Одно и то же

Никто никогда не воспринимал его всерьез. Не то, чтобы Меркуцио этого не добивался. Жить будучи не воспринимаемым всерьез было куда легче, а обратное даже не представлялось возможным. Ни ответственности, ни нравоучений, абсолютно ничего, ведь на тебя давно все махнули рукой. Ему это и нужно: быть на виду, а все же в тени; заметным, но не важным, ярким, но не нужным по-настоящему. За любую маску приходится платить. Меркуцио за свою платил сполна. А потом он замолчал. Просто замолчал, будто актер, который оробев, теряет нить давно знакомой роли. Его речь замолкла, и едва ли кто слышал в дальнейшем раскидистый смех Меркуцио, его шутки, его язвительность, окунающую всех в водоворот стыда…. Вообщем, Меркуцио понятия не имел были ли они опечалены или же рады его внезапному молчанию. За него вроде как переживали, оставили жить в VIP-палате самой элитной больницы города. Он лежал ничком несколько дней, скорее от скуки, чем от действительного недуга. И встрепенулся лишь, когда его уха коснулся чей-то бархатный столь знакомый тон. — Ну как тебе жизнь в тишине? Наконец-то не надо лгать, сиять своей ебанутой улыбочкой, припудривать свое несчастье самодурством? — Бенволио предельно серьезен, до мурашек даже, ведь Меркуцио всегда ненавидел серьезных людей. И такого Бенволио тоже. Когда-то он таким не был: в далёкой прошлой жизни. Они были молоды и вечно пьяны — все, что он помнит. Их даже когда-то было трое. О, и вкус его члена, он конечно, никогда не забудет. — Не думай, что я буду с тобой возиться, у меня своих забот хватает, — презрительно скалится Бенволио и подхватывает темное пальто. Конечно, куда уж, мистер Занятость. Где уж вам, с вашей должностью главы рода Монтекки (которую вы так жаждали и не говори что смерть обожаемого кузена тебя ни разу не обрадовала), возиться с лежащим, добитым комиком. В вашей жизни комедии нет места, особенно такой изломанной. В моей жизни драмы нет. Единственная драма в моей жизни это ты. — Меня попросили прийти сюда. Проверить твою память, такая ли она пустая, какой была всегда? — о, как же ты забавляешься, зная что я тебе не отвечу, не так ли? Вся эта нарочитая серьезность и маскулинность — такая к маска, даром что не паяца. Внутри ты таешь от удовольствий, которые были тебе недоступны всю жизнь. Мы оба сироты, иждивенцы, это нас и сблизило. Вот только разница в подходах — тебе всегда было мало своего положения, ты стремился к большим высотам. Тебя тяготило положение “любимого племянника”, ты знал, что это всего лишь голословным титул. Ты не убил Ромео, нет. Но вряд ли в твоём сердце не колыхнула искра радости. Я же… я всегда умел извлекать все лучшее из того, чем одарен от природы. Моя ненужность была таким потрясающим прикрытием творить все, что я захочу. Променял бы я ее на что-то ещё? Как видишь да… если я лежу здесь, значит у конце концов, она отравила мне внутренности, ведь я молчу, не зная, что ещё сказать, чтобы это не оказалось ложью. — Лимит лжи у тебя, видимо, исчерпан, — ты закуриваешь и напоминаешь этим жестом твоего чернового дядю. Едва ли Ромео мог бы стать таким, доживи он до наших дней. Такой продажной блядью, он бы не стал никогда, наш мальчик… так как он навеки застыл в том возрасте, а мы его перешагнули, я имею право так его называть. — Хорошим выходом было бы самоубийство, мы оба это знаем, но… Это же так банально, правда? — этот твой фирменный взгляд, все-то ты видишь, но никому ничего не расскажешь. — И ты решил разыграть ещё большую комедию вокруг себя, ведь шутки у тебя закончились. Отлично. Ты хлопаешь руками по коленям и резко встаёшь, а затем уходишь. Знаю, что ты придешь, непременно придёшь. Я сомневался бы только в том случае, не приди ты и сегодня. Ведь если ты почтил кого-то своим присутствием однажды, второй раз ты придешь точно. Ты все такой же верный. Самому себе. Ведь мы с тобой обдолбанное одно и то же.