Замедлись

      Шарль так больше не мог. Не мог терпеть свои неудачи, неудачи команды, жалкие попытки приехать хотя бы на третье место. Это не его место. Он должен быть первым. От одного Гран-при к другому он закипает и постепенно выгорает. Обновления дают призрачную надежду стать быстрее, но ты всё равно оказываешься на той же самой мёртвой точке. Он старается изо всех сил, отдаёт всего себя — а в ответ получает лишь свои истерзанные части. Всё бесполезно. Бессмысленно.       Раньше ему было на кого положиться. Был человек, который всегда поддержит и развеселит. Которому искренне не наплевать на тебя. Только теперь он в другом гараже и почему-то в синей форме.       Шарль всё пытался понять, чем он это заслужил.       Карлосу он был нужен. Был, но что сейчас? Они же обещали общаться дальше, не смотря ни на что быть рядом, быть опорой друг для друга. И в начале так и было! Делились новостями, и хорошими, и плохими, и даже не только связанными с гонками, но и о личной жизни. Как это и было всегда. Однако Леклер не стерпел. Его трясло при виде Сайнса, органы переворачивало вверх-тормашками, когда тот касался, воздуха не хватало, когда тот поддерживал его и говорил, как Шарль ему дорог. Это невозможно. Невыносимо.       И он вынужденно отстранился, но только нередко ощущает, как на него смотрят два глаза точно уголь. Теперь это вечно грустные глаза, и непонятно, от перехода ли в другую команду или от чего-то ещё. Шарлю не стало легче. Вообще. Это было неверное решение, но он, как наивный слепой дурак, увидел только его. Поэтому отныне и он не отрывал взгляда от Карлоса. Так сердцу спокойнее. Всё под его контролем, под его незаметной охраной, словно он какой-то ангел-хранитель. Только на деле же трус и неудачник.       Его мысли забиты Карлосом. Это всё прилипло к нему так настойчиво и яро, что отодрать получиться только с собственной кожей. Больно. Больно видеть в метре от себя, а в голове держать расстояния между собой. Он скучает уже просто зверски. Так, как нельзя скучать человеку. Единственная стратегия, которая есть у него в голове, это поскорее позвать Карлоса на разговор. Какой угодно и где угодно. Важно наконец-то просто побыть рядом и слышать этот бархатный голос, обращенный к себе. Леклера теперь не волнует ни то, что это проигрыш самому себе, ни то, что исход встречи вряд ли кого-то устроит и это будет до жути неловко. Он переживёт что угодно, только бы сказать ему хоть слово.       Правильным решением это было или нет, Шарль пока не знает, но уже идёт семимильными, тяжёлыми от нервов, шагами к боксам Вильямс, нацелившись на одну испанскую фигуру. Как безумный он касается его плеча, чтобы развернуть к себе и выдает на одном дыхании:       — Летим со мной, — глаза судорожно бегают по лицу Карлоса, а тот в ответ заторможенно кивает, — Сегодня в восемь, на площадке.       Шарль, чтобы не слышать отказ, а теперь он в нём уверен, и чтобы не дать себе шансов ещё больше опозориться, убегает обратно в боксы. Сайнс не успел ничего сказать и остался глядеть в отдаляющуюся спину. Он не ожидал, но чертовски ждал этого приглашения.       Время до вечера тянется отвратительно. Ещё была бы гонка — так нет, откладывают старт на час. Это не позволяет отключить мозг. Целый час сомнений и угрызений совести. Во время езды есть только движения и реакция, ты не можешь думать о чем-то другом да и не хочется вылетать с трассы. А после всего этого магическим образом Шарль оказывается на подиуме и дальше всё крутится и вертится вокруг него, или же его самого крутят как волчок какой-то всемогущей рукой, — он не думает об этом. Репортёры подлетают с разных сторон, команда зовёт к себе на обсуждение, толпы фанатов окружают. Времени на передышку не остаётся. Времени на искреннюю радость — тоже.       На наручных часах стрелки неумолимо бегут к восьми вечера. Шарль собирает оставшиеся личные вещи, и только потом краем глаза замечает, что Карлос уже тут. Он знал, где его найти. Он стоял тут, позади него, молча, неизвестно сколько времени, опершись о стенку. Испанец неотрывно наблюдал. Как будто просто находиться рядом было уже за гранью дозволенного, не то, что говорить. Но теперь его нашли, и, копируя, молчат и смотрят в ответ.       