, на этот раз медленнее, с нажимом, будто пробуя на вкус сам её силуэт сквозь плотный барьер. Её пальцы в его волосах сжались непроизвольно, притягивая его лицо ближе. Она чувствовала, как её бёдра сами по себе начали совершать едва заметные, круговые движения, поддаваясь ему, ища большего трения. Ткань натирала гиперчувствительный бугорок, и с каждым таким движением волна удовольствия накатывала всё выше, грозясь захлестнуть с головой. Экко отреагировал на её немой приказ мгновенно. Он прижался к ней всем лицом, его нос уткнулся в неё, а губы сомкнулись вокруг местонахождения клитора, создавая через материал иллюзию поцелуя. Иллюзию, от которой у Джинкс потемнело в глазах. Она выгнулась, оторвав поясницу от дивана, её дыхание сбилось, превратившись в серию коротких, прерывивых всхлипываний. — Да-а… вот так… — прошептала она, и её голос звучал хрипло и незнакомо. Он продолжил свою работу, и теперь его язык был более настойчив, а движения головы — более целенаправленны. Он водил им туда-сюда, прижимаясь к ней с такой силой, что Джинкс казалось — ткань вот-вот распадётся под этим напором. Тепло разливалось по её низу живота, сжимаясь в тугой, раскалённый комок наслаждения. Каждый нерв в её теле пел, а сознание затуманивалось, оставляя место только для одного — для этого грубого, влажного трения и его сдавленного дыхания где-то там, внизу. — Экко… — его имя сорвалось с её губ как молитва, как проклятие, как единственно возможный звук в этой вселенной, состоящей только из них двоих и нарастающего, невыносимого давления. Экко поднялся к ней, томно дыша, его собственное тело было напряжено и готово. Воздух, который он выдыхал, был горячим и густым, пропитанным её ароматом, и он чувствовал себя пьяным, одурманенным ею до самого основания. Их взгляды встретились на мгновение — в его тёмных глазах плясали искры одержимости, в её синих — отражение надвигающейся бури. Их губы встретились в желанном поцелуе, который был не нежным обещанием, а немедленным требованием. Это был голодный, солёный от пота поцелуй, в котором смешались их дыхание и их воля. В то же мгновение его крупная, сильная рука вернулась к её промежности, и сквозь влажную ткань штанов возобновила свои ласки. Но теперь его движения были иными — не просто трение, а целенаправленное, циничное давление. Основанием ладони он создавал восхитительное, тупое напряжение точно в её эпицентре, в то время как пальцы гладили и щекотали, доводя каждую нервную окончание до исступления. Руки Джинкс вцепились в его лицо, не позволяя ему отступить и миллиметра. Её пальцы впились в скулы, в основание его шеи, притягивая его, сливаясь с ним. Их языки утонули друг в друге в яростном, влажном танце, который был отражением того, что происходило ниже. Её стоны теперь не вырывались наружу, а поглощались его ртом — это были глухие, отчаянные звуки, рождавшиеся где-то глубоко в горле и тонувшие в его поцелуе. Она начала терять ощущение времени и пространства. Существовало только это: жар его тела поверх неё, его язык во рту и его рука, неумолимо растиравшая её сквозь джинсы, с каждым движением закручивая пружину наслаждения всё туже, обещая сокрушительную, сладкую разрядку. Игривый, почти хищный огонёк мелькнул в глазах Джинкс, затуманенных страстью. В её движениях, всегда немного угловатых и непредсказуемых, появилась змеиная грация. Она использовала момент его расслабленности, всю ту концентрацию, что он тратил на сдерживание стонов, и в одно мгновение перевернула их, сменив позицию с ловкостью фокусника. Теперь она была сверху, оседлав его, и её сила, скрытая за хрупким телом, проявилась в том, как уверенно она его удерживала. Джинкс опустилась на него, устроившись так, что твёрдый, напряжённый бугорок в его штанах оказался прижатым точно к её самому чувствительному месту, всё ещё прикрытому влажной тканью. Волна удовольствия, острая и непосредственная, пронзила её, заставив выдохнуть короткий, прерывивый стон. Она сложила ладони на его груди, чувствуя под ними бешеный ритм его сердца. Её пальцы впились в мускулистый рельеф, цепляясь за него, как за якорь. И тогда она начала двигаться. Это не было просто трением. Это был танец, медленный, чувственный и невероятно намеренный. Она вращала бёдрами, описывая ими восьмёрки, с наслаждением втирая тепло его возбуждения в свою разгорячённую плоть. Иногда она слегка приподнималась, лишь для того чтобы снова