Фигура с тремя углами

Тот же Луг Спящих Часов. Та же трава цвета лаванды, звенящая под ногами. То же небо-мозаика, отбрасывающее на землю причудливые узоры. Но всё было иным. Иным, потому что были иными они. Фрэн расстилала одеяло, сплетённое из застывших снов, и улыбка не сходила с её лица. В её движениях не было ни тени прежней тревоги, ни намёка на сомнение. Была лишь лёгкость, идущая из самой глубины души, из того места, где царили мир и уверенность. Итворд, скинув свой неизменный цилиндр, с преувеличенной важностью расставлял на одеяле яства из корзинки. Он что-то бормотал, разговаривая с бутылкой, которая упрямо не хотела открываться, и в конце концов пригрозил ей отправкой в измерение Вечной Тишины. Фрэн рассмеялась, глядя на него. Его доброта больше не была отягощена гиперопекой — она стала светлой, игривой. Ремор сидел не в стороне, а прямо на краю одеяла. Он не помогал, а наблюдал, но теперь его наблюдение было лишено холодности. В его тенеобразном лице читалась своеобразная, почти уютная отстранённость. Когда Итворд с триумфом наконец откупорил бутылку, и брызги искрящейся жидкости попали на Ремора, тот не съёжился и не проворчал. Он лишь поднял бровь и сухо заметил: — Поздравляю. Ты одержал победу над стеклом и металлом. Цивилизация может вздохнуть с облегчением. Итворд в ответ запустил в него виноградиной. Та отскочила от его плеча с тихим щелчком. Ремор посмотрел на упавшую ягоду, затем на Итворда, и… Фрэн увидела это. Уголки его губ, скрытые в тени, дрогнули в чём-то, что было подобием улыбки. Он поднял виноградину, изучил её и, к изумлению Фрэн, бросил обратно. Правда, с такой точностью и силой, что Итворд чуть не упал навзничь, ловя её на лету. Это был не бой. Это была их игра. Их странный, тройной балет. Фрэн откусила кусочек хлеба, чья корочка трескалась с мелодичным звуком, и смотрела на них. На Итворда, который теперь с азартом рассказывал о том, как однажды перехитрил целое племя агрессивных книжных червей в Библиотеке Забвения. Он размахивал руками, его тёплый голос заполнял пространство. И на Ремора, который слушал, время от времени вставляя едкие, но теперь уже лишённые яда комментарии, вскрывающие логические несоответствия в его истории. Она чувствовала их. Не как две противоборствующие силы, а как два разных инструмента в одном оркестре. Скрипку Итворда — тёплую, мелодичную, страстную. И виолончель Ремора — глубокую, сдержанную, придающую музыке глубину и сложность. А она была и дирижёром, и слушателем, и частью самой музыки. — Знаешь, — сказала Фрэн, прерывая рассказ Итворда о том, как черви пытались утащить его цилиндр. — Когда-то я сидела здесь и боялась собственных чувств. Мне казалось, что желать сразу двоих — неправильно. Безумно. Оба взгляда устремились на неё. Итворд — с нежным пониманием. Ремор — с тихим, внимательным интересом. — А теперь? — спросил Итворд. —А теперь я понимаю, — Фрэн улыбнулась, глядя на пейзаж, который был отражением её души — прекрасным, психоделическим и абсолютно реальным. — Что это мой вид безумия. И мой вид правильности. Самый что ни на есть верный. Она протянула руки и взяла каждого за руку. Ладонь Итворда была тёплой и сильной. Пальцы Ремора — прохладными и цепкими. И в этом соединении не было дисгармонии. Была целостность. Они просидели так до самого заката, который в Иверсте был не просто заходом солнца, а грандиозным представлением, где свет распадался на звуки, а цвета пели. Они не говорили о будущем. Не строили планов. Они просто были. Трое. Целое. И когда звёзды — не просто точки света, а настоящие, живые ноты в симфонии мироздания — зажглись на небе, Фрэн Боу, девушка, прошедшая через кошмар и нашедшая рай в самом неожиданном месте, поняла простую и прекрасную истину. Она была дома. Её домом были не стены Иверсты, не знакомые пейзажи. Её домом были эти двое. Её свет и её тьма. Её любовь и её судьба. И в этом странном, идеально сбалансированном мире она была, наконец, абсолютно счастлива.