Самый вкусный ходупай

      Честно говоря, Минхо никогда бы не подумал, что его жизнь сложится именно так. Ему двадцать девять, он работает учителем начальных классов, живёт в небольшой, но уютной квартире на окраине и является гордым хозяином трёх лучших в мире котиков. А ещё он омега. Без пары.       И, если быть откровенным, его это вполне устраивает. Его жизнь — тихая, размеренная, словно утренний дождь за окном в выходной день. Нет бесконечных семейных ссор, как у большинства его женатых и замужних друзей, никто не указывает, что ему надеть или с кем разговаривать — как это часто бывает у некоторых омег с чересчур властными альфами. Он свободен, делает то, что любит, и кажется, именно в этом для него заключалось простое человеческое счастье.       Его родители были обычными бетами — добрыми, трудолюбивыми людьми. Когда на свет появился Минхо, они долго не могли поверить, что у их семьи родился омега. Это было редкостью, почти чудом, и потому с самого детства Ли Минхо рос под гнётом правильных ожиданий. Взрослеешь, находишь альфу, рожаешь детей, сидишь дома — вот и вся программа на жизнь, по их мнению. Родители верили, что без альфы омеге будет трудно, одиноко, опасно.       Но уже тогда Минхо чувствовал, что не хочет чужого сценария. Едва ему исполнилось восемнадцать, он, ещё не до конца понимая, чего именно ищет, собрал вещи и уехал в другой город. Учиться. А потом — работать. И с тех пор ни разу не пожалел.       Все эти морали и правила были ему ни к чему. Он просто хотел жить, как обычный человек.       Да, иногда бывали тяжёлые периоды — течки, когда хотелось лезть на стены от боли и бессилия, недостаток финансов, бессонные ночи и множество подработок. Но он справлялся. Пройдя через колледж, университет и экзамены, Минхо добился своего — стал учителем.       Он любил детей. Наверное, почти так же сильно, как котов. Хотя пушистые создания всё же выигрывали на пару очков — их хотя бы не приходилось заставлять писать контрольные.       Об отношениях Минхо не думал. К нему нередко проявляли интерес — и коллеги, и случайные знакомые в ночных заведениях, куда он изредка выбирался, чтобы расслабиться. Но сам он не понимал, что в нём находят. Внешне он считал себя самым обычным: чёткие линии скул и подбородка, прямой нос, глаза чуть прищуренные, с лисьей или кошачьей хитринкой, тёмно-каштановые волосы, всегда немного растрёпанные, и забавно торчащие передние зубы. Дети часто дразнили его зайчиком — ласково, с улыбкой, и он не мог на них обижаться.       Фигура у него тоже была самая заурядная: не худой, не полный, с небольшим животиком и широкими бёдрами. Мягкий — вот, пожалуй, самое подходящее слово для него. Может, именно это и притягивало альф, кто знает.       Но самому Минхо до них не было дела. Он зарёкся, что до тридцати точно не станет связывать себя обязательствами. А мимолётные связи без чувств — не его история. Всё должно быть естественно: если встретит кого-то, с кем появится это тихое, тёплое чувство — прекрасно. Если нет — тоже не трагедия. Ну останется старым девственником — и что с того? У него уже есть трое верных друзей, которые ждут его дома, встречая тихим урчанием и хвостами, виляющими от счастья.       Школа, где работал Минхо, располагалась в одном из старых, но зелёных районов Сеула. Весной её двор утопал в цветущей вишне, а осенью хрустел под ногами золотыми листьями гинкго. С виду она была неприметной — обычное здание с бледно-жёлтыми стенами и узкими окнами. Но внутри царила особая атмосфера.       Тут пахло детством. Не бумагой и канцелярией, а солнцем, мелом и сладким соком из коробочек. Коридоры гудели смехом, а классы по утрам наполнялись мягким светом, пробивавшимся сквозь занавески.       Попасть сюда на работу было почти невозможно — конкурс огромный, требования строгие. Но Минхо прошёл. И директор до сих пор считал это одной из лучших удач школы. Коллеги уважали его, дети обожали, а родители — даже если иногда ворчали — всё равно доверяли.       Его классы всегда показывали лучшие результаты. Но секрет успеха был прост — дети к нему тянулись. Он не давил, не требовал, не наказывал за ошибки. Просто помогал.       Давал им быть собой.       На переменах он играл вместе с ними, строил башни из карандашей, гонял мяч на школьном дворе. На продлёнке включал старые мультики, раздавал печенье и слушал, как кто-то из малышей рассказывает историю про своего кота.       А несколько лет назад Минхо решил ввести свою маленькую традицию — школьные чаепития.       Каждый праздник, будь то Новый год, Чхусок или Хальгельналь, они устраивали уютное торжество прямо в классе. Дети приносили из дома угощения, приготовленные родителями, а он заваривал ароматный чай с мёдом и лимоном.       Эта идея родилась из воспоминаний. Когда-то его школьная учительница — добрая женщина с лёгким акцентом — пекла для класса яблочный пирог по английскому рецепту. Комната тогда наполнялась запахом корицы, и все смеялись, делясь последним кусочком. Минхо запомнил это чувство на всю жизнь — тепло, спокойствие, дом.       Теперь он хотел подарить то же самое своим ученикам.       Поначалу родители сомневались, кто-то жаловался, что «это лишнее» или «дети принесут неизвестно что». Минхо лишь улыбался и спокойно отвечал, что возьмёт ответственность на себя. Разрешено будет приносить только домашнюю еду — и со временем все успокоились.       С тех пор каждый праздник в его классе был похож на маленькое чудо. После уроков стол покрывался кружевной скатертью, на окнах расцветали бумажные гирлянды, а воздух наполнялся запахом мёда и выпечки.       Дети смеялись, спорили, чей чай вкуснее, делились пирожками и секретами. А Минхо стоял у окна, наблюдая, как солнечные лучи ложатся на их лица, и чувствовал — всё в его жизни действительно сложилось правильно.       Сейчас за окном бушевал лёгкий, уже по-весеннему тёплый ветер. Последний снег растаял, оставив после себя влажный блеск на асфальте, а на календаре горел первый день нового учебного года.       В воздухе стоял аромат свежести, тающий в запахе школьного мела и чая. И, конечно же, такой день не мог обойтись без любимой традиции — чаепития после уроков.       Этот класс Минхо вёл уже второй год. Он знал каждого ребёнка, каждую привычку, каждый смех и даже то, кто на каком месте любит сидеть. И сейчас, после долгих каникул, он действительно успел соскучиться по своим «малявочкам».       Мужчина, в тёмных брюках и белой рубашке с синим галстуком, с уже закатанными до локтей рукавами, ходил вокруг стола и аккуратно расставлял чашки. Дети, как всегда, суетились рядом, перебивая друг друга, оживлённо рассказывая, у кого как прошли каникулы.       Минхо улыбался: можно было только представить, каких усилий им стоило отсидеть несколько первых уроков, не болтая, ожидая времени, когда уже можно будет наконец-то поиграть и поговорить с друзьями о том, как и кто провёл время отдыха.       Некоторые подбегали к нему, принося маленькие сувениры — сладости, брелки, записки. Другие просто хватали его за руку и взволнованно начинали рассказывать истории, запинаясь и сбиваясь с дыхания.       Минхо всегда присаживался, опускаясь на одно колено, чтобы быть на одном уровне с ребёнком, и слушал внимательно, как будто в этот момент для него не существовало никого другого.       – Сонсэнним... Мы ездили с мамой к океану... И вот это вам! — сосредоточенно сказала девочка, протягивая ему небольшой мешочек с ракушками. – Красиво?       – Очень красиво, Юнсо! — Минхо улыбнулся, осторожно взяв подарок. – Это ты сама собирала?       – Да! — гордо кивнула малышка, глаза её сияли, будто внутри них отражалось солнце.       – Спасибо тебе. Я буду перебирать их и представлять, что тоже стою у океана, — сказал он, мягко погладив её по голове. Девочка расплылась в улыбке и тут же убежала обратно к подружкам.       В такие моменты Минхо чувствовал себя по-настоящему счастливым.       Когда стол был накрыт — чайник кипел, посуда расставлена, а угощения и закуски заняли свои места — он собрал детей, сказал несколько тёплых слов: поздравил с началом года, пожелал удачи, новых знаний и улыбок. И наконец разрешил начинать праздник.       Стол выглядел пёстро и уютно: десерты соседствовали с рисом, рядом лежал маленький деревянный горшочек с мясом, а чуть дальше — печенье, булочки, кимбап и фрукты. Дети оживлённо спорили, кто что принёс, у кого вкуснее, а кто-то и вовсе рассказывал, как помогал печь.       Минхо пил чай и наблюдал, как класс наполняется смехом, жужжанием голосов и запахом еды. Но вдруг взгляд зацепился за одну девочку.       Эрин.       Она сидела в самом конце стола, сжато, будто старалась стать меньше, чтобы никто не заметил. В её глазах блестели слёзы, и хотя она изо всех сил пыталась их сдержать, всё равно было видно — что-то случилось.       Минхо тихо поставил чашку и осторожно подошёл. Присел рядом на корточки.       – Эрин, всё хорошо? Тебя кто-то обидел? — его голос был мягким, как шелест листьев. Девочка нахмурилась и отвернулась.       – Угу... — едва слышно пробормотала она.       – А ты что-то принесла к чаю? — он сделал вид, будто не заметил её грусть. – Покажешь? Я бы с радостью попробовал.       Эрин молча подвинула поднос. На нём стоял пирог. Точнее, то, что когда-то им было. Очевидно, это был ходупай — традиционный ореховый пирог, но слегка... подгоревший.       – Никто не хочет его есть, — тихо сказала она, глядя в стол. – Хосок сказал, что это уголёк и он некрасивый. А мой папа так старался...       Слеза сорвалась и быстро скатилась по щеке. Девочка поспешно смахнула её рукой, будто боялась, что кто-то может увидеть.       Минхо почувствовал, как в груди защемило. Он помнил её папу — омегу, которого часто видел на собраниях. Всегда собранный, аккуратный, чуть отстранённый. Он казался холодным, и всё же сейчас, глядя на этот неровный пирог, Ли вдруг понял: в этом подгоревшем тесте — целая история. Старательные руки, запах орехов, желание порадовать дочь.       И от этого стало так по-доброму грустно.       – Эрин, — мягко сказал он, беря нож. – Знаешь, мне кажется, этот пирог просто ждёт, когда его попробует кто-то особенный.       Он аккуратно отрезал кусочек, попробовал — и улыбнулся.       – Очень вкусно. Правда. Тесто нежное, а начинка в меру сладкая. Передай папе, что он у тебя настоящий молодец.       Девочка подняла на него глаза.       – Правда? — голос дрогнул, но в нём зазвучала надежда.       – Конечно, — кивнул Минхо. – Разве я стал бы врать своей ученице?       Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть — но искренне.       Пирог и правда был неплох. Даже подгоревшие места не портили вкус, наоборот, придавали ему домашнего тепла.       – Спасибо, — прошептала Эрин, наконец вытирая последние слёзы и берясь за чашку чая.       Казалось бы, такая мелочь. Но Минхо знал — для ребёнка восьми лет это не просто пирог. Это подтверждение, что её папа — лучший, что его старания важны, что мир справедлив хотя бы иногда.       Позже, когда чаепитие подошло к концу и дети начали собираться домой, Минхо специально завернул оставшийся кусок пирога в салфетку и положил в сумку.       Он сделал это нарочито медленно, чтобы Эрин заметила.       – Унесу домой, попью вечером с чаем, — пробормотал он, будто между делом. – Такой вкусный пирог жалко оставлять.       Эрин ничего не ответила. Только улыбнулась — тихо, чуть смущённо, но с тем самым сиянием, которое он так любил видеть у своих учеников.       Минхо в очередной раз понял: ради таких улыбок стоило идти в школу каждое утро.