опуститься, чуть сильнее, чуть резче, имитируя ритм, который они оба так отчаянно хотели. Каждое такое микроскопическое подпрыгивание заставляло Экко непроизвольно выгибать спину, а его пальцы впиваться в её бёдра, оставляя на коже белые отпечатки. Он лежал под ней, и ему казалось, что он видит звёзды не снаружи, а изнутри — они взрывались у него за веками с каждым её движением. Сдерживать стоны стало пыткой. Он стиснул зубы, сжав кулаки, но низкое, сдавленное рычание всё равно вырывалось из его груди. Вся его концентрация была направлена на то, чтобы не кончить прямо сейчас, под её властным, неумолимым телом. А Джинкс, видя его борьбу, чувствуя, как он дрожит под ней, испытывала странную, почти болезненную нежность, смешанную с властью. Она наклонилась к его уху, и её шёпот был горячим, как её кожа, и влажным, как её поцелуй. — Всё для тебя... — прошептала она, и её голос дрожал в такт движениям её бёдер. — Только для тебя... Её стоны были тихими, почти интимными признаниями, предназначенными только для него. Она издавала их, чувствуя, как напряжение в его теле нарастает, и сама приближалась к краю, ведомая этим взаимным, невысказанным отчаянием. Её шепоток, горячий и влажный, обжег его сознание сильнее любого прикосновения. «Только для тебя...» — эти слова стали и обещанием, и пыткой. Экко, всё ещё сражаясь с волнами накатывающего удовольствия, нашёл в себе силы ответить. Его руки, лежавшие на её бёдрах, пришли в движение. Большие пальцы принялись выписывать медленные, гипнотические круги на нежной коже её внутренней стороны бедра, всего в сантиметре от того места, где пульсировала её плоть, прикрытая тканью. Это было почти невыносимое приближение, игра на самом краю. Джинкс вздрогнула, её движения на мгновение замедлились, подчиняясь этому новому ощущению — мурашки побежали от его пальцев по всему телу. Она приоткрыла рот, чтобы издать стон, но вместо этого лишь коротко выдохнула, когда его палец намеренно скользнул чуть выше, едва коснувшись края ткани её трусов под джинсами, прежде чем снова вернуться к безопасной зоне. — Нечестно, — прохрипела она, её глаза сузились, но в них плясали весёлые искорки. В ответ она изменила тактику. Вместо широких круговых движений она принялась тереться о него с мелкой, вибрирующей дрожью, создавая постоянное, интенсивное трение, которое заставляло его глаза закатываться. Её руки с его груди скользнули вверх, одна запуталась в его волосах, а другая ладонью прижалась к его горлу, не сдавливая, а просто чувствуя, как бьётся его пульс — бешено, в такт её собственному. Экко не остался в долгу. Он приподнял бёдра, встретив её дрожащие движения мощным, коротким толчком снизу. Стон, который он наконец не смог сдержать, был низким и хриплым. Его руки скользнули под её майку, ладони прикоснулись к обнажённой, горячей коже её спины. Он водил ими вверх и вниз, чувствуя, как под его прикосновениями вздрагивают каждое её ребро, как напрягаются мышцы пресса. Он наклонился вперёд, поймал её губы в поцелуе — уже не нежном, а требовательном, почти яростном, в котором было всё накопленное напряжение. Они замерли в этой точке кипения: она, дрожа над ним в мелкой, неумолимой дрожи, он, отвечая ей такими же короткими, контролируемыми толчками. Одежда стала их главным союзником и мучителем одновременно, ткань натирала, создавая трение, которого было достаточно, чтобы свести с ума, но недостаточно для настоящего облегчения. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, наполненным их прерывистым дыханием, скрипом дивана и влажным звуком поцелуев. Они парили на самой грани, сознательно оттягивая момент, растягивая это сладкое, невыносимое предвкушение, дразня друг друга и самих себя возможностью того, что должно было случиться. Их губы ненадолго разомкнулись, повиснув в сантиметре друг от друга, связывая их мостом тяжелого, влажного дыхания. — Чувствуешь? — прошептала Джинкс, ее голос был низким и хриплым, пока ее бедра продолжали свои мелкие, развратные движения. — Чувствуешь, как сильно ты мне нужен? Я вся... мокрая, от тебя... даже через одежду. Ее слова ударили по нему, как физическое прикосновение. Экко с силой выдохнул, его пальцы впились в ее оголенную спину. — Ты... вся дрожишь, — прорычал он в ответ, его губы скользнули по ее челюсти к уху. — И издаёшь такие звуки... Как будто готова кончить просто от того, что трешься о меня, как сучка в течке. Джинкс