Ладно, надо покончить с этим, сделать из этого что-то нормальное, адекватное. Словно с одинаковыми мыслями, они синхронно подошли друг к другу пожать руки.       — Поздравляю с подиумом! — это настолько вежливо и притянуто, что хочется рассмеяться. Воняло бизнесом.       — Спасибо, — говорит Шарль, смяв окончание, потому что Карлос второй рукой оставил горячий след на его плече. Он делал так раньше, когда они были друзьями. Поддерживал. Сейчас же Леклер мог только смутиться такому действию.       На плече все ещё чувствуется сильное фантомное сжатие, но Сайнс уже в метре от него явно чего-то ждет. Да, точно! Самолёт.       — Пошли, уже пора, — Шарль постарался сказать это будничным тоном, но его резкая походка и слишком прямая спина выдают нервозность. Карлосу жаль. Жаль, что всё так сложно, жаль, что нельзя сделать вид, будто они общались всё это время. Месяцы тишины прошли недаром, нещадно отравляя их отношения. Как же найти противоядие?       — Как провёл летний перерыв? — по пути спрашивает Шарль, будто не следил в социальных сетях, пристально разглядывая каждую фотографию с его отдыха. Вопрос такой дурацкий, с такой жалкой попыткой быть похожим на дружеский, такой банальный, как те самые сочинения в школе, такой обширный, что даже непонятно, что на него отвечать. Не будет же Карлос сейчас занимать всё время их разговора своим скучным отпуском.       — Яхты, богатая жизнь, сам знаешь, ничего особенного, — с явной иронией отвечает Карлос, и Шарль на это слегка смеётся, соглашаясь.       — Н-да, мы не умеем развлекаться, — добавляет Шарль, и знает, что им с Карлосом в Монако ничего не составляло труда встретиться и развлечься по максимуму, как они делали это в прошлые года, но в этом году никто никому даже не написал.       Такой формальной беседой они очутились уже на борту летучего корабля. Единственным желанием было оторваться от земли, вырваться из пут безобразных мыслей и страстей, сковывающих на протяжении месяцев.       Они заняли места рядом друг с другом, но не стоит рассчитывать на близость, ведь в частном самолёте между двумя местами ещё полметра прохода. Потому, впрочем, неловкость ощущалась гораздо меньше, чем могло бы быть. Другой вопрос: хотелось ли им попасть в ту самую ситуацию, в которой неизбежно чувствуешь себя страшно неловко, а после аж воздух теряется в лёгких только от мысли, в какой же неловкой, интимной, неподобающей ситуации они оказались.       Шарль разглядывает свой трофей, который переливается металлическим блеском. Он не знает, чем ещё себя занять, слышит усиливающийся рёв моторов, чувствует, как всё начинает дрожать, и понимает: они взлетают.       — Я в детстве всегда боялся самолётов, — говорит он тихо, не претендуя на то, чтобы быть услышанным. И вправду, зачем сказал? Так неуместно, что хочется просто провалиться. Шарль хотел бы обсудить всё, что с ним происходит, рассказать Карлосу всё про себя, по крайней мере то, что сам знает, но только это было возможно уже где-то в другой вселенной, где, судя по всему, он и оказался на мгновение.       Но Карлос услышал и он только рад этому внезапному откровению.       — А теперь ты занимаешься самым опасным видом спорта, — ловко подмечает Карлос, и натянувшаяся атмосфера трескается их формальным смехом.       Бортпроводница молча появляется из-за шторки и предлагает им напитки. Ко всеобщему удивлению Шарль заказывает виски. Он встречается взглядом с Сайнсом и вопросительно вскидывает брови. Карлос прищуривается и пытается прочитать в глазах монегаска его состояние. Наконец он кивает девушке, вторя заказ, и она почти моментально приносит два налитых доверху бокала с янтарной жидкостью и ставит бутылку на стол Карлоса. Впрочем, они оба не тянутся к виски.       — Да, и всё ради этого трофея… — поникше выдыхает Шарль так, как пилот Формулы-1 не должен реагировать на победы.       — Чего ты такой несчастный, это же подиум! Я и мечтать о таком не могу, — Карлос изо всех сил старается не скатываться в заботу, до которой руки чешутся.       — Я не несчастный… — говорит Шарль впротивовес своему пожеланию выпить, — просто никак не пойму, что происходит. Почему мы с тобой соревновались за первые места, а сейчас… ну, ты понял.       — Ага, но… — Карлос не хочет уходить в дебри и старается подобрать позитивные слова, но его эмпатия заставляет подстраиваться под размышления Леклера, — Ну да, это всё потому, что мы не вместе, — хмыкает он наподобие шутки и наконец отводит взгляд от Шарля, пока тот всё это время рассматривал трофей.       — Не знаю я, что мне ещё надо, — Шарль это говорит к словам о том, зачем ему победы, но внутренне можно растолковать по-разному. — Ты знаешь, что ты всё ещё последний победитель Феррари?       — Да, это забавно, — улыбка с толикой горечи расползается на лице, — Да-а-а, так оно и есть… — повторяет он уже себе, — ещё все изменится.       Неловко. До жути. И тихо.       — Погоди, всё, не могу, это виски меня манит, — нервно шутит Шарль и всё же хватает стакан и тянет его к испанцу. — Не знаю, что-то я устал…       Без слов Карлос его понимает, и вот они уже смакуют горячий напиток. И что-то на мгновение возвращается на круги своя. Обычно они не пьют, но сегодня Шарль изнемог после всего, что было и всего, что будет. Ему с Карлосом ещё долгая дорога предстоит. Необходимо было уже расслабиться. И теперь кандалы снимаются, как приливает кровь, взбудораженная высокими градусами. Приятное тепло растекается по всему телу, и в нем становится заметно комфортнее существовать.       — Прости, что-то меня накатило… Прости.       — Шарль, — серьёзным тоном сказал Карлос и впервые смотрит прямо в его глаза, но только лишь с тем, чтобы привлечь внимание, а дальше он сразу расслабляется и делает располагающее к беседе лицо. — Зачем ты извиняешься? Я жаловался тебе полгода на Вильямс, жаловался тебе почти весь 2024 на то, что меня выкинули. Нет, я не виню Феррари, — быстро проговаривает Карлос, потому что мало ли что, но Шарль на это может только усмехнуться — конечно, он действительно знает все переживания и мысли Сайнса на этот счет.       — Понимаешь, мне нужно побеждать. Очень. Иначе я просто… никто.       Карлос принимает это вштыки, будто Шарль считает, что ему не нужны победы, будто ему легко.       — Просто, не знаю, просто у тебя все изменилось, и есть возможность начать с нового листа, — вздыхает Леклер. Он хочет сказать ещё так много всего, но мысли сплелись в один толстый клубок.       — Да что изменилось-то! — Карлос не выдержал и вспылил, — Изменились только мы! Да, я не могу приехать не то, что на подиум, а просто в очки. И похер мне! Я к этому ещё приду. А что делать с тобой я просто не понимаю!       Повисла тишина, напряжённая, алая, гнетущая. Шарль, снедаемый тем, что довёл несчастного Сайнса, вопреки его же словам, параллельно начинает думать, что зря он позвал Карлоса — тому без него было лучше!.. Он отказывается принимать то, что не прав он абсолютно в другом, в том, что Карлос так отчаянно желает с ним быть рядом. Эта недосказанность обязана была во что-то вылиться, глупо было предполагать, что всё обойдётся.       Обида в Карлосе копилась год с лишним. Да, безусловно, это правда, что он делился переживаниями с Шарлем, и он так благодарен ему за уделённое внимание, но он никогда не говорил напрямую, что не нравится ему в первую очередь не покидать Феррари, а покидать Шарля, позволять ему быть напарником с другим человеком. А именно это — простая ревность, жажда проводить время вместе — и было причиной его грусти. И он ничего не мог исправить, никак не мог повлиять на Шарля, которому в голову взбрело сжечь все мосты.       — Прости, да… теперь я извиняюсь, — хмыкает Карлос, сбавив обороты, оставив только недопонимание в голосе, — Да… просто, мне правда было тяжело без тебя, — Шарль бегло кидает на него взгляд, какой бывает у человека прошедшего войну и узнавшего о победе. Сайнс, чтобы не дать тому вставить слово в такой откровенный момент, добавляет: — Вот что у тебя было всё это время, что мы не общались?       В его голосе слышен снова упрёк, а Леклер только и думает: «Неужели он заметил, что мы не общались…?». Он винил себя и раньше, и, конечно, мысль эта парадоксальна — как можно не заметить очевидного? Когда вы только общались по любому поводу и без, и вдруг — остаётся только дымка и гадкий едкий запах. Но Шарль, уверяя себя, искренне рассчитывал, что делает лучше.       — Да много всего было.       — Ну вот что? Что, например?       — Честно, не знаю. Я не помню, такой сумасшедший сезон. Брифинги, тренировки, тесты, деловые встречи, обсуждения, я ещё сам себя доводил… — Шарль вздыхает уставши, только вспоминая этот бешеный ритм, и освежает бокал, тут же его опрокидывая внутрь. Карлос смотрит неодобрительно.       — Чувак, слушай, замедлись. Да, я именно это имею в виду. И вообще, тише едешь — дальше будешь.       — Чувак, — повторяет за ним Шарль, — это не относится к победе. — Карлос на его слова никак не реагирует.       — Ты слишком нагружаешь себя. Бежишь вечно куда-то, торопишься всё исправить, успеть. Ну, понимаешь, что ты извлёк из этого? Живёшь не свою жизнь. Не стоит обо всем переживать, мы не всесильны, — мягко говорит Карлос, лаская уши, будто с травмированным подростком. Он убеждает не только Леклера, но и себя.       — Ты записался в психологи? Или так на тебя влияет летний перерыв? — шутит Шарль, прищуривая взгляд на него.       — Надо уметь отдыхать! — вскрикивает Карлос и тут же прыскает смехом оттого, наверное, что алкоголь начал усваиваться в крови.       — О да-а! — заливается вместе с ним монегаск, откидывая голову на спинку сидения, и в этот же момент начинает забываться.       Он так был зависим от работы, от хороших, нет, впрочем, наилучших результатов. Он не принимает ошибок. Кого-то они останавливают и порой ещё только на стадии обдумывания дела, а кого-то принуждают, не останавливаясь, крутиться как белка в колесе.       А сейчас Шарлю просто захотелось насладиться моментом, ведь когда ещё такое будет. Карлос перед ним, смотрит по-доброму, не осуждая, смирившись с его загонами. Шарль так благодарен.       — Не бережёшь ты себя совсем, — Карлос нежно проговаривает размеренным голосом.       — А кому ж беречь? Сам себя я никогда, это не в моих правилах.       — Что, неужели некому? — говорит Сайнс вроде бы и спрашивая, а вроде и заранее зная ответ, будто отыгрывает роль в пьесе.       — Ну, не знаю, — будь они правда в пьесе, Леклер бы непременно развёл руками в разные стороны.       — А я думаю, что есть кому, — Шарль готов взорваться от того, что ему показалось, что испанец заигрывал бровями.       — Пф! И кому же? — Шарль смеётся невинно и одновременно от нервов, подхватывает интонацию Карлоса. К чему же это приведёт?       — Если честно, то мне, — выпаливает Карлос так сразу, так честно, так обескураживающе.       Они оба расходятся в смехе. А потом, отдышавшись, Шарль наконец-то задумывается над тем, что услышал. Он правда это услышал?       — Ты честно? — Шарль не может договорить фразу, смысл которой и так всем понятен, а причина вообще похожа на детскую — в детстве всегда разбрасываются словами «честно-пречестно», потому что дети ещё ценят это.       — Я сказал это слишком резко, да? — тушуется Карлос, завидя шокированную реакцию Леклера.       — Нет, нет… ‐ Шарль не хочет нервировать Карлоса, но всё-таки и не сказать не может: — То есть, вообще-то, да.       — Прости, да, наверное, это не то, что ты ожидал услышать от меня. И, наверное, ты бы и не хотел это услышать от человека, которого избегаешь, — и казалось бы он серьёзен как никогда, но это скрывает под играющей на чувствах интонацией.       — Да нет! Черт побери, — Шарль отчаянно вскрикивает, чтобы остановить эту пургу, которую сам же и застилил в глаза испанцу.       Он потирает переносицу, закрывает глаза, чтобы правильно всё прикинуть в голове. Как ему всё исправить? Как не выглядеть в глазах Карлоса моральным уродом, которым он старательно притворялся эти полгода? Он понимает, что здесь уже надо говорить честно. Быть честным с самим собой.       — Нет, это просто прекрасно! — выдыхает Шарль, и Карлос теперь точно ничего не понимает. — Это хорошо. Я не избегаю тебя, вернее нет, такое было, конечно… но это не значит, что я к тебе плохо отношусь! Знаешь, ты самый эмпатичный и понимающий человек, которого я знаю.       — И почему тогда это всё происходило? — Карлос рад хотя бы говорить в прошедшем времени об этом.       — Я не удивлён, что ты беспокоишься обо мне. Ты всегда был таким… альтруистом каким-то. Заботливым. Я же не был. — Карлос хочет возразить, но Шарль не даёт ему вставить и слова, — Я не был. До определённого момента. Когда мне захотелось прямо… заботиться о тебе. Когда я стал переживать обо всяких пустяках, забивать голову мыслями… Я переживал о твоём переходе как будто даже не меньше тебя!       