хранитель моего расписания

Они приходят не из-под кровати. Они приходят из тишины между тактами сердца. Монстры. Так мы их называем, потому что другого слова наш разум принять не может. Они — нарушение правил реальности. Моим нарушением стала Она. Она не была похожа на чудовище. Она была похожа на падение звезды, застывшее в человеческой форме. Её волосы, цвета тёмного мёда — шатен, были коротко и небрежно подстрижены, и они всегда отбрасывали маленькие, подвижные тени на её лицо, когда она двигалась. Но главное — это были её глаза. Глаза, которые не отражали свет, а хранили его в себе — холодный, чистый, как горный лёд, голубой. И над ними — прямой нос с едва заметной, изящной горбинкой, делавшей её профиль благородным и древним, словно высеченным из мрамора неизвестным мастером. Её появление в моей жизни началось с прикосновения — лёгкого, как дуновение, но несущего вечность. Правила просты и неумолимы: раз прикоснулся — будешь под наблюдением. Всю жизнь. Наше расписание было высечено на стене моих дней: Утро: Чистить зубы, заправить кровать и завтракать. День: Обедать, гулять. Вечер: Ужинать и прогуляться. Ночь: Делать всё, что захочешь. Она была моим тюремщиком и моим ангелом. Стоя у раковины, я видела её отражение в стекле окна — короткие пряди, падающие на лоб, и пристальный взгляд тех голубых очей. Я любовалась ею, изучая каждую черту. Эта маленькая горбинка на носу стала для меня центром всей её вселенной, знаком её несовершенной, а значит — настоящей — красоты. И тогда правила начали меняться. В тот вечер воздух был густым и сладким, как перезрелый плод. Мы шли на прогулку, как предписывало расписание. Но маршрут её вёл нас в сторону от привычных фонарей, в объятия синих сумерек и узких переулков, где стены дышали сыростью и тайнами. И она взяла меня за руку. Её пальцы не были холодными, как я ожидала. Они горели. Горели тихим, ровным пламенем, от которого по коже побежали мурашки. Я не сопротивлялась, позволив вести себя вглубь лабиринта, где свет с улицы был лишь бледным воспоминанием. Внезапно она остановилась. Развернула меня. И прижала к стене. Кирпич был ледяным, он прожигал тонкую ткань моей куртки, но там, где она касалась меня, был жар. Мир сузился до темноты в её глазах, до биения моего сердца в горле. Она наклонилась, и я увидела, как в полумраке тень от её носа с той самой горбинкой ложится на мою щёку. Её губы коснулись моего уха. Шёпот был не звуком, а шёлковым паутинным ощущением, вплетающимся прямо в душу. — Расписание отменяется, — прошептала она. И прежде чем мой разум успел осознать эти слова, её губы нашли мои. Это не был поцелуй из мира людей. В нём не было ни робости, ни страсти. В нём была... истина. Окончательность. Как печать на договоре, который мы подписывали с первого дня. Это был поцелуй-ключ, отпирающий дверь из той клетки, что она же и построила. Она отошла так же внезапно. Я стояла, прислонившись к холодной стене, пытаясь уловить на губах вкус звёздной пыли и тишины, а в ушах — эхо того шёпота. И теперь, когда ночь раскидывает над миром свой звёздный полог, я сижу с кистью в руке. Я смешиваю краски: цвет её волос — тёмный мёд с проблеском меди, цвет её глаз — зимнее небо в ясный полдень. И я тщательно вывожу линию носа — прямую, с той самой маленькой, единственной в своём роде горбинкой. Я помню. И я рисую. Потому что она отменила расписание. И началась наша вечность.