резко вдохнула от этой грубости, смешанной с пьянящим ощущением его тела под ней. — А ты... — она наклонилась ближе, ее язык обрисовал контур его уха, прежде чем она прошептала прямо в него: — Твердый, как камень... И весь в моей влаге. Хочешь прочувствовать это еще сильнее? Хочешь, чтобы я сняла эти дурацкие штаны и села на тебя по-настоящему? Она знала, что играет с огнем. Ее слова были и обещанием, и угрозой. Экко сдавленно застонал, его бедра непроизвольно дернулись вверх, встречая ее. Его рука соскользнула с ее спины и снова легла на ее промежность, нажимая сквозь ткань с такой силой, что у Джинкс перехватило дыхание. — Нет, — прошипел он, его глаза горели темным огнем. — Будешь кончать вот так. Как есть. В штанах. Потому что я так сказал. Потому что ты вся горишь от одной только мысли об этом. Ее зрачки расширились. Эта внезапная, тихая доминантность в его голосе, смешанная с ее собственным возбуждением, заставила ее тело сжаться в спазме предвкушения. Она была так близко, так невыносимо близко, и все, что их разделяло, — это несколько слоев ткани и ее собственное упрямство. Его слова — грубые, властные — должны были подчинить её. Но вместо капитуляции они зажгли в её глазах знакомый синий огонь безумия и вызова. Влажность между её ног стала почти болезненной, а по телу пробежала новая волна дрожи — не от слабости, а от яростного ответа на его вызов. — Ты сказал? — её голос прозвучал тихо, но в нём слышался стальной лязг. Она резко схватила его руку, что лежала на её промежности, и с силой прижала её ещё крепче к себе, заставляя его пальцы вдавиться в неё через ткань. Её бёдра, будто взбешённые, продолжили своё движение, но теперь это были не дрожащие вибрации, а уверенные, настойчивые толчки. — А я разве спрашивала? Ты лежишь подо мной. Мой. И ты будешь стонать, когда я решу. Кончишь, когда я позволю. Понял? Она наклонилась так близко, что их носы почти соприкоснулись. Её дыхание обжигало его губы. — Твоё тело говорит громче любых слов, Экко — она прошептала, и в её шёпоте было что-то хищное. — Оно дрожит. Оно просит. И оно получит... только то, что я ему дам. Её рука, что лежала на его горле, не сдавила, но её ладонь стала твёрже, утверждая её контроль. Она смотрела на него, наблюдая, как смешиваются в его глазах шок, ярость и всепоглощающее желание. Она не отступала, она парировала его удар, превращая его попытку доминировать в топливо для своего собственного огня. Они зависли в этом напряжённом перетягивании каната, где каждое слово, каждый вздох и каждое движение были одновременно вызовом и лаской. Их напряженная игра достигла апогея. Воздух казался более густым и раскаленным, наполненным прерывистыми стонами, скрипом кожи о ткань и тяжелым дыханием. Джинкс, подчиняясь приказу Экко, но все еще бросая ему вызов взглядом, двигалась все быстрее, ее тело напряглось, как тетива лука. Экко, его пальцы впились в ее бедра, уже не мог сдерживаться, его собственное тело готово было взорваться. Вот-вот. Волна наслаждения, огромная и неумолимая, уже поднималась из самых глубин, готовая накрыть их с головой. Их взгляды были прикованы друг к другу, мир сузился до точки кипения между их тел. И в этот самый миг... Щелк. Яркий, безжалостный свет люстры в гостиной вспыхнул, залив комнату неестественной, ослепляющей белизной. Они замерли. Джинкс, с разметавшимися по плечам синими прядями, с полуоткрытым ртом, из которого готов был вырваться финальный крик. Экко, с широко раскрытыми глазами, его тело все еще было напряжено в последнем, незавершенном толчке. В дверном проеме, с рукой на выключателе, стояла Кейтлин. Но это был не шериф в своей безупречной форме, а сонная, застигнутая врасплох женщина в просторной пижаме с незамысловатым узором. Ее обычно безупречные волосы были слегка растрепаны, а на лице застыла смесь шока, недоверия и смущения, столь же уязвимая, сколь и леденящая. Тишина. Она была оглушительной, тяжелой, давящей. Никто не двигался. Никто не дышал. Три пары глаз — синие, полные ярости и смущения, темные, в которых бушевала паника, и сонные, в которых леденистый шок сменялся нарастающим гневом, — были скованы этим немым, ужасающим треугольником. Секунда растянулась в вечность, полную осознания всей катастрофичности ситуации. Джинкс медленно, с преувеличенной театральностью, повернула голову в сторону Кейтлин. Её губы растянулись в ехидной ухмылке, полной вызова. — Ну