Сайнс слушает и растекается в умилении. Он не верит своим ушам — неужели Шарль делится с ним чем-то настолько сокровенным. Неужели ещё есть люди, которые не закрывают глаза на чужое горе. Неужели Шарлю есть дело до него.       — И что это значит? — Карлос поворачивается в своём сидении целиком на Шарля, перекидывая ногу на ногу. Смотрит глазами-бриллиантами. Шарль хочет закрыть лицо руками, так как случайно подмечает где-то вычитанный признак симпатии — носки вашего собеседника направлены в вашу сторону. Отчаяние не знает границ.       — Что надо выпить! — смеётся Шарль, обрубая намёки Сайнса на полпути.       Не надо им этой двусмысленнности сейчас, чего бы то ни задумал Карлос, — а по его плутовскому выражению лица, он точно что-то задумал. Шарль боится даже думать об этом, чтобы не сдаться и не сойти с ума. Впрочем, что не сведёт его с ума?       Карлос Шарлю так нравится, так нравится! Боже, он просто в отчаянии! Не понятно, что было бы правильнее в этой ситуации, чтобы потом было не стыдно. Хотя уж лучше стыдно, чем обидно, а если пропустить шанс, то будет более чем обидно… Ладно, fuck it!       — Я избегал тебя, потому что хотел поцеловать, — все органы провалились вниз в этот момент, он вжал плечи в спинку кресла, весь в ожидании ответа испанца.       Карлосу показалось, что самолёт попал в зону турбулентности. Только вряд ли бы она была во сне. А нигде, кроме как во сне, он теперь находится не может.       — Хотел?       — Хочу, — Шарль говорит это напущенно безразлично, даже закатывая и отводя глаза.       — Push, — отчеканивает Карлос, и его сложно понять. Он выглядит взбудораженным, бросает вызов, но при этом так насторожен. Шарль сводит брови в недоумении и в сочувствии, заглядывает аккурат в душу.       Огни погасли. Можно. Теперь правда можно. И чего бояться? Оказывается пугал-то не только отказ с другой стороны… Но мягкие губы лучше всяких раздумий. Карлос целуется так, будто хотел этого всю жизнь. Будто в последний. Шарль садится на самый край кресла и плавно дотягивается до его коленей, устраивает на них свою ладонь — это так до безумия слащаво, нет, даже романтично, потому что казалось бы это не должно быть настолько обжигающе-приятно. Карлос пробирается пальцами к шее, к волосам на загривке, пропускает сквозь пальцы и сжимает. И крышу сносит от того, что он делал так и раньше, а теперь предельно ясно, что жест всегда носил откровенный характер, и они как-то с этим жили.       Шарль загнанно отстраняется, смотрит в круглые огромные глаза-бездны. Они так близко, и ему этого так мало. Это просто абсурд.       — Оу, — выдыхает Сайнс тот воздух, который накопился в лёгких, пока он не мог дышать, и на нем буквально отражается удивление вперемешку с неверием.       — Оу, — вторит Шарль, улыбаясь. Улыбка расцветает и на чужом лице.       — Можем мы просто продолжить? — Карлос шутит, но в его интонации хорошо слышна нервозность: здесь очень важно не спугнуть.       — Конечно, — хихикает Шарль, потому что в чём смысл уже отказывать, когда мысли только и заняты тем, как бы снова целоваться с человеком напротив, будто это их первый поцелуй в жизни.       Они тянутся как можно ближе друг другу, вот-вот готовые свалиться с сидений. Хотелось вжаться, ощущать чужое тепло на максимум. Карлос охватывает его бока и намекает встать, лишь для того, чтобы Шарль перекинул ногу через его и примостился прямо на нем.       — Я чуть не уронил свой трофей! — в перерывах между поцелуями вопит Шарль и утягивает испанца обратно с улыбкой на губах. Так страстно, дико, почти похабно. Все это взялось за годы, годы молчания и желания. Карлос сам еле отлипает, загнанно дышит:       — Как было бы жалко! Твой трофей — это я, — неприкрытая добрая ирония. Знакомый Сайнс.       — Придурок! — вопреки всему он дальше целует его.       — Я?! После всего?! — театрально-недоуменно взывает Карлос.       — Нет, ты, конечно, делаешь меня счастливым, украшаешь мою жизнь, я тебя безумно люблю и не меньше хочу, но что-то я не вижу, чтобы ты был сделан из металла. Вполне себе живой, — Шарль такая мразь, что вдовесок к своим словам, чуть трётся об его явно вставший член, что точно является признаком живого организма. Играет.       — Придурок! — всё, что может ответить Карлос, смеясь, ухватывается за его нежные щеки и припечатывает губы поцелуем.       Вот теперь Шарль чувствует вкус победы, чувствует, что всего ему хватает.