Фигура с тремя углами

Их комната перестала быть нейтральной территорией. Она стала живым слепком их тройственной души. По настоянию Фрэн, в углу выросло нечто вроде кресла-кокона, сплетённого из корней ивы и тумана — место для уединённых размышлений, которое тут же облюбовал Ремор. Для Итворда появился массивный дубовый стол, заваленный странными механизмами и чертежами реальностей, которые он с удовольствием разбирал и собирал заново. А в центре комнаты, как символ их общего центра тяжести, лежал огромный матрас, набитый лепестками снов и облачной ватой, покрытый тканями, меняющими температуру под настроение того, кто к ним прикасался. Они учились не только прикасаться, но и делиться пространством без слов. Фрэн могла часами читать, прислонившись спиной к коленям Итворда, в то время как Ремор, укрывшись в своём коконе, вполголоса комментировал прочитанное, выискивая логические несоответствия в законах вымышленных вселенных. Это больше не было похоже на битву. Это напоминало странный, но слаженный оркестр, где каждый учился слушать музыку другого. Но однажды вечером, когда свет с потолка померк, имитируя закат, Фрэн ощутила новую, глубинную потребность. Тоска по абсолютной близости, по детскому доверию, которое не требует объяснений. Она отложила книгу и посмотрела на своих... на своих кого-то. — Сегодня... я не хочу расходиться по своим углам, — тихо сказала она. Итворд поднял на неё взгляд от шестерёнок, которые он чинил. Его выражение лица смягчилось. —Комната твоя, Фрэн. Мы там, где ты. Ремор приоткрыл завесу тумана в своём коконе. Его теневое лицо было нечитаемым. —Уточни. «Не расходиться» — это значит продолжать это молчаливое сосуществование или ты имеешь в виду что-то более определённое? Фрэн глубоко вздохнула, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Это было так глупо, так по-детски... и так необходимо. —Я хочу, чтобы мы остались здесь. Вместе. На этой кровати. И... я хочу заснуть между вами. Воздух застыл. Эта просьба была куда более интимной, чем все предыдущие прикосновения. Сон — это состояние беззащитности, полного доверия. Раствориться в нём перед кем-то — значит отдать себя целиком. Итворд замер, его инструмент застыл в воздухе. В его глазах вспыхнула буря — изумление, трепет, безграничная нежность и то самое, знакомое ей по прошлому, собственничество, которое в этот раз было направлено не против Ремора, а за саму возможность этого момента. Ремор медленно поднялся со своего места. Он подошёл ближе, его фигура отбрасывала длинную, неверную тень на матрас. —Сон — это нерациональная трата времени и уязвимость, — произнёс он своим аналитическим тоном. Но затем он сделал паузу и добавил тише: — Но это также и состояние, в котором стираются барьеры. Интересный эксперимент. Это было всё, что от него можно было услышать в виде согласия. Фрэн, не дожидаясь, пока её одолевают сомнения, подошла к краю матраса и легла в центр. Она чувствовала, как пружины облачной ваты мягко подались под ней. Она закрыла глаза, слыша, как в комнате стихают все звуки, кроме тихого гула самого Иверста и собственного громкого сердцебиения. Сначала она почувствовала знакомое давление с правой стороны. Итворд лег рядом, осторожно, как будто боясь её раздавить. Он повернулся к ней набок, и его рука легла на её талию — не как жест собственности, а как якорь, удерживающий её в безопасности в море снов. Затем, с левой стороны, пространство сгустилось и похолодело. Ремор не лёг, а скорее разместился рядом. Он лежал на спине, не касаясь её, но его присутствие было таким же осязаемым, как и Итвордово. Холодное излучение от его тела смешивалось с теплом Итворда, создавая вокруг Фрэн странный, комфортный температурный баланс. Она лежала между ними, зажатая между двумя противоположностями, и впервые за долгое время её ум был совершенно пуст. Не было мыслей о «правильности», нет анализа, нет страха. Было только ощущение... завершённости. Как будто две потерянные части пазла наконец встали на свои места, не закрывая картинку, а делая её бесконечно более сложной и цельной. — Спи, Фрэн, — прошептал Итворд, и его голос был похож на шелест листвы. — Мы здесь. С другой стороны не последовало никакого язвительного замечания. Лишь через долгую минуту Фрэн почувствовала, как холодные пальцы Ремора коснулись её левой руки, лежащей на одеяле. Он не взял её за руку, а просто положил сверху кончики пальцев. Это был его способ сказать: «И я тоже». Фрэн погрузилась в сон не сразу. Она слушала. Она слушала ровное, чуть слышное потрескивание — звук, который издавало тело Итворда, похожее на старую, добрую древесину. Она слушала абсолютную тишину, исходящую от Ремора, тишину настолько глубокую, что она сама по себе была звуком. И она слушала, как их дыхание — тёплое и размеренное с одной стороны, и почти неощутимо холодное с другой — постепенно начало сливаться в один общий ритм. Ей не снились кошмары. Ей не снились сказочные миры. В ту ночь ей снилось, что она — точка равновесия. И что это равновесие было не статичным, а живым, дышащим, тёплым с одной стороны и прохладным с другой. И это было совершенством. А когда она проснулась утром, её голова всё ещё лежала на плече Итворда, а холодные пальцы Ремора по-прежнему покоились на её руке. Они не сдвинулись ни на сантиметр. И это значило больше, чем любые слова.