Фигура с тремя углами

Их следующее путешествие завело их в мир, который даже в безумном каталоге Пяти Реальностей считался рискованным — Хрустальные Сады Апейрона. Это было место невыразимой красоты и смертоносного обмана. Воздух дрожал от аромата, способного внушить любое желание, а с гигантских, прозрачных деревьев свисали цветы, чьи лепестки были тончайшими резонансными кристаллами, отзывающимися на малейшую вибрацию души. Их целью был «Сонный Лотос» — цветок, способный ткать реальность из сновидений. Он был нужен Фрэн для стабилизации одного из шатких миров, приютившихся в дальнем крыле Пяти Реальностей. — Лепестки реагируют на внутренний конфликт, — предупреждал Ремор, его аналитический взгляд скользил по искрящимся зарослям. — Чем сильнее противоборствующие чувства, тем агрессивнее реакция. Это ловушка для нерешительных. — Значит, нам нужно идти в полной гармонии, — улыбнулся Итворд, беря Фрэн за руку. — С этим проблем нет. Но проблема была. Глубокая и неосознанная. Несмотря на всё её счастье, в глубине души Фрэн всё ещё таился микроскопический осколок страха — страх, что этот хрупкий баланс троих однажды рухнет. Страх, что её ненасытная любовь окажется слишком тяжелой ношей. Она сама почти не отдавала себе в этом отчёта, но Сады Апейрона чувствовали это. Когда они достигли поляны, где рос Лотос, их окружило облако его пыльцы. Для Итворда, чьи чувства к Фрэн были ясны и незыблемы, это был лишь сладкий запах. Для Ремора, чья природа была лишена подобных внутренних раздирающих противоречий, — просто раздражитель. Но для Фрэн это стало катализатором. Пыльца вошла в резонанс с её спрятанным страхом. Гигантский цветок содрогнулся, и его лепестки издали пронзительный, невыносимый для психики звук — физическое воплощение её внутреннего конфликта. Это был не просто шум; это была атака на её душу, удар, приходящийся точно по трещине в её сердце. — ФРЭН! — крикнул Итворд, бросаясь вперёд, чтобы прикрыть её своим телом. Ремор не кричал. Он действовал. Его тенеобразная форма взметнулась, поглощая звуковые волны, пытаясь рассеять энергию атаки. Но было поздно. Фрэн не упала. Она просто застыла на месте, глаза остекленели. Когда звук стих, она медленно обернулась к ним и улыбнулась. —Всё в порядке, — сказала она слишком спокойно. — Давайте заберём цветок и уйдём. Они вернулись в Иверст. Всё шло хорошо, пока через несколько часов Фрэн не прекратила разговор на полуслове и не пристально не посмотрела в стену. — С тобой что-то не так, — констатировал Ремор, появившись у её кресла как из воздуха. Его взгляд сканировал её, но видел не температуру, а дрожащий, разобщённый энергетический рисунок её сущности. — Просто устала, — ответила она, и её голос прозвучал отчуждённо. Но к вечеру стало ясно, что это не усталость. Психическая атака Лотоса прорвала её внутреннюю защиту. Её разум, обычно такой ясный и сильный, начал давать сбои. Она видела мимолётные тени, слышала шёпоты, её тело то бросало в жар, то пробирала дрожь. Это была не физическая болезнь, а лихорадка сознания, отравленного её же собственным, вывернутым наружу страхом. И тут началось настоящее испытание для них обоих. Итворд впал в ярость от собственного бессилия. Он не мог сразиться с болезнью мечом. Его попытки «согреть» её, обнять, лишь дезориентировали Фрэн, чьё восприятие искажалось. Он метался по комнате, создавая барьеры из чистого света, чтобы оградить её от мнимых угроз, которые она видела. Ремор, напротив, стал воплощением холодной, методичной ясности. Он не пытался бороться с галлюцинациями. Он садился рядом с ней и говорил с ней. Голосом, не допускающим возражений, он описывал реальность. —Это стул. Он сделан из дерева. Это я, Ремор. Я здесь. Итворд — там. Ты в безопасности. Твой страх — это иллюзия, порождённая резонансом. Он нереален. Он не предлагал бульон. Он заставлял её концентрироваться на тактильных ощущениях: вкладывал в её руку холодный, гладкий кристалл и просил описать его. Заставлял слушать свой ровный голос, как якорь в бушующем море её сознания. Их методы снова противоречили, но снова работали в унисон. Итворд создавал внешний кокон безопасности, а Ремор сражался с врагом изнутри. Когда Фрэн, в панике, отталкивала Итворда, рыча, что он «притворяется», Ремор брал её за руку и властно возвращал её взгляд к себе. —Посмотри на него. Это Итворд. Он тебя любит. Это — единственная реальность. Прошло три дня, прежде чем лихорадка отступила. Сознание Фрэн прояснилось, оставив после себя лишь глубокое истощение и… странное ощущение чистоты. Как будто ядовитый осколок страха был выжжен вместе с болезнью. Она лежала на матрасе, смотря на своих мужчин. Итворд спал, сидя в кресле, его лицо было измождённым. Ремор стоял у окна, его спина была напряжена, будто он всё ещё держал оборону. — Мне... мне уже лучше, — тихо сказала она. Они оба вздрогнули и обернулись. И в их глазах она увидела не просто облегчение. Она увидела что-то более важное. Они прошли через это. Вместе. Они не сломались, не обвинили друг друга. Они сражались за неё, каждый своим оружием, и победили. Внезапно Фрэн рассмеялась. Слабый, но искренний смех. —Что? — насторожился Итворд. —Я просто подумала… вы оба ужасные сиделки, — улыбнулась она. — Один пытался задушить меня заботой, а второй — зачитать лекциями до выздоровления. Итворд смущённо потупился. Ремор фыркнул, но уголок его губ дёрнулся. — Но, — Фрэн протянула руки к обоим, — вы были вместе. И это сработало. Вы… вы вылечили не только меня. Вы вылечили мой страх. Итворд взял её правую руку, прижал к своей груди. Ремор, после мгновения колебания, сделал шаг вперёд и коснулся её левой ладони. Его пальцы всё ещё были прохладными, но теперь это было знаком силы, а не отстранённости. Болезнь не была случайностью. Она была последней битвой за её целостность. И они выиграли её. Все втроём.