Останься, мне больно

Он был живым воплощением солнца на корте, его рыжие волосы — языками пламени в адреналиновом танце игры. Но солнце потихоньку угасало, и никто не замечал. Все началось с малого. Эндрю задерживался после тренировок. Потом его телефон начал загораться уведомлениями от незнакомых имен. Потом в его одежде появился запах чужих духов. Нил все видел. Чувствовал. Но молчал. Молчал, когда коварный враг, куда более страшный, чем Рико, поселился внутри него, пожирая изнутри. Рак. Диагноз прозвучал как приговор, который он принял с потрясающим, леденящим душу спокойствием. Он не стал никому рассказывать. Не стал бороться. Зачем? Его единственная битва была уже проиграна. Его мир сузился до размеров больной, усталой плоти и до Эндрю, который все больше отдалялся. Раньше его прикосновения были якорем, спасением от ночных кошмаров. Теперь его руки касались других. Его губы целовали других. А Нил лежал в их общей постели, впитывая холод пустого пространства рядом и слушая, как тикают часы, отсчитывая последние секунды его жизни. Тренировки стали пыткой. Каждый рывок, каждый удар ракеткой отзывался огненной болью во всем теле. Мир плыл перед глазами, покрывался черными точками. — Нил, ты в порядке? — как-то раз спросил Кевин, заметив его бледность. — Устал, — отвечал Нил, выдавливая подобие улыбки. Ложь стала его второй натурой. Однажды он просто рухнул на корт. Подняли, отпоили водой, отправили домой. «Анемия», — сказал врач команды. Нил лишь молча кивнул. В тот роковой вечер Эндрю, натягивая кожаную куртку, бросил через плечо: —Уезжаю. Дела. Нил смотрел на него с кровати, завернувшись в одеяло, которое уже не могло его согреть. Он видел пустоту в этих карих глазах, которая когда-то была для него всем миром. — Эндрю, — его голос был тихим, почти шепотом. — Что? — тот уже стоял в дверях, не оборачиваясь. «Останься. Мне страшно. Мне больно. Я умираю». Слова застряли комом в горле. —Ничего. Хорошо погуляй. Дверь захлопнулась. Тишина в квартире стала гнетущей, звенящей. И вдруг, им овладела отчаянная, иррациональная мысль — увидеть. Увидеть того, кому Эндрю отдает то, что когда-то принадлежало только ему. Собрав последние силы, он натянул толстовку и вышел в прохладную ночь. Он шел по знакомым улицам, держась за стены, чтобы не упасть. И вот он, тот самый клуб. Из него доносился гул музыки. Он прижался к холодной стене и ждал. Через час дверь открылась, и вышел Эндрю. Рядом с ним был кто-то другой. Высокий, смеющийся. Эндрю не улыбался, но его поза была расслабленной, той самой, что раньше была только рядом с Нилом. Он не обнял того парня, но их плечи соприкоснулись, и этого было достаточно. Они пошли по улице, а Нил, как тень, поплелся за ними. Каждый шаг отдавался огнем в висках. Сердце бешено колотилось, пытаясь протолкнуть отравленную кровь. Он видел, как они скрылись за углом. Он хотел сделать еще шаг, но ноги подкосились. Мир накренился, поплыл. Асфальт, холодный и грубый, встретил его с почти что нежностью. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться во тьму, — это далекие огни города и кусочек черного неба. Эндрю возвращался к своей машине в одиночестве. Он заметил тело на тротуаре лишь в нескольких шагах. Какая-то бледная, худая фигура. он хотел пройти мимо, но что-то заставило его замедлить шаг. Рыжие волосы. Знакомый силуэт. Ледяная дрожь пробежала по его спине. —Нил? Он подбежал и опустился на колени. Нил был без сознания, его лицо было цвета мрамора. Эндрю тронул его щеку — холодную, влажную от пота. —Джостин, — его голос дрогнул. Он никогда не называл его так при посторонних, но сейчас это вырвалось само собой. — Что ты делаешь, идиот? Он подхватил его на руки — он был ужасающе легким. Как перо. Эндрю почувствовал, как что-то тяжелое и холодное сжимает его грудь. Он отвез его в больницу, нарушая все правила дорожного движения. В приемном покое врачи окружили Нила. Эндрю стоял в коридоре, пахнущем антисептиком, и курил одну сигарету за другой, хотя это было запрещено. Его руки дрожали. — Истощение, сильное обезвоживание, — сказал врач. — Мы проведем обследование. Но ему нужен отдых и уход. Нил пришел в себя в больничной палате. Его глаза, все еще невероятно