***

      Когда солнце припекало уже сильнее, а вишня отцвела, наступила майская пора — время, когда воздух пахнет молодыми листьями и свежей травой, а по утрам в окно доносится щебет птиц.       Следующим праздником, который Минхо просто не мог обойти стороной, стал День детства.       По своей привычной схеме он заранее предупредил родителей в чате, что планируется праздничное чаепитие. В тот день, решив подойти к делу с особым настроением, Минхо даже надел свой парадный чёрный костюм с пиджаком. Он чувствовал себя немного нелепо в этом строгом наряде среди разноцветных шариков и детского смеха, но пара восторженных комплиментов от учеников тут же всё компенсировала.       После уроков, когда все вновь сидели за большим столом, где пахло печеньем, фруктами и тёплым чаем, Ли пожелал детям расти здоровыми и счастливыми. Мирная, уютная атмосфера праздника — смех, звон ложек, восторженные возгласы — вдруг была резко нарушена.       Посреди общего гомона раздался пронзительный крик.       Минхо мгновенно насторожился. Он обернулся и увидел, как Хосок сидит на полу, держась за руку, а Эрин стоит напротив, сложив худенькие ручки на груди и глядя в сторону с надутыми щёчками. Её два чёрных хвостика торчали в разные стороны, словно тоже сердились.       – Что у вас случилось? — спокойно, но твёрдо спросил Минхо, поднимая мальчика и осматривая его.       – Она... она меня ударила, сонсэнним! — Хосок всхлипнул. – Накажите её!       Минхо перевёл взгляд на Эрин.       – Эрин? — позвал он мягко.       – Папа сказал, что за себя нужно уметь постоять! — с вызовом выпалила она. – А Хосок опять обзывал мой пирог. Так нельзя!       Минхо моргнул. На столе и правда стоял знакомый подгоревший ходупай, и сердце мужчины невольно дрогнуло.       Внутри он даже восхитился этой маленькой упрямицей. Но как учитель — обязан был поступить правильно.       Он аккуратно усадил Хосока обратно, проверив, что тот цел, наложил ему на тарелку угощений, и, когда мальчик уже снова хихикал, вернулся к Эрин.       Минхо протянул ладонь — приглашая. Девочка, хоть и с неохотой, вложила в неё свою маленькую руку. Они вышли в коридор.       Там было тихо: только приглушённые голоса из класса и лёгкий запах весеннего дождя из приоткрытого окна. Минхо опустился на одно колено, чтобы быть на уровне глаз девочки, и всё так же мягко сжал её пальцы.       – Эрин, ты ведь понимаешь, что кулаками вопросы не решаются? — его голос был тихим, как шёлк, но серьёзным.       Девочка молча кивнула, глядя в пол.       – И ты понимаешь, что теперь мне придётся вызвать в школу твоего папу?       Она снова кивнула, уже медленнее. Её ресницы дрогнули, а на лице появилась тень беспокойства.       – Не волнуйся, я не буду ругать тебя, — поспешил добавить Минхо. – Мы просто немного поговорим. А ты пообещай мне, что если впредь кто-то будет тебя обижать, ты сразу придёшь ко мне. Ладно?       – Ладно, — прошептала малышка.       Он чуть потрепал её по голове, протянул мизинец — и Эрин, чуть улыбнувшись, обхватила его своим. На этом инцидент был исчерпан. Остаток чаепития прошёл спокойно, с детским смехом и звоном кружек.       Когда все наконец разошлись по домам, Минхо снова завернул остатки орехового пирога с собой и, печатая сообщение в чате родителей, набрал:

      «Прошу родителей Эрин зайти завтра в школу. Нужно обсудить небольшую ситуацию».

             На следующий день Минхо, как обычно, провёл уроки и теперь сидел за своим столом, проверяя тетради. Встреча с отцом Эрин была назначена на 17:00.       Часы неумолимо тикали. Минутная стрелка переползла за пятый час, а гость всё не появлялся.       Он терпеливо ждал, решив, что подождёт ещё полчаса — потом уйдёт. Позвонил по номеру, указанному в профиле родителя, но ответ так и не поступил.       К тому моменту, когда последние лучи солнца легли на подоконник, Ли уже сложил тетради и документы в портфель. Что ж, он сделал всё, что мог. Если родитель не выйдет на связь, придётся сообщить администрации.       Открывая дверь, Минхо глядел в экран телефона, когда в него врезался кто-то с такой скоростью, что из рук вылетел мобильник.       – Извините! — послышался глубокий голос. – Чёрт... мне так жаль!       Незнакомец тут же наклонился, поднял телефон, дунул на экран — будто это могло стереть невидимую пыль, — и вернул его владельцу.       Минхо взял устройство, случайно задев пальцы мужчины — горячие, почти обжигающие. Он поднял взгляд и сразу понял, что перед ним альфа.       И этот запах... Тёплый, обволакивающий — табак и ваниль. Резкий, но почему-то притягательный.       У него закружилась голова. Ли на мгновение опёрся рукой о дверной косяк.       – Вам нехорошо? — встревоженно спросил мужчина, подходя ближе. – Я вас сильно толкнул? Простите ещё раз! Может, воды?       Он говорил быстро, сбивчиво, и Минхо не успевал за потоком его слов. Перед ним стоял парень лет двадцати с небольшим, в деловой одежде — светлая рубашка, жилет, узкие брюки. В руках — портфель, который он без раздумий водрузил на парту.       Он стоял слишком близко. От него исходило тепло, почти физическое.       Дышать было тяжело — воздух словно сгустился между ними, пропитавшись терпким ароматом табака и мягкой сладостью ванили. Запах был слишком насыщенным, слишком близким, и Ли почувствовал, как сердце невольно сбилось с ритма. Раньше он знал многих альф, работал бок о бок с ними годами, но ничего подобного не испытывал.       Это было другое. Слишком… Сильное. Почти обволакивающее.       Он машинально показал парню рукой остановиться, будто пытаясь отодвинуть от себя не только его, но и это странное головокружение. Стиснув зубы, он надавил пальцами на висок, стараясь прогнать туман из головы, привести дыхание в порядок.       – Всё в порядке, — наконец произнёс Ли, но голос прозвучал глухо и чуть устало, словно его вытянули из сна. – Я прошу прощения, а вы кто? Вы так уверенно собирались войти в мой кабинет.       Мужчина напротив тихо усмехнулся и, наклонив голову, произнёс:       – Ох, что это я даже не представился.       Он улыбнулся — по-настоящему, тепло, искренне — и в этот миг сердце Минхо будто споткнулось. На секунду дыхание перехватило, и он ощутил, как в груди разлилось странное, колющее чувство.       Парень выглядел… Мило. Даже чересчур. Чёрные волосы небрежно спадали на лоб, блестя в лучах солнца, пробивающихся из окна; большие чёрные глаза сияли живым интересом; а на щеках проступал мягкий румянец, отчего лицо казалось почти детским.       И эти щёки… Круглые, немного смешные — такие же, как у...       – Я Хан Джисон. Отец Эрин, — произнёс он, протягивая руку.       Минхо замер, пока осознание происходящего медленно пробивалось сквозь лёгкое оцепенение. Конечно… Теперь всё стало на свои места. Маленькая Эрин и правда — точная копия этого мужчины. Те же глаза, та же мимика, даже тот же упрямый изгиб пухлых губ.       Но как же так? Почему он никогда не видел его раньше? Ведь на всех собраниях присутствовал другой родитель — сдержанный, холодноватый, аккуратный до педантичности. А этот… Выглядел совсем иначе. Молодо. Свободно. Даже немного дерзко. И, кажется, был младше самого Ли. Это казалось почти неправдоподобным.       Заметив, что от него ждут ответной реакции, Минхо торопливо пожал протянутую руку. Пальцы их соприкоснулись — у парня они были горячие, сухие, чуть шершавые, но удивительно приятные на ощупь.       Кожа альфы будто хранила остаточное тепло, и оно медленно перелилось на ладонь Ли, оставив лёгкое жжение, не болезненное, но навязчивое.       Он поспешил выпрямиться, отведя взгляд, хотя сердце всё ещё стучало слишком быстро.       Слишком громко.              – Рад, что вы всё же пришли, Джисон-щи. Я уже думал, что не дождусь.       – Простите, — парень неловко усмехнулся, почесав затылок. – Работа, пробки… ну вы понимаете. Так по какому поводу встреча?       Минхо приподнял бровь.       – Эрин вам не сказала?       – Мы с ней ещё не виделись со вчера, — с лёгкой грустью ответил Джисон.       Ли кивнул, сдерживая удивление.       – В общем, всё не так серьёзно. Эрин замечательная ученица, умная, добрая. Но вчера во время праздника она толкнула одноклассника.       Джисон слушал внимательно, облокотившись на парту и не сводя с него взгляда. Его глаза были мягкими, но внимательными, а выражение лица — почти мультяшным.       – После происшествия она сказала, что её так научил папа — «стоять за себя». Вы ведь понимаете, детей не стоит учить решать всё кулаками?       На что Джисон вдруг опять улыбнулся.       – Моя девочка, — произнёс он с такой гордостью, что Минхо растерялся. – Всё правильно сделала.       – Простите?.. — Минхо моргнул.       – Тот мальчик обзывал её пирог, да? — Джисон скрестил руки на груди. – Ну вот, теперь подумает дважды.       – Я... — Ли попытался подобрать слова. – В рамках школы это недопустимо...       За всё время его работы он впервые сталкивается с таким родителем.       – Конечно, я поговорю с ней, — кивнул Джисон, хотя его улыбка никуда не делась. – Но и врать не буду — горжусь ею. Пусть знают, что с Эрин лучше не связываться.       Минхо хотел возразить, но язык будто запутался. И, если быть честным, часть его внутренне соглашалась.       – Буду благодарен, если поговорите с ней, — тихо ответил он.       – А я благодарен вам, — вдруг сказал Джисон, его взгляд потеплел. – За то, что защитили мой подгоревший пирог. Для Эрин это много значит.       Минхо замер.       – Ваш пирог?       Значит, готовил его он? Не тот омега, которого он видел раньше?       Почему-то эта мысль кольнула. Как же… Странно. Один — холодный, другой — тёплый, жизнерадостный. И они — вместе?       – Он был действительно вкусным, — сказал Минхо, отводя взгляд и сам удивляясь, как неуверенно прозвучали его слова.       Джисон широко улыбнулся. Белоснежные зубы, ямочки, и уголки губ сложились в форму сердечка.       Это было почти обворожительно.       Ли поспешно начал вставать, собираясь завершить их диалог и попрощаться, но замер, когда услышал:       – Простите, если вопрос личный… Но у вас кто-то есть?       – Что?       – Альфа, — Джисон улыбнулся чуть озорно. – Вы заняты?       Минхо почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, зашевелилось — инстинкт, слишком давно спящий.       Он не ответил. Просто опустился на стул, растерянно моргая, будто воздух внезапно стал гуще.       Джисон усмехнулся и поднял руки в примиряющем жесте.       – Всё понял. Можете не отвечать. Но не спросить не смог.       Он забрал портфель с парты и, бросив через плечо лёгкое:       – Был рад познакомиться, учитель! Точнее Минхо-щи. Надеюсь, увидимся ещё, — вышел из класса.       А Минхо остался сидеть в тишине.       С сердцем, бьющимся чуть быстрее обычного.       И единственной мыслью, отчётливо звучащей в голове.       Что это, чёрт возьми, сейчас было?

