Мутные воды Тулона

      — Я всё равно не могу себе простить, что мы собирались так долго. Его вполне могло не остаться в живых. Считай, нам чудом повезло.       Козетта обращается к мужу, но специально на него не глядит: ей не нужно в добавок к своей вине видеть оправдания на его лице. Да, первые годы, с двумя детьми на руках, отправляться в такой дальний путь действительно не представлялось возможным. Но потом-то? Если бы так было можно, она бы давно поехала сама: благо, поиску мест и людей, хоть вскользь упомянутых в предсмертном письме отца, она уделяла все эти годы каждую свободную минуту.       Из семи племянников её отца, вернее того Жана Вальжана, которого стёрла каторга, действительно выжил только один, и он — о счастье — тоже обосновался в Париже. Но Жак сам уже немолодой, и его здоровье, сломленное в раннем отрочестве нуждой и тяжёлой работой, даёт о себе знать: такой кашель