что, миссис офицер? — её голос прозвучал сладко, как яд. — Завела будильник, чтобы провести внезапную проверку на моральную устойчивость? Или в твоей идеальной пижамке встроенный радар для поиска неприличного поведения? Она демонстративно провела рукой по своим растрёпанным волосам, не меняя позы. — Видишь ли, у некоторых из нас есть дела поважнее, чем крахмалить простыни и считать овец. Но если ты так хочешь присоединиться... у нас как раз не хватает статиста для роли ледяной статуи. Экко, покрасневший до корней волос, попытался что-то пробормотать, но Джинкс лишь сильнее впилась пальцами в его плечо, заставляя его замолчать. Её глаза, сверкающие ядовито-синим огнём, были прикованы к Кейтлин, выжидая её реакцию. Воздух снова натянулся, как струна, но теперь он был наполнен не страстью, а ядовитым ожиданием и грубой силой. Кейтлин стояла в дверях, застыв между шоком и нарастающим гневом. Её пальцы судорожно сжимали край пижамы. — Я… Я просто хотела воды, — наконец выдавила она, и её голос прозвучал непривычно сдавленно. — Воду можно было из крана в ванной набрать, — парировала Джинкс, не моргнув глазом. Её тон стал низким и опасным. — И вот что, Забудь. Что ты здесь видела. Забудешь настолько хорошо, что даже во сне не приснится. Потому что если кому-то… любому… про это станет известно… твой безупречный ковёр в гостиной будет вечно пахнуть дешёвым заунским порохом. И это в лучшем случае. Ясно? Угроза висела в воздухе, тяжёлая и неоспоримая. Кейтлин, смущённая, лишь кивнула, развернулась и почти бесшумно скрылась в темноте коридора, закрыв за собой дверь. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — напряжённой, неловкой, лишённой прежнего пьянящего накала. Джинкс медленно перевела взгляд на Экко. Её бравада на мгновение исчезла, обнажив неуверенность. Они смотрели друг на друга — он всё ещё под ней, с разгорячённым лицом и растерянными глазами, она — застывшая в своей доминирующей позе, но внезапно уязвимая. — Эм… — начал Экко, его голос сорвался. Он кашлянул. — И что… что теперь? Джинкс отвела взгляд, её пальцы разжали хватку на его плечах. Адреналин от столкновения с Кейтлин отступал, оставляя после себя щемящую неловкость. Страсть, что вот-вот должна была захлестнуть их с головой, теперь казалась далёкой и почти несвоевременной. — Не знаю, — тихо и, что было для неё редкостью, искренне призналась она. Она всё ещё сидела на нём, и его тело под ней всё ещё было твёрдым и готовым, но магия момента была безвозвратно разрушена. Стоит ли пытаться вернуться к тому, что было? Или этот внезапный, унизительный провал поставил жирную точку на их ночи? Вопрос висел в воздухе между ними, невысказанный, но понятный обоим. Джинкс медленно, почти неловко, сползла с него, её кожа покраснела от недавнего трения и внезапного стыда. Она отвернулась, поправляя скомканную майку, не в силах смотреть ему в глаза. — Чёрт, — выдохнула она, и в этом слове не было ни злости, ни бравады, только усталое раздражение. — Вот же ж... Идиотка. Экко сел, поправив штаны. Его собственное возбуждение ещё не утихло, но теперь оно смешалось с гнетущим чувством неловкости. Он провёл рукой по лицу, смахивая пот. — Она... она не расскажет Вай? — тихо спросил он, глядя в пол. — Не посмеет, — отрезала Джинкс, но в её голосе не было прежней уверенности. Она скрестила руки на груди, словно пытаясь согреться. Тишина снова повисла между ними, густая и неудобная. Он посмотрел на неё — на её ссутулившиеся плечи, на синие пряди, скрывающие её лицо. Вид её такой — растерянной и беззащитной — трогал его сильнее, чем любая её дерзкая ухмылка. Страсть остыла, но на её месте возникло что-то иное, более сложное. — Знаешь... — начал он, голос всё ещё хриплый. — Может... может, не стоит сейчас? Джинкс резко повернулась к нему, и в её глазах на мгновение мелькнула знакомая вспышка гнева, но тут же погасла. Она увидела в его взгляде не отторжение, а понимание. И стыд. Тот же самый стыд, что грыз и её. — Да, — коротко согласилась она, снова отводя взгляд. — Не стоит. Они сидели рядом на помятом диване, в ярком свете, который так и не выключили. Физическое влечение всё ещё витало в воздухе, но его перекрывало тягостное осознание того, что их интимный момент был осквернён, прерван и выставлен на всеобщее обозрение. Теперь им предстояло решить, что делать с этим остаточным напряжением и с этим новым, неприятным опытом, который они разделили.