***

      С тех пор прошло несколько недель, и омега постепенно забыл о той странной встрече. В первый день после неё он, конечно, снова и снова прокручивал всё в голове, пытаясь понять, что именно имел в виду этот Хан Джисон. В его словах было что-то… слишком личное, слишком прямое. Почти как откровенный подкат.       Но ведь у него есть муж. И дочь.       От этой мысли Минхо становилось неловко, будто он сам нарушил чьи-то границы, хотя, по сути, ничего не сделал. Чувство вины, странное и липкое, прилипло к нему на несколько дней. Он даже поймал себя на том, что ловит в толпе похожие черты — и тут же злился на себя.       Потом решил, что, возможно, тот парень просто пошутил, и оставил эту историю в прошлом. Пока жизнь сама не напомнила о себе.       В разгар мягких, солнечных майских дней Минхо дал своим ученикам необычное домашнее задание — сделать поделку из природных материалов. Цветы, камушки, листья, веточки — всё, что под руку попадётся. Главное — чтобы у поделки была история, душа.       Когда настал день выступлений, класс гудел, как улей. Дети радостно показывали свои работы: кто-то сделал замок из шишек, кто-то выложил целый парк из мха. Минхо стоял у доски, улыбаясь, но взгляд невольно задержался на Эрин. Она сидела с опущенной головой и казалась особенно маленькой, будто спряталась в собственную грусть.       Он решил не тревожить её до поры. Но когда дошла очередь, Эрин медленно вышла вперёд, прижимая к груди лист бумаги. На нём было изображено странное существо: тело из сухих листьев, руки из тонких веточек и два камешка вместо глаз. Оно выглядело немного жутковато, но трогательно.       По классу пронёсся смешок.       А потом кто-то выкрикнул:       – Что это за мистер уродец?!       Смех вспыхнул, как спичка.       Эрин вздрогнула, прижала лист к груди, а потом резко бросила его на пол и кинулась к двери. Минхо, не теряя ни секунды, велел детям сидеть тихо и выбежал следом.       Он нашёл девочку в конце коридора, у большого окна, где солнечные лучи ложились на пыльный подоконник. Она сидела на полу, обнимая коленки, спрятав заплаканное лицо в ладонях. Плечи мелко дрожали. У Минхо сжалось сердце — она выглядела такой беззащитной, что захотелось сразу заключить её в объятия.       Но рука замерла на полпути. Почему-то в голове всплыло лицо её отца — Джисона. И в груди кольнуло неловкое чувство.       Он аккуратно положил ладонь на её дрожащее плечо.       – Эрин… не слушай их, — мягко сказал он. – Они смеются не из злобы. Просто не поняли.       Девочка подняла голову. Глаза её были красными, ресницы слиплись от слёз.       – Мне всё равно, что они смеются… — прошептала она, шмыгнув носом. – Мне просто обидно за папу…       – За папу? — Минхо нахмурился. – Почему тебе за него обидно?       Она всхлипнула и заговорила сбивчиво, прерываясь на слёзы:       – Я… я забыла про задание. Вспомнила только ночью, когда папа уже лёг спать. Я пришла и рассказала, а он… он оделся и пошёл на улицу собирать листья и веточки. Целую ночь потом не спал, всё клеил, клеил… — она вздохнула, уткнувшись носом в рукав. – Это я виновата… Он сделал мне этого пабо.       – Пабо? — Минхо невольно улыбнулся.       – Да, — кивнула Эрин. – Так он его назвал. Сказал, что он настоящий пабо.       И в тот миг что-то внутри Минхо потеплело. Так ярко и просто перед глазами встал образ: уставший мужчина в ночной тишине, под тусклым уличным фонарём собирающий ветки ради улыбки дочери.       Он сразу догадался, что речь идёт о Джисоне, и никак не мог примирить этот образ заботливого отца с тем альфой, что пытался флиртовать с ним.       – Не плачь, — тихо сказал Минхо. – Ты не виновата. Все иногда что-то забывают. А если вдруг снова забудешь — просто скажи мне, ладно? Я не буду ругаться.       Он на секунду задумался, глядя на девочку. Ему нравилось, что Эрин называла обоих родителей «папами», а не «папой» и «отцом», как это было принято. Это сбивало с толку других, но в этом было что-то по-домашнему тёплое — как будто в её мире не существовало границ между альфой и омегой. Просто два человека, которые её любят.       Минхо выпрямился и протянул ей руку.       – Пойдём, у меня есть идея, как всё исправить.       Она нерешительно посмотрела на него, потом вытерла слёзы тыльной стороной ладошки и вложила в его ладонь свою крошечную руку.       Когда они вернулись в класс, Эрин снова подошла к доске и подняла с пола свою поделку.       Пабо глядел на всех своими каменными глазами, будто ждал, когда его поймут. Минхо повернулся к классу и сказал серьёзно:       – Ребята, никогда нельзя смеяться над тем, кого не понимаешь. Может быть, у этой странной поделки есть история, которая всё объяснит?       Дети притихли.       И тогда Минхо начал рассказывать.       Он придумал на ходу сказку о принце, который ради любви отказался от красоты и стал лесным чудищем, чтобы его возлюбленная могла жить счастливо. Он рассказывал так вдохновенно, что даже самые непоседливые дети слушали, затаив дыхание.       Когда он закончил, в классе стояла тишина. А потом — громкие аплодисменты. Эрин стояла рядом, тихо обнимая листок. Её глаза сияли — в них снова появилось солнце.       После урока она подошла к нему, застенчиво улыбнулась и шепнула:       – Спасибо вам большое, сонсэнним.       А затем убежала — лёгкая, будто за спиной у неё выросли крылья.       На следующий день после занятий Минхо, как обычно, сидел за своим столом, погружённый в проверку тетрадей. За окном уже начинало вечереть — небо светилось перламутровым отливом, а в кабинет проникал мягкий аромат весны: пыльца, мелкий дождь, свежесть листвы. Он машинально делал пометки, когда раздался стук в дверь.       – Войдите, — сказал он, не поднимая головы. Наверняка кто-то из коллег.       Но через секунду воздух будто сгустился. В нос ударил знакомый, слишком узнаваемый запах — табак и ваниль. Тёплый, чуть пряный, сбивающий дыхание.       Минхо замер, медленно подняв глаза.       На пороге стоял Хан Джисон. Он улыбался чуть неловко — так, будто не был уверен, стоило ли вообще приходить. В одной руке держал портфель, а вторую прятал за спину.       – Добрый день, — произнёс он.       – Добрый… Джисон-щи, — Минхо выпрямился, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм. – Чем обязан вашему визиту?       Альфа сделал несколько шагов вглубь кабинета. Его походка была уверенной, но в глазах читалось волнение.       – Вчера Эрин рассказала мне, как вы защитили её поделку. И... мне хотелось поблагодарить вас лично, — он достал руку из-за спины. В ней оказалась аккуратная коробка салатово-розового цвета. – Это вам.       Минхо машинально принял подарок. В руках оказалось что-то мягкое, приятно холодное — дорогие моти, самые известные в городе. Он сразу узнал марку: их часто заказывали для особых случаев.       – Не стоило, — сказал он тихо. – Я просто сделал то, что должен был. Дети бывают жестоки, и им нужно показывать, как быть добрее. Это часть моей работы.       Джисон чуть кивнул, но по его глазам было видно — это не просто вежливость. Он колебался, будто хотел сказать ещё что-то, но не решался.       – Всё равно… спасибо, — продолжил Минхо, откладывая коробку на край стола.       И вдруг, прежде чем успел себя остановить, добавил:       – Хотя, если честно… ваш пирог был бы вкуснее этих моти.       Чёрт.       «Что я только что сказал?» — мысленно ахнул он, чувствуя, как жар поднимается к щекам.       Глаза Джисона тут же блеснули. На губах появилась мягкая, почти хищная улыбка.       – Правда? Значит, вам понравился мой пирог?       – Я просто… — Минхо прокашлялся, глядя в сторону. – Думаю, когда человек готовит сам, он вкладывает душу в еду. Поэтому благодарность через что-то сделанное своими руками... особенная.       Он хотел закончить и замолчать, но понимал, что с каждым словом только глубже роет себе яму.       Джисон чуть наклонил голову, его взгляд был прямым, внимательным, обволакивающим.       Минхо почувствовал, как по спине пробежала дрожь.       – Тогда, — медленно произнёс альфа. – Можно я приглашу вас на ужин? К нам домой. Чтобы выразить благодарность... как следует.       Время будто остановилось.       Минхо поднял взгляд — и едва не отшатнулся. Это снова происходило. То же притяжение, тот же тонкий флирт, от которого в груди становилось тесно. Но теперь это уже не шутка — ужин дома, тет-а-тет... это было слишком.       Он резко встал.       – Что вы себе позволяете, Хан Джисон-щи?! — голос прозвучал громче, чем он хотел. – У вас есть муж. И дочь. А я — учитель вашего ребёнка!       Альфа не шелохнулся. Наоборот — спокойно, даже мягко поднял ладонь.       – Подождите. Вы, кажется, неправильно поняли. Я не имел в виду ничего подобного. Только ужин — домашний, без подтекста, — он кивнул на коробку с моти. – Раз уж вы сказали, что такое угощение не подходит, я решил... сделать что-то своими руками. Просто, чтобы поблагодарить вас.       Он на секунду замолчал, потом отвёл взгляд.       – И к тому же... мы с папой Эрин развелись.       Эти слова будто упали в воздух камнем.       Минхо ощутил, как что-то внутри сжимается, а потом... странным образом отпускает. Неприятное чувство вины, что жило в нём с первой встречи, словно рассеялось. Стало легче дышать.       – Эрин осталась со мной, — продолжил Джисон тихо. – Я стараюсь, но иногда не справляюсь. И видеть, как она улыбается после школы… как она говорит о вас… — он улыбнулся уголком губ. – Это многого стоит. Поэтому я и хотел поблагодарить. Только и всего. А… о чём подумали вы?       Щёки Минхо вспыхнули. Он отвёл взгляд, стараясь спрятать смущение, но пульс выдавал его полностью.       – Простите… я не так понял…       Джисон засмеялся — низко, тепло, с хрипотцой.       – Нет-нет, всё в порядке. Хотя… если вы всё-таки хотели, чтобы я поблагодарил вас по-особенному, я мог бы что-нибудь придумать.       Минхо замер. Его сердце сжалось и обожгло грудь, а мозг на секунду перестал работать.       Смех альфы был опасно красив. Он звучал, как мягкое вино, растекающееся по венам. Минхо залился краской и бросил на него раздражённый взгляд.       – Прекратите, пожалуйста, — он сел, стараясь казаться спокойным. – Моти будет вполне достаточно.       – Как скажете, — Джисон улыбнулся по-настоящему — тепло, искренне, с лёгкими лучиками в уголках глаз. – Тогда не смею больше задерживать. Но если вдруг передумаете... у вас есть мой номер.       Он вежливо поклонился и вышел, оставив за собой тонкий шлейф табака и ванили, который, казалось, ещё долго не выветрится из комнаты.       Минхо остался сидеть в тишине. На столе — открытые тетради, на душе — целый шторм.       Он не понимал, что именно происходило между ними, но одно знал точно: этот человек влиял на него слишком сильно. Его присутствие, его запах, даже его голос отзывались в теле опасным, почти физическим откликом.       Минхо сдвинулся на стуле — и замер.       Под дыханием, сбившимся от нервов, пришло осознание: его тело тоже не осталось равнодушным. В брюках было влажно.