синие, но потухшие, нашли Эндрю. —Прости, — прошептал он. — За что? — голос Эндрю прозвучал резко, но в нем слышалась тревога. — Что ты там делал? Зачем пошел? «За тобой», — хотел сказать Нил. Но сказал: — Просто гулял. Закружилась голова. Эндрю сжал его руку. Впервые за долгие месяцы его прикосновение не было формальным. Оно было крепким, почти как раньше. —Не делай так больше. Они выписались домой. На пару дней Эндрю стал внимательнее. Он варил ему суп, смотрел с ним фильмы. Нил расцвел от этих крох внимания, как пустынный цветок после редкого дождя. Он позволил себе надеяться. Ошибочная, роковая надежда. Но скоро все вернулось на круги своя. Снова ночные звонки, снова чужие запахи, снова пустая сторона кровати. Нил принимал это с тихим, покорным достоинством. Он знал, что это ненадолго. Очень ненадолго. Он стал писать дневник. Не сентиментальные записи, а сухие, фактологические заметки, будто отчет о своем угасании. «3 октября. Тренировка. Упал. Кажется, Рене что-то заподозрила». «15 октября. Эндрю не ночевал дома. Было больно дышать. Принял таблетки». «28 октября. Сегодня на меня смотрел. Целую секунду. Я попытался улыбнуться». Его последняя запись была сделана корявым, почти нечитаемым почерком: «Сегодня солнце. Холодное. Но он дома. Спит на диване. Я сяду рядом. Просто посижу». Он умер тихо. Сидя в кресле у окна в гостиной, укутанный в свое одеяло. На его лице застыло выражение не боли, а усталого, безмерного облегчения. Эндрю нашел его вечером. Сначала он подумал, что Нил просто уснул. —Джостен, — позвал он, входя в комнату. — Пора ужинать. Ответа не последовало. Он подошел ближе, дотронулся до его плеча. Тело было холодным и окоченевшим. В тот миг мир перевернулся и рассыпался на осколки. Он не кричал, не плакал. Он просто стоял на коленях перед креслом, вцепившись в его безжизненную руку, и не мог дышать. Это была тишина после взрыва, оглушающая и абсолютная. Полиция, врачи, команда — все это прошло как в тумане. Потом пришла женщина из морга с конвертом. —Он оставил это. Попросил передать вам, если... что-то случится. Эндрю машинально взял толстую тетрадь. Он открыл ее. И начал читать. Сначала это были просто даты и факты. Но за этими скупыми строчками вставала вся правда. Правда о боли, о падениях, о болезни, которую он скрывал. И о его, Эндрю, изменах. Нил знал. Знал все. И молчал. Страница за страницей, он читал историю своей жестокости и его тихого, бесконечного страдания. Он дошел до последней записи, и его вырвало прямо на пол. Он рыдал, бился головой о стену, но ничто не могло изгладить прочитанного. Он был не просто парнем, который потерял любимого. Он был палачом, который собственноручно, день за днем, подписывал ему смертный приговор. Он нашел медицинскую карту, спрятанную на дне ящика. Диагноз, поставленный почти год назад. Терминальная стадия. Нил выбрал умереть молча, никого не обременяя. А он, Эндрю, своим равнодушием, сделал эту смерть еще более одинокой и мучительной. Он остался в их опустевшей квартире, которая была полена им. Его призраком. Он не отвечал на звонки, не открывал дверь. Он просто сидел в том кресле, где умер Нил, и смотрел в окно, держа в руках его дневник. Он думал о его улыбке, которая с годами становилась все грустнее. О его глазах, в которых погас огонь. О его худобе, которую он принимал за усталость от тренировок. Он вспомнил тот вечер в клубе, того парня, и то, как он нашел Нила на асфальте. Он мог бы все понять тогда. Мог бы спасти. Остаться. Но он не сделал этого. Его «да» когда-то было щитом, мечом и обещанием. А стало — ложью и предательством. Через неделю после похорон, когда город погрузился в ночь, Эндрю Миньярд совершил последнее, что мог контролировать в этой жизни. Он взял свои ключи, вышел из дома и сел в машину. Он не включил фары. Он ехал по пустынным улицам, не видя дороги, видя только его лицо. Он направил машину на полной скорости в бетонное ограждение моста. В последнее мгновение он не видел смерти. Он видел рыжие волосы, веснушки на носу и синие-синие глаза, смотрящие на него без тени упрека. И в тишине разбившегося металла прозвучал его последний, невысказанный вслух ответ на то давнее, такое важное «да». «Прости».