***

      Дни сменяли друг друга, и май медленно подходил к концу. Воздух становился плотнее, тяжелее, солнце висело над городом, будто расплавленный диск. В классе стояла духота — мел, книги, голоса детей сливались в один летний гул. Ребята уже чувствовали запах каникул, смеялись чаще, ленились сильнее, и даже строгий голос Минхо звучал мягче, чем обычно.       Он тоже ждал окончания учебного года с легким сердцем. В июне его ожидал отпуск — короткий, но желанный. Поездка к родителям всегда была для него чем-то вроде перезагрузки. Да, там его осаждали вопросами: «Когда ты уже найдёшь пару, Минхо? Когда у нас будут внуки?» — но всё равно дом детства оставался для него тихой гаванью, где пахло свежим хлебом и садом за окном.       Но за несколько дней до конца учебы что-то пошло не так. С самого утра Минхо почувствовал странную слабость — будто тело стало ватным, а мысли вязкими. Поясницу тянуло, внизу живота ныло, но он привычно списал всё на усталость и недосып. Конец года — время отчетов, тетрадей, собраний. Он выпил крепкий кофе, надеясь, что взбодрится, и пошёл в школу.       Однако стоило ему оказаться в душном помещении, как мир перед глазами поплыл. Голова закружилась, воздух стал густым, почти липким, и внезапная, режущая боль пронзила низ живота так сильно, что дыхание перехватило. Ещё шаг — и пол качнулся навстречу.       Кто-то вскрикнул, кто-то подбежал. Последнее, что он услышал — гул голосов и чьи-то руки, подхватывающие его.       Очнулся он в больнице.       Белые стены, мягкий шорох постельного белья, приглушённый свет лампы. Воздух был прохладным, пахло лекарствами и чем-то чистым. Возле кровати стоял врач — мужчина лет сорока, с добрым лицом и внимательным взглядом.       – Здравствуйте, Минхо-щи. Как вы себя чувствуете?       Ли медленно приподнялся на подушках, чувствуя, как всё тело ломит.       – Голова немного кружится... и живот...       Но не успел он договорить — внутри что-то горячо дрогнуло, и в тот же миг он ощутил, как между ног по коже потекла теплая влага. Он застонал, откинувшись назад, и всё стало предельно ясно.       Течка.       Нерегулярная, мучительная, как всегда. Но в этот раз — будто тело решило отомстить за годы одиночества.       Врач всё понял без слов, кивнул и, перелистнув карту, спокойно произнёс:       – Ваш организм сейчас находится на грани истощения. В вашем возрасте период течки без партнёра становится опасным. Гормональный фон нестабилен, и если это будет повторяться, ваши репродуктивные функции могут постепенно угаснуть.       Он поднял взгляд:       – Скажите, вы когда-нибудь задумывались о детях?       Этот вопрос ударил сильнее, чем боль.       Минхо моргнул, растерянно, будто его застали врасплох.       – Ну… да. Наверное, да.       – Тогда вам стоит подумать об этом в ближайшие годы, — мягко сказал врач. – И… настоятельно не рекомендую вам переживать течку в одиночестве. Как минимум ради вашего здоровья.       Минхо прикрыл глаза. Мир на мгновение сузился до пульсирующей боли внизу живота и вязкой усталости в груди.       «Партнёр… где я его возьму? Выйти на улицу и предложить первому встречному?» — горько подумал он.       «Нет уж. Не так. Не ради тела. Я хочу, чтобы это было по-настоящему. С чувствами. С теплом.»       Врач выписал рецепты, дал пару советов и ушёл, оставив его в тишине палаты. Капельница почти опустела, и вскоре ему разрешили идти.       Дома Минхо первым делом заварил чай — душистый, с жасмином. Квартира встретила его тишиной, легким полумраком и приветственным мяуканьем пушистиков. Лекарства немного помогали, но боль возвращалась волнами, разливаясь жаром под кожей.       Он сел на край кровати, закрыл глаза — и почему-то в голове всплыл образ Джисона.       Его руки — крепкие, тёплые. Его лицо — немного уставшее, но доброе. Его голос — мягкий, будто обволакивал изнутри.       «Интересно… а в постели он тоже такой же — нежный?»       Мысль вспыхнула внезапно.       Минхо резко выдохнул, мотнул головой, будто хотел выбросить её прочь. Но было поздно. Тело откликнулось слишком быстро — горячо, жадно, как будто ждало именно этого.       Жар охватил его изнутри.       Он сжал кулаки, чувствуя, как по коже бегут мурашки, и, тяжело вздохнув, направился в спальню.       Ему оставалось только одно — справиться с этим самому.       Спустя несколько часов, проведённых в забытьи, в попытках хоть как-то успокоить своё тело, Минхо наконец провалился в сон. Он был вымотан, изнурён и пуст. Ни облегчения, ни покоя — только липкий жар под кожей и туман в голове. Организм требовал очевидного, безжалостно и настойчиво: альфу рядом.       Его разбудил звонок в дверь. Резкий, настойчивый, будто кто-то пытался разорвать тишину его квартиры.       Сначала Минхо решил, что ослышался — к нему ведь никто не мог прийти. Но звонок повторился. Потом ещё раз.       Он зарычал сквозь зубы, выругался шёпотом и, собрав последние силы, поднялся с кровати. Горло пересохло, тело ломило, футболка прилипла к телу от пота. Он еле волочил ноги, когда вышел в коридор и на автомате откинул засов, даже не глядя в глазок.       И тут — за дверью стоял он.       Хан Джисон.       Всё такой же — высокий, собранный, в деловой одежде, с портфелем в одной руке и пакетом в другой. Только сейчас на его лице читалось беспокойство.       Минхо, лохматый, бледный, в одной удлинённой футболке, уже был готов наорать на настырного нежданного гостя, но слова застряли в горле. Он просто смотрел, широко раскрытыми глазами, не веря, что это происходит наяву.       Может, он бредит? Может, это просто одна из тех горячих фантазий, что мучили его последние ночи?       – Добрый вечер, Минхо-щи, — тихо произнёс Джисон. Его голос был мягким, но тревожным. – Эрин рассказала мне, что вы попали в больницу, и что вам нехорошо. Я позвонил в школу, узнал ваш адрес и решил проведать вас…       Он чуть смутился, поигрывая пакетом в руке.       – Здесь мой ходупай. Подумал, что, раз он вам понравился, это хоть немного поможет.       Он улыбнулся — так по-доброму, тепло, — и от этого у Минхо внутри всё сжалось.       Но сильнее всего бил запах.       Тот самый. Проклятые табак и ваниль.       Он наполнял всё пространство между ними, вязко проникал под кожу, заставляя сердце колотиться. Минхо чувствовал, как тело буквально дрожит от внутреннего напряжения. Его дыхание сбилось.       В таком состоянии ему просто опасно находиться рядом с альфой.       – Я могу войти? — спросил Джисон спокойно.       – Нет, — ответ вырвался слишком резко. Голос был хриплым, глаза — горели.       Альфа моргнул, явно не ожидая такого. Его взгляд скользнул по Минхо — по растрёпанным волосам, голым ногам, футболке, спадающей с плеча.       И в следующую секунду его зрачки расширились. Понял.       – В школе мне так и не сказали, что с вами, — тихо сказал он. – Но теперь ясно. Прошу прощения за беспокойство… я не хотел...       Он осёкся. В воздухе повисло напряжение.       Он чувствовал запах омеги — и всё понял.       Но почему-то вместо смущения в его взгляде появилась тень чего-то другого — глубокого, непроизвольного желания. В глазах вспыхнул огонь, кадык дрогнул от тяжёлого глотка.       – Мне уйти? — спросил он едва слышно.       Минхо почти не понимал, что происходит. Голова кружилась, мысли путались, тело стонало само по себе, будто вело его куда-то.       - Уйди, — выдохнул он, и голос прозвучал срывающимся.       Джисон кивнул, ещё раз извинился и уже повернулся, чтобы покинуть его. Но в этот миг внутри Минхо что-то сорвалось — будто зверь, долго сидевший в клетке, взревел.       Ощущение было первобытным: желание, обжигающее, без остатка.       Ему нужен был он.       Не просто альфа — именно этот альфа.       Он бросился вслед. Холод лестничного пролёта ударил в лицо, когда Минхо догнал его, схватил за плечо, рывком развернул и — не думая, не осознавая — прижался губами к его губам.       Хан замер. Мгновение — и он уже ответил.       Его руки легли на талию Минхо, притягивая ближе, крепче. И они стояли так — в полутьме коридора, где гулко отдавались их дыхания. Один — в растянутой футболке и тапочках, другой — в деловом костюме, пахнущий дождём, ванилью и табаком.       Поцелуй был голодным. Жадным. С отчаянной нежностью. Языки сплелись, дыхание смешалось, и всё вокруг исчезло — остались только двое.       Джисон целовался вкусно — его язык был уверенным, но осторожным, касания внимательными. Минхо ощущал, как внутри снова вспыхивает волна жара, будто тело узнало то, чего ждало всё это время.       Но внезапно боль снова пронзила низ живота. Он тихо вскрикнул и отстранился, схватившись за себя.       – Всё в порядке, Минхо-щи? — сразу наклонился Джисон, тревожно глядя в его лицо.       – Зови меня просто Минхо, — выдохнул тот, с трудом дыша. – К чему эти формальности в такой момент…       – Хорошо… Минхо, — растерянно произнёс Джисон. – Может, мне всё же остаться?       Мир словно завис между ними. Ли смотрел на него — и понимал, что уже перешёл черту. Что всё дальше станет только сложнее. Но внутри жила одна-единственная мысль: хуже уже не будет.       Он протянул руку, пальцы дрожали.       – Иди сюда.       Джисон послушно шагнул за ним. Минхо повёл его в квартиру, тихо прикрыл за ними дверь. Он знал, что будет дальше.       Знал — и всё равно не мог остановиться.       Страх. Жар. Предвкушение. Всё смешалось в одно целое. В нечто неизбежное.       Как только они переступили порог спальни, Минхо оказался прижат к кровати, под тяжестью собственного желания и тела Джисона. Их поцелуй был не просто сплетением губ и языков — это был голодный, жадный диалог, в котором тонули все мысли.       Прикосновения были жадными, пальцы скользили по спинам, впивались в волосы, притягивая ближе, словно боялись, что миг закончится.       Но когда ладонь Джисона, обжигающе медленная, скользнула под тонкую ткань его футболки, коснувшись обнаженной кожи, Минхо резко вздрогнул. Не от неприязни — нет, это было слишком приятно, до мурашек, до головокружения. Но вместе с наслаждением накатила внезапная, щемящая робость.       Альфа не пропустил этого. Он тут же убрал руку, вернув ее поверх одежды, и оторвался от его губ, чтобы возвыситься над ним, опершись на локти. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, а взгляд — пристальным и вопрошающим.       – Все в порядке? — голос Джисона был низким, хриплым от сдерживаемой страсти. – Если ты передумал, мы можем остановиться. Скажи только слово.       – Нет, — выдохнул Минхо, перебивая его. Сердце колотилось где-то в горле. – Все хорошо... А ты? Не передумал?       Джисон замер на несколько секунд, и в тишине был слышен лишь их неровный дуэт дыхания.       – Нет. Я понял, что хочу тебя, еще при первой встрече, — признание прозвучало так прямо и честно, что у Минхо от неожиданности округлились глаза. Значит, тогда это и вправду был отчаянный, жесткий подкат. – У меня давно никого не было... и я тоже волнуюсь. До дрожи.       От этих слов по коже Ли пробежали огненные мурашки. Лицо альфы, с его большими, темными глазами, казалось сейчас удивительно чистым, почти детским и беззащитным. Но голос был твердым и спокойным, и в этой искренности таилась невероятная сила.       – А у меня... вообще никого не было, — сорвалось с губ Минхо, прежде чем он успел подумать. Он отвел взгляд, тут же пожалев о своей откровенности, когда увидел ошеломленное выражение на лице Джисона.       – Серьезно? За все время...? — тихо переспросил Хан.       Минхо лишь кивнул, охваченный волной стыдливого жара, и прижался пылающей щекой к его шее, туда, где пульсировал живой, густой запах альфы — пряный, сладкий, сводящий с ума. От этого разговора и от осознания происходящего его начало мелко трясти.       Со стороны это, наверное, выглядело, как будто испуганный котенок ищет защиты у хозяина. Минхо казался чуть меньше, хотя их рост был почти одинаковым — сейчас он чувствовал себя маленьким и беззащитным.       – Почему тогда ты хочешь сейчас... со мной? — в голосе альфы слышалось неподдельное, детское недоумение.       – Потому что... мне кажется, что так должно быть, — пробормотал Минхо в его кожу, вдыхая аромат так глубоко, словно это был воздух, необходимый для жизни. – Не знаю, как объяснить... но я чувствую, что с тобой — хочу.       Тогда Хан опустился, перенеся вес тела на локти, и оказался так близко, что их тела слились воедино. Он обхватил ладонями его лицо — такое маленькое и хрупкое в его сильных руках. Минхо замер, удивленный нежностью жеста.       – Я клянусь, что не сделаю тебе больно. И не сделаю ничего, чего ты не захочешь сам, — он нежно провел большими пальцами по его горящим щекам, и Минхо почувствовал, как тает изнутри, растворяясь в этом обещании. – И я тоже чувствую, что с тобой — правильно.       Минхо зачарованно слушал его, мысленно пытаясь уцепиться за логику: нормально ли это — заниматься сексом с родителем своей ученицы? Но все доводы тонули в море ощущений. После этих слов он сам потянулся к его губам, ища спасения в поцелуе.       На этот раз их губы встретились иначе — поцелуй стал глубоким, нежным, тягучим. Будто они впервые узнавали вкус друг друга. Он был влажным, сладким, их языки скользили плавно и лениво, и каждое прикосновение отзывалось эхом во всем теле, от кончиков пальцев до самых пят.       Минхо чувствовал, как его белье промокло насквозь, а собственное возбуждение стало почти болезненным. Но сквозь ткань брюк он ощущал и ответную твердость — Джисон был так же возбужден, так же одержим желанием.       Хан ненадолго оторвался, чтобы снять с себя одежду, и Минхо замер в немом восхищении. Под строгим костюмом скрывалось атлетическое тело с рельефными мышцами, медового оттенка кожа, а на груди красовалась большая, стильная татуировка.       Мысль о том, что он сорвал джекпот, пронеслась в голове яркой вспышкой.       Джисон вновь припал к нему. Его поцелуи плавно сползали вниз — по шее, ключицам, груди. Он касался Минхо с таким благоговением, словно перед ним была хрупкая драгоценность. Омега чувствовал это всем существом и постепенно отпускал последние остатки напряжения, растворяясь в ласке.       Губы Джисона опускались все ниже, пока не достигли низа живота, заставив Минхо содрогнуться. А потом его рука освободила напряженный член омеги, и пальцы скользнули по влажному, чувствительному стержню, собирая прозрачную жидкость.       От прикосновения, которого он ждал и которого так боялся, Минхо чуть не задохнулся.       Еще никто, кроме него самого, не касался его здесь.       Ощущения были ошеломляющими, оглушающими. Он вцепился в простыни, запрокинув голову и зажмурившись, пытаясь удержаться в реальности.       – Тебе нравится? — прозвучал над ним томный, низкий голос Джисона, от которого по спине пробежали мурашки. – Когда я трогаю тебя здесь?       Ли сгорал от стыда. Зачем он спрашивает? Его тело и так кричало ответом, предательски выгибаясь навстречу пальцам.       Хан тихо усмехнулся, не дождавшись слов, но прекрасно понимая все по дрожи и учащенному дыханию. Он ускорил движения руки, и дыхание Минхо стало срываться на прерывистые, хриплые вздохи.       И в тот миг, когда пик удовольствия уже казался близким, другая рука альфы скользнула ниже, между его ягодиц, и нежно, почти несмело, коснулась самого сокровенного места. Минхо громко простонал, чувствуя, как подушечки пальцев исследуют, ласкают тугой мышечный завиток, размазывая обильную, липкую смазку.       – Ты такой... чувствительный, Минхо, — продолжал шептать Джисон, и его слова были похожи на ласку. – Мне безумно нравится, как ты отзываешься на меня. Как же мне повезло быть твоим первым, боже...       Но омега уже почти не слышал его — два пальца плавно, но настойчиво вошли внутрь. Они двигались, мягко раздвигая и находя ту самую точку, от которой закипала кровь. Вторая рука все так же не отпускала его член, и Минхо полностью растворился в этом двойном натиске ощущений. Хан был прав — его тело всегда было слишком отзывчивым, оно вспыхивало от малейшего прикосновения. Но то были его собственные руки. А сейчас...       Он не выдержал, бедра сами собой начали двигаться в такт руке, насаживаясь на пальцы, и с протяжным, срывающимся стоном он кончил, чувствуя, как по телу разливается волна ослепительного наслаждения.       Сгорая от стыда, он схватил подушку и накрыл ею лицо. Он не мог смотреть на него после этого. Взрослый мужчина, а ведет себя как неопытный юнец.       – Учитель, ну что же вы, не стоит так смущаться, — с легкой, ласковой усмешкой проговорил Хан, все еще медленно двигая пальцами внутри него, а другой рукой поглаживая его вздымающуюся грудь. – Можете смущаться потом. Когда я буду внутри вас.       Очевидно, грязные разговоры были его слабостью. И Минхо, к собственному удивлению, чувствовал, как от этих слов по его телу вновь пробегает электрический разряд. Но вместо согласия он слегка толкнул парня коленкой и, убрав подушку, бросил на него сердитый взгляд.       – Хватит говорить такое! — выдохнул он, но в следующую секунду снова задохнулся, когда пальцы внутри задели особенно чувствительное место.       Альфа лишь шире улыбнулся. Он наконец вынул руку, и Минхо почувствовал пустоту, хотя разрядка была лишь мгновение назад. Тело, уже опьяненное оргазмом, снова пробуждалось, требуя продолжения.       Джисон сбросил с них остатки одежды, но когда он потянулся, чтобы снять с Минхо футболку, тот остановил его руку.       – Не надо...       – Почему? — удивился Хан.       Омега отводил взгляд, чувствуя, как горит все его тело.       – Я... стесняюсь.       На фоне атлетического тела альфы его собственное казалось ему слишком обычным, неидеальным. Но Джисон мягко высвободил свою руку и одним движением задрал футболку до шеи, обнажив бледный, гладкий живот. Он смотрел на него с таким голодом, что у Минхо перехватило дыхание.       – Ты выглядишь, как самая желанная и вкусная вещь во всей вселенной, Минхо... — прошептал он.       Омега покраснел еще сильнее и, все еще не глядя на него, буркнул с надутым видом:       – Самая вкусная вещь во вселенной — это твой Ходупай.       И, кажется, эта фраза стала для Джисона тем самым спусковым крючком. Он резко придвинулся и поцеловал его с новой, животной страстью. Его руки скользили по телу Минхо, как змеи — обвивая, лаская, сжимая. Он целовал его живот, задерживался на нем, и в каждом его прикосновении читалось обожание и неконтролируемое желание.       Альфа раздвинул его ноги и устроился между ними. Провел рукой по своему члену, уже готовый к проникновению, но вдруг остановился.       – Презервативы, — выдохнул он, словно спохватившись.       Черт. Минхо даже не думал об этом. В его доме никогда не водилось таких вещей.       – У меня нет... — тихо признался он.       Хан задумался на пару секунд.       – Ты, судя по всему, чист. Я проверяюсь регулярно, у меня тоже все чисто. Если доверяешь мне... можем без них.       Почему-то Минхо с живостью представил, как Хан без всякой преграды заполняет его изнутри, горячий и пульсирующий, и его собственный член дернулся от этой мысли.       Джисон заметил это и тихо рассмеялся.       – Понял, ты не против. Обещаю быть пунктуальным.       Он наконец направил себя к его входу и вошел совсем чуть-чуть, давая Минхо привыкнуть. Он был большим, и первое ощущение было непривычным, даже пугающим. Но вместе с дискомфортом пришло и другое, глубокое чувство — омежья сущность внутри него успокоилась и запела от счастья, ощущая близость альфы.       Хан входил медленно, не спеша, продвигаясь до самого конца. Он тяжело выдохнул, опустив голову, и его растрепанная челка упала на глаза. Минхо закрыл веки, пытаясь сосредоточиться на ощущениях, а не на тревоге.       – Как же... как же в тебе хорошо... — прошептал Джисон, и голос его дрожал.       Минхо изо всех сил старался расслабиться. Волнение и адреналин от осознания, что это его первый раз, не отпускали. Мысли путались, но постепенно неприятные ощущения отступили, уступив место странной, глубокой наполненности. Наполненности им.       – Не больно? — мягко спросил альфа, словно читая его мысли.       Ли взглянул на него из-под полуприкрытых век и увидел на его лице не маску страсти, а искреннее волнение. Это растрогало его до глубины души. Он покачал головой.       Ранее он слышал от друзей истории о грубых альфах, думающих только о своем удовольствии. Но сейчас... все было иначе. Казалось, единственной целью Джисона было дарить ему наслаждение, сделать его центром своей вселенной в эту ночь.       «Интересно, а со своим бывшим мужем он был таким же?» — словно удар ножом, пронеслось в голове.       Неприятная, ревнивая мысль, которую он не мог контролировать.       И снова Хан, будто угадав его настроение, прошептал:       – Ты можешь не верить, но... я никогда не чувствовал ничего подобного. С тобой все... иначе.       И Минхо отчаянно хотел этому верить. Пока не мог. Он почти не знал этого человека. Может, он и прекрасный отец, но в отношениях... может, он менял партнеров как перчатки?       Но сейчас было не до раздумий. Альфа начал двигаться. Медленно, ритмично. И каждый его толчок попадал точно в цель, посылая по телу Минхо разряды ослепительного удовольствия.       Ли обвил его ногами за поясницу, и Хан наклонился ниже, позволив ему обнять себя руками. Минхо снова уткнулся в его шею, впитывая его запах, и старался просто дышать. Это было прекрасно.       Но его тело, его омежья природа, жаждала большего.       – Можешь... быстрее? — выдохнул он, едва слышно.       – Уверен? — переспросил Джисон, пытаясь поймать его взгляд.       Минхо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Тогда альфа отодвинулся, приподнял его бедра выше и начал ускоряться. Сначала просто сильнее, затем — быстрее. Вскоре он двигался с такой яростной скоростью, что Минхо просто терял дар речи, захлебываясь в стонах и рыданиях наслаждения.       – Как же сладко... — приговаривал Хан, его голос был густым, как мед. – Ты так сладко стонешь.       Минхо слышал его сквозь туман в голове, но не мог ответить. Ему казалось, он умирает. Все это было слишком интенсивно, слишком прекрасно. Затем Джисон вышел и перевернул его на живот.       – Нежный... Приподними бедра, как кот, — мягко скомандовал он.       Минхо послушно выгнул спину, и футболка, которую он так и не снял, сползла вниз, открывая взору альфы его гибкую спину и тонкую талию. Джисон положил ладони на его поясницу, притянул к себе и снова вошел в него, но теперь под другим углом.       Ощущения изменились — теперь он входил глубже, задевая самые потаенные струны его души. И когда Хан вновь задвигался быстро и властно, Минхо заскулил. Его собственный член болезненно пульсировал, он потянулся к нему рукой, но Джисон был быстрее.       Он поймал его запястья и завел за спину, заставляя Минхо опираться только на колени. Держа его вес, альфа продолжал входить в него с новой, почти неистовой силой.       Его губы коснулись шеи омеги, и в голове у Минхо пронеслась безумная мысль: он хочет носить его метку. Но тут же, как удар кинжалом, пришло осознание: кто-то другой уже был отмечен этим человеком.       От этой мысли стало так больно, что, смешавшись с переполнявшим его удовольствием, она вырвалась наружу парой горячих слез. Хан, целовавший его шею, почувствовал влагу. Он замедлил движения и мягко повернул его лицо к себе.       Практически впервые за весь вечер их взгляды встретились по-настоящему. Взгляд Минхо был затуманенным, пьяным от страсти, но глаза блестели от слез. Распухшие губы, растрепанные волосы.       – Эй, ты чего? — тихо спросил Джисон.       Минхо собрал все силы и улыбнулся сквозь слезы.       – Просто... мне слишком хорошо, — прошептал он.       И это была чистая правда.       Хан снова поцеловал его, нежно и долго, а затем мягко уложил на кровать. Его руки перешли на его ягодицы, он сжимал их, и его движения снова стали томными, медленными. Каждый толчок был бесконечно глубоким и выматывающим. Но Минхо знал, что за медлительностью последует буря.       Так и случилось. Джисон вновь приподнял его бедра, заставляя прогнуться, и начал финальный, решительный штурм.       Ли не помнил, как кончил во второй раз. Это было смазанное, яркое пятно в памяти — взрыв, после которого он беспомощно уткнулся в подушку, его тело били судороги наслаждения.       – Нежный, нежный, нежный... — шептал Джисон, совершая последние, самые глубокие толчки, и затем, с низким стоном, выйдя из него и облив его спину горячими струями. Ощущение этой жидкости на коже почему-то показалось Минхо невероятно интимным и приятным.       Он был полностью разбит, опустошен и счастлив. Омега отсек все переживания, как ненужный шум. Чувства взорвались внутри ослепительной вспышкой, и смотреть на это пламя сейчас было невыносимо больно. Любая попытка анализа грозила обвалом, за которым — безумие. «Потом», — мысленно прошептал он себе. «Разберусь потом. Утром. Когда приду в себя».       Боль в животе утихла, возбуждение уснуло. Он почти отключился, когда сильные руки подхватили его и понесли в ванную. Он плыл в полусне, ощущая лишь тепло воды и нежные прикосновения, смывающие с него следы страсти.       Когда его, чистого и умиротворенного, вернули в постель, он провалился в сон мгновенно.       И потому не видел, как Хан еще очень долго лежал рядом, глядя на него с безмолвным, щемящим чувством в глазах, которого не было очень и очень давно.       Минхо проснулся от того, что солнце, пробивавшееся сквозь незанавешенное окно, заливало его лицо теплым, навязчивым светом. Он медленно открыл глаза, чувствуя, как все его тело отзывается глухой, приятной тяжестью, словно накануне он провел много часов в спортзале. Мышцы ныли, а в пояснице чувствовалась легкая, тягучая усталость. Но, слава богу, той изматывающей боли, что преследовала его последние дни, больше не было. Казалось, ему и впрямь стало лучше.       Он лениво потянулся, закинув руки за голову, и лишь тогда его ладонь коснулась холодной, пустой простыни рядом. Минхо повернулся и увидел, что вторая половина кровати была аккуратно заправлена. Ни малейшего признака, который бы напоминал о бурно проведенной ночи и присутствии другого человека.       «Ну конечно, это же было лишь на один раз», — мелькнула в голове горько-ироничная мысль, и он усмехнулся сам себе. Но где-то глубоко в груди, под ребрами, что-то неприятно кольнуло — коротко и тоскливо.       «Хотя, наверное, так и лучше. Как минимум, избежали утренней неловкости, как максимум — серьезных разговоров и ненужных иллюзий».       Решив, что о произошедшем лучше и вовсе не думать, он с неохотой сполз с кровати, накинул на себя первую попавшуюся футболку и босиком, шаркая ногами, побрел на кухню. Без утреннего кофе его мозг отказывался включаться в новый день.       И каково же было его изумление, когда, войдя в кухню, он увидел, что возле плиты, спиной к нему, стоял Джисон. Он был в одних классических брюках, его спина, покрытая легким рельефом мышц, была обращена к Минхо, а плечи напрягались в такт движениям. В воздухе витал соблазнительный, сладковатый запах жареного теста и ванили.       Эта идиллическая картина выглядела так нелепо и трогательно, словно была выхвачена из какой-то сентиментальной романтической комедии. Минхо просто замер, не в силах пошевелиться.       Альфа, казалось, почувствовал его присутствие и обернулся, его лицо озарила теплая, немного заспанная улыбка. Он выглядел мягче, чем когда-либо: его волосы, обычно уложенные гелем, сейчас были взъерошены и торчали в разные стороны, делая его удивительно молодым и беззащитным. Он был не тем гладким, самоуверенным героем-любовником, который когда-то впервые вошел в его кабинет, а простым, милым парнем, стоящим на его кухне в брюках на голое тело, и от этого зрелища у Минхо на мгновение перехватило дыхание.       – Доброе утро, — его голос был хриплым от сна. – Я не знал, чем ты любишь завтракать, и решил сделать панкейки. Это, пожалуй, единственное, что я умею готовить идеально, потому что Эрин их обожает.       Эрин.              Боже.       При упоминании этого имени Минхо почувствовал, как по его спине пробежал холодный, стыдливый ручеек. Защитный барьер, выстроенный в его сознании, начал рушиться, и осознание накрыло его с головой, тяжелое и неумолимое.       Он переспал с отцом своей ученицы. Девочки, у которой есть два любящих папы. Как он теперь сможет смотреть ей в глаза?       Хан тем временем разлил по кружкам свежесваренный кофе, источающий насыщенный, бодрящий аромат, и принялся накрывать на стол. Ли даже не удивлялся тому, как легко и естественно тот хозяйничал на его кухне — казалось, этот человек был специалистом во всем. Да и, если честно, Минхо был не против. Для него никто и никогда такого не делал. Его собственная кухня чаще видела доставку еды и пропущенные за работой завтраки, чем домашнюю готовку.       – Садись, чего ты застрял в дверях, как привидение? — снова мягко спросил Хан. Но тут же он резко повернулся, изобразив театрально-грустное выражение лица с большими, печальными глазами. – Или… тебе не нравятся панкейки?       Минхо вышел из оцепенения и молча опустился на стул.       – Я думал, ты ушел, — это было все, что он смог выжать из себя.       – Оу… — на этот раз грусть на лице Джисона была неподдельной. – Я как-то не подумал о том… что, возможно, мне не следовало оставаться с утра…       – Нет-нет, все в порядке! — резко оборвал его Минхо, испугавшись, что сейчас испортит эту хрупкую, теплую атмосферу. – Давай просто позавтракаем.       Наверное, было бы проще, если бы он ушел. Но раз уж он остался… выгонять его? Особенно после того, как тот приготовил завтрак.       – Спасибо, все выглядит очень аппетитно, — он смущенно улыбнулся парню.       Тот сразу же засиял, как ребенок, и уселся рядом, закончив сервировку.       Они ели в тишине, но через некоторое время Минхо просто не выдержал. Тишина сама по себе не была давящей, она была даже комфортной, но его изнутри разрывали собственные мысли и миллион не заданных вопросов.       – Эрин сейчас с… папой? — сам не понимая, почему из всего вороха тревожащих его тем он выбрал именно эту, выдохнул он.       – Ага, — с набитыми щеками ответил Хан. Он был похож на довольного бурундука, и это не могло не вызвать у Минхо легкой, почти незаметной улыбки. – Вчера я и так задержался на работе, поэтому она поехала на ночь к Чонину.       Чонин. Вот как его звали.       – А почему она осталась жить с тобой? И почему вы вообще… разошлись? — сразу же спросил Ли, но тут же спохватился, поняв, что это, возможно, слишком личное. – Если это, конечно, не секрет.       Но Джисон лишь снова одарил его той самой теплой, открытой улыбкой.       – Да нет, я и сам хотел тебе рассказать. Мы с Чонином познакомились еще в средней школе. Сначала просто подружились на почве общих интересов, а потом решили попробовать быть вместе. И как-то так и привыкли друг к другу. У нас изначально не было ни безумной страсти, ни всепоглощающей влюбленности, мы просто… были рядом. В любом случае, пробовать что-то новое всегда казалось проще с другом, чем с незнакомцем. Но в итоге мы были неосторожны, и узнали, что у нас будет ребенок. Нам было по семнадцать, и нам было до жути страшно, но родители поддержали, сказали, что помогут, и настояли на скорой свадьбе. Так мы и сделали. Потом родилась Эрин. Все происходило слишком быстро, и у нас не было времени толком разобраться ни в себе, ни в своих чувствах. А когда она подросла и пошла в школу, мы как-то одновременно поняли, что продолжать дальше нет смысла, если мы оба хотим когда-нибудь найти свою настоящую любовь, — в этот момент Хан почему-то посмотрел Минхо прямо в глаза, отчего тот смутился и потянулся за своей кружкой с кофе.       – Чтобы не ранить Эрин, мы действовали очень постепенно. Сначала просто развелись официально, потом разъехались. И решили, что оба будем активно участвовать в ее жизни. Сошлись на том, что Чонин будет забирать ее из школы и проводить с ней время до вечера, а жить она будет со мной в нашей старой квартире. Чонин решил снять жилье сам, я не стал настаивать. А по выходным все по-разному: она либо с ним, либо со мной, либо иногда мы куда-то выбираемся все вместе, чтобы Эрин чувствовала, что она — часть одной семьи.       Минхо внимательно слушал, поражаясь тому, насколько мудро и по-взрослому поступили ее родители. Не каждый способен так грамотно выстроить жизнь после развода, чтобы ребенок не чувствовал себя брошенным.       – Но в последнее время она чаще остается у него на ночь. У меня на работе завалы, я возвращаюсь поздно и не успеваю уделить ей достаточно времени. Но я правда стараюсь… — в его голосе прозвучали нотки вины.       Ли вспомнил тот день, когда Эрин рассказывала, как ее папа клеил с ней поделку глубокой ночью. А потом вспомнил, как он всегда умудрялся испечь для нее пирог к школьному чаепитию. От этих мыслей он так растрогался, что, не отдавая себе отчета, положил свою руку поверх ладони альфы, лежавшей на столе.       – Ты прекрасный отец, Джисон. Судя по тому, что я знаю, ты делаешь для своей дочери все, что в твоих силах. И она это ценит, и очень тебя любит.       Хан, сначала с удивлением посмотревший на их соединенные руки, поднял на него взгляд. В его темных глазах читалась глубокая, искренняя благодарность.       – Я очень на это надеюсь.       Почему-то после этого рассказа альфа предстал перед омегой в совершенно ином свете. Раньше он видел в нем немного нагловатого парня, даже отчасти легкомысленного, хоть и любящего дочь. Теперь же он видел человека доброго, умного и ответственного, который бесконечно дорожит своей семьей, но которому просто не повезло в первых отношениях.       – Спасибо, что рассказал, — тихо вымолвил он.       – Спасибо, что выслушал, — парировал Хан с той же теплой улыбкой.       Тишина вновь воцарилась на кухне, но теперь она была наполненной и мирной, подчеркиваемой лишь тиканьем часов и размеренным дыханием двоих людей.       – Тогда можно и я задам тебе вопрос? — осторожно начал Джисон.       – Конечно, — Минхо убрал руку обратно на свою кружку.       – Почему… у тебя никого не было? Не было отношений? Как такое возможно? Я имею в виду, ты же такой… привлекательный.       Минхо подсознательно ждал этого вопроса, но все равно не был готов на него отвечать.       – Мне… не хотелось. Родители с детства давили на меня, твердя, что нужно поскорее найти альфу. И я из принципа решил, что буду ждать того, кто заставит меня почувствовать что-то по-настоящему сильное. А без отношений… я не видел смысла в близости, даже ради удовлетворения потребностей.       Хан задумался, его палец лениво водил по ободку кружки.       – То есть… я в тебе вызвал такое чувство? — на его губах заиграла дерзкая, хитрая ухмылка, и Минхо нахмурил брови, делая вид, что раздражен. Джисон рассмеялся, и звук его смеха был таким же теплым и домашним, как и все утро.       Очевидно, для этого разговора еще было рано.       – Что ж, твоя позиция достойна уважения. Думаю, только по-настоящему сильный человек способен на такое, — в итоге серьезно заключил он.       Минхо лишь кивнул.       – Но если быть честным… — Джисон посмотрел на него прямо, и его взгляд стал серьезным, но при этом таким открытым и ранимым. – Я бы очень хотел, чтобы наше общение продолжилось. Не только в формате «учитель — родитель ученицы». А ближе...       Эти слова вызвали в Минхо целую бурю противоречивых чувств: смущение, удивление и… странную, тихую радость? Она разливалась по груди чем-то приятным, мягким и бархатным, чего он раньше никогда не испытывал. Но его ответ был совсем не таким, как это новое, трепетное чувство.       – Ты же понимаешь, что это невозможно? Я буду учителем Эрин еще как минимум несколько лет. Это… похоже на нарушение всякой субординации.       – Насколько я знаю, закона, запрещающего это, нет…       – Но ей может быть неловко. А я бы не хотел ее смущать.       – Я не думаю, что на ней это как-то отразится, Минхо, — голос Джисона был мягким, но настойчивым, словно он пытался не только его убедить, но и развеять его собственные сомнения. – Мы же два взрослых человека. Какое дело окружающим до наших чувств? В школе никто и не узнает, а Эрин... — он улыбнулся, и в его глазах вспыхнула теплая, отцовская нежность. – Я уверен на все сто, она будет только рада, если ты будешь с нами не только в школе. Она тебя обожает.       Хан говорил так легко и уверенно, его слова обволакивали, как мягкое одеяло, предлагая уют и безопасность. Казалось, он не видел преград там, где Минхо выстраивал целые крепости из страхов и сомнений. И Минхо отчаянно хотел верить в эту простую, прекрасную картину, которую рисовал ему альфа. Хотел всем сердцем, всей своей уставшей от одиночества душой.       Но...       – Нет, Джисон, — его собственный голос прозвучал тихо и сломано, будто вынутый из груди. Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как предательски дрожат его руки. – Я не могу. Мы не можем... Это... это было на один раз. Не больше.       Эти слова, тяжелые и острые, как осколки стекла, повисли в воздухе между ними. Хан, который секунду назад светился надеждой и каким-то мальчишеским воодушевлением, будто резко потух. Свет в его глазах померк, уступив место тихой, глубокой боли.       – Я понял, — выдохнул он почти беззвучно. Его взгляд скользнул по лицу Минхо, задерживаясь на мгновение, словно пытаясь запечатлеть его черты в памяти. – В таком случае... я рад, что провел с тобой эту ночь. Не думаю, что смогу ее забыть.       Он резко сглотнул, сжав губы, будто силясь сдержать подступающие слова или, может быть, слезы. Не сказав больше ни слова, он молча убрал свою чашку со стола, движения его были точными и какими-то отрешенными. Затем развернулся и вышел из кухни, его плечи были напряжены, а спина — неестественно прямой.       А спустя пять минут послышался короткий, безжалостно четкий звук захлопывающейся двери.       И внутри Минхо что-то оборвалось, рухнуло с оглушительным, беззвучным грохотом.       Казалось, его душа, только что взлетевшая так высоко, разбилась о холодный пол реальности, рассыпавшись на тысячи острых осколков, каждый из которых теперь болью отзывался где-то глубоко внутри. Тишина в квартире стала давящей и абсолютной, и он остался стоять один посреди кухни, чувствуя, как по щекам медленно скатываются предательски горячие слезы.

***

      Июнь выдался невыносимо жарким. Воздух был густым и липким, а раскаленный асфальт буквально плавился под палящим солнцем. Люди прятались в кондиционированных помещениях, а продавцы мороженого и прохладительных напитков сколачивали состояния. В этой духоте Минхо на неделю съездил домой.       Там, в родительской обители, пахнущей детством и домашней выпечкой, его встретили с той безоговорочной любовью, что смывает всю городскую усталость. Неделя пролетела в блаженном покое: он отъедался мамиными пирогами, много спал под мерное тиканье старых часов, читал в саду, вдыхая аромат свежескошенной травы, и... думал.       Думал о Джисоне.       Как он ни старался выбросить те воспоминания из головы, они жили в нем, пульсируя в такт его сердцу. Он прокручивал в памяти каждую секунду той ночи, как заветную киноленту: грубоватую нежность его рук, исследующих тело, вкус его губ, от которого перехватывало дыхание, скульптурный рельеф плеч при лунном свете. Он мысленно возвращался к нему снова и снова.       Он ловил себя на мысли: что, если бы они встретились при других обстоятельствах? Не как учитель и родитель ученицы, а просто как два одиноких сердца? Смог бы он тогда без страха распахнуть душу?       Но ответ приходил сам, тихий и ясный: этот человек уже жил в его сердце, обосновавшись там так прочно, будто всегда ему принадлежал.       Джисон нравился ему во всем. Как человек — сильный, трудолюбивый, с чувством юмора. Как отец — нежный, заботливый, любящий свою дочь. И просто как мужчина — ослепительно красивый, с пронзительным взглядом и телом, которое помнила каждая клеточка Минхо. Альфа, который, казалось, был создан для него по всем параметрам.       В самых сокровенных, тайных мечтах Минхо позволял себе рисовать невозможные картины: вот они втроем, он, Джисон и Эрин, а потом и еще кто-то, маленький и родной, их общий ребенок. От этих грез щипало в глазах и сжималось горло, потому что они казались такими недостижимыми.       Вернувшись в душный, пыльный город, Минхо с головой окунулся в работу. Несмотря на каникулы, дел хватало, включая школьный летний лагерь. Две недели в июле школа устраивала досуг для детей, чьи родители были заняты. Участие учителей было добровольным, и Минхо согласился провести несколько дней с учениками.       Сначала они гуляли на территории школы, рисовали и играли, а в последний день он решил подарить детям настоящий праздник — поездку в парк аттракционов. Детей было немного, и он рассчитывал, что справится.       Эрин в лагере не было — видимо, она проводила время с другим своим папой, Чонином. Минхо не видел их с тех пор, и, возможно, так было лучше.       Парк встретил их какофонией красок, витающим в воздухе сладким запахом ваты и попкорна, взрывами детского смеха и восторженными визгами. Дети разбегались кто куда, и Минхо едва успевал уследить за всеми.       До того рокового момента, пока он не обнаружил, что одного мальчика — Хосока — нет рядом. Сердце упало от страха. Он, собрав остальных детей, принялся лихорадочно искать пропажу, и вскоре заметил его в толпе, разговаривающим с девочкой в голубом сарафане.       – Хосок! — Минхо, ведя за руку группу, подошел к нему, и его охватила смесь облегчения и раздражения. – Куда ты убежал? Ты не должен уходить без разрешения, ты мог потеряться!       – Простите, сонсэним, — виновато опустил голову мальчик. – Я просто увидел Эрин и хотел поздороваться.       И правда, перед ним стояла его ученица, сияющая и держащая в руках огромного плюшевого медведя.       – Сонсэнииим! — ее лицо озарила радостная улыбка, и она, не раздумывая, бросилась к Минхо, обвивая его ноги в крепких объятиях.       Сердце омеги сжалось от нежности. У них и правда были особые, теплые отношения, выходящие за рамки обычных «учитель-ученица». И это без учета его сложной связи с ее отцом.       – Привет, Эрин, — он, как всегда, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. – Как твои дела? Как проводишь лето?       – Очень хорошо, учитель! Мы пришли с папой, он пошел покупать мне сладкую вату! А еще он выиграл мне медведя! — девочка сияла от счастья.       И в этот самый момент сбоку послышалось сдавленное ругательство, и к ним приблизился знакомый голос.       – Боже, ну и очередь в будний день! Малыш, я взял сразу две палочки, чтобы потом не стоять снова, только, чур, не рассказывай папе, что я... — Джисон, увлеченно копаясь в сумке и не глядя по сторонам, почти вплотную подошел к группе.       Он поднял голову и замер. Его взгляд скользнул по дочери, по маленькой толпе детей и, наконец, уперся в Минхо. Рот альфы приоткрылся от изумления.       – ...покупаю тебе сладости, — медленно, почти беззвучно закончил он. – Минхо-щи. Какая неожиданная встреча.       На его лице застыла целая гамма эмоций: шок, замешательство, и — что заставило сердце Минхо ёкнуть — неподдельная, яркая радость, отразившаяся в его больших, широко распахнутых глазах.       – Папа, смотри, кто еще пришел в парк! — прощебетала Эрин, разрывая напряженную паузу. – Это же мой учитель! И мои одноклассники!       Минхо поднялся во весь рост, чувствуя, как подкашиваются ноги.       – Здравствуй, Джисон.       Он смотрел в эти знакомые, такие тоскующие глаза и тонул в них. Хан ничуть не изменился. Разве что наконец сменил строгий деловой костюм на простые джинсы и футболку-поло, которые сидели на нем с небрежной элегантностью. Его волосы были слегка растрепаны, а щеки, как и прежде, были очаровательно пухлыми.       Они стояли, не в силах оторвать друг от друга взгляд, в этом вихре звуков, огней и запахов, словно вокруг никого не было. Пока их немой диалог не прервал звонкий голосок:       – Папа, я хочу на ту карусель! Мы все хотим! — Эрин указала на огромную, яркую двухэтажную карусель с резными лошадками, и хор детей тут же поддержал ее требовательное улюлюканье.       Минхо, придя в себя, раздал всем билеты и проводил группу к аттракциону, пока Джисон остался стоять в стороне с двумя розовыми, воздушными сладкими ватами в руках.       Когда дети устроились на своих местах и карусель плавно тронулась, они снова оказались рядом. Тишина между ними была густой, почти осязаемой, и каждая клетка Минхо трепетала от этой близости.       – Я рад тебя видеть, — тихо, почти шепотом, сказал Джисон.       – Я тебя тоже, — выдохнул Минхо, чувствуя, как загораются его щеки. – Как поживаешь?       Хан повернул к нему голову и слегка ее склонил, словно не понимая этой внезапной формальности.       – Я скучал по тебе, — просто сказал он, и его взгляд был таким прямым и открытым, что у Минхо загорелись не только щеки, но и уши. – Не было дня, чтобы я не вспомнил твои сладкие стоны, учитель.       По телу Минхо пробежала электрическая волна жара.       Он скучал.       Он думал о нем.       О той ночи.       Однако, пытаясь сохранить остатки самообладания, Ли нахмурил брови и скрестил руки на груди.       – Что ты несешь?! Мы же в детском парке!       Хан тихо усмехнулся.       – Ничего страшного, дети нас не слышат, — он сделал шаг ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. – Минхо, неужели ты не чувствуешь того же?       Минхо промолчал, отвернувшись к сверкающей карусели. Альфа осторожно подошел сзади и, все еще держа в одной руке сладкую вату, положил другую ему на плечо. Он наклонился так близко, что его губы почти касались уха омеги, а горячее дыхание обжигало кожу.       – Почему ты так уверен, что у нас не получится? Я ценю твою заботу об Эрин, но она будет только рада. Уверяю тебя. А что до школы... — его голос стал еще тише, доверительнее. – Даже если кто-то узнает, им нечего будет предъявить. Дети других учителей ведь тоже ходят в нашу школу? Это, по сути, одно и то же...       Минхо слушал его, и каждая фраза находила отклик в его душе. Отчасти Джисон был прав. Все его мечты могли стать реальностью, стоило лишь сделать шаг навстречу. Но это было так страшно.       К счастью, аттракцион завершил работу, и толпа счастливых, возбужденных детей хлынула к ним, прерывая тяжелый разговор. Эрин упросила отца остаться с одноклассниками до конца дня, и они продолжили прогулку вместе.       Хан купил Минхо кофе, и тот тихо поблагодарил, их пальцы ненадолго встретились, посылая по руке очередной разряд тока. Они почти не разговаривали, обсуждая лишь нейтральные темы: как преобразился парк после реконструкции или как трудно заставить детей делать уроки.       Когда начало смеркаться, в парке объявили, что после 20:00 будет салют. Дети, естественно, взмолились остаться. Минхо обзвонил родителей и договорился, чтобы детей забрали прямо из парка после шоу. Все согласились.       Стоя в густеющей толпе с запрокинутой головой, Минхо смотрел, как в небе одна за другой распускаются огненные хризантемы, рассыпаются золотые ивы и осыпаются дождем из алмазных искр.       Но самые яркие искры бушевали у него внутри.       Рядом стоял Джисон, держа одной рукой Эрин, обхватывающую его за шею. Они перешептывались, глядя на небо, и их улыбки в свете фейерверка были такими счастливыми, что сердце Минхо сжалось от щемящей нежности.       «Они — целая вселенная», — подумал он. – «И я так хочу быть частью этой вселенной».       И в этот миг Хан, словно в очередной раз прочитав его мысли, не глядя, протянул руку. Его пальцы осторожно коснулись ладони Минхо, скользнули по ней, вопрошая и обещая, а затем крепко переплелись с его пальцами.       Минхо замер, и первым порывом было вырвать руку, спрятаться. Но он не смог. Он был бессилен перед этой теплотой, перед этим идеальным моментом. Он отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, и сжал его руку в ответ, крепко-крепко.       Он должен попробовать. Хотя бы попробовать.       Когда салют отгремел, уставшие и довольные дети начали расходиться по родителям. Джисон бережно нес на руках задремавшую Эрин, а Минхо собирался вызвать такси, когда альфа остановил его.       – Я тебя подвезу.       На этот раз Минхо не стал спорить.       Хан аккуратно усадил дочку в детское кресло, пристегнул ее и устроился за рулем, пока Минхо занимал место на пассажирском сиденье. Они ехали в тишине, под убаюкивающий гул мотора и звуки ночного города. Минхо смотрел в окно на мелькающие огни и думал о том, как ему хорошо, спокойно и правильно в этой машине, и как ему не хочется, чтобы эта поездка заканчивалась.       У его дома машина остановилась, но они оба сидели в немом оцепенении, не решаясь пошевелиться. Минхо уже собирался сказать нечто важное, о чем он думал практически весь вечер, но Джисон, глядя прямо перед собой, опередил его и заговорил тихим, приглушенным голосом, чтобы не разбудить дочь.       – Послушай, Минхо... Пожалуйста. Дай мне шанс, — он поправил зеркало заднего вида, глядя на спящую Эрин. – Нет, точнее... Дай нам шанс, — он повернулся к омеге, и его глаза в темноте салона казались бездонными.       – Я знаю, это прозвучит безумно, но... я чувствую, что ты — мой. Ты как что-то родное, чего мне не хватало всю жизнь. Я хочу заботиться об Эрин. Но я хочу заботиться и о тебе. Оберегать вас обоих. Я не могу просто так отпустить тебя, даже не попытавшись, понимаешь?       Он говорил это, и его глаза, большие и искренние, были полны такой надежды, такой незащищенности, что все барьеры в душе Минхо рухнули в одно мгновение.       Он проиграл.       Проиграл этой войне с собственными страхами, с надуманными правилами и с одинокой, холодной жизнью. Он тоже этого хотел. Всего и сразу. И именно с этим человеком.       Он резко, почти импульсивно, наклонился к нему поближе, чтобы тот слышал каждый шепот.       – Понимаю. Я думаю... мы можем хотя бы попробовать... — он потупил взгляд, сгорая от стыда и счастья.       И тогда счастливый альфа, не в силах сдержаться, схватил его за затылок и притянул к себе в поцелуе. Это был нежный, но полный безграничной тоски и страсти поцелуй, словно и не было этих месяцев разлуки.       Минхо ответил ему с такой же жаждой, чувствуя, как в груди загорается крошечное, но такое яркое пламя надежды. Надежды на семью. На любовь. На свое место в этом мире.       – Урааа! Папа и учитель целуются! Они любят друг друга! — раздался сзади ликующий, совсем не сонный голосок.       Мужчины отпрянули друг от друга, как ошпаренные, и в один миг повернулись к заднему сиденью. Там сидела Эрин и хлопала в ладоши, ее глаза сияли от восторга. И тогда в машине раздался общий, счастливый смех — смех трех людей, которые, кажется, только что нашли друг друга.       И было совершенно ясно, что девочка не просто не против — она безмерно рада тому, что в их семье появится кто-то новый. Кто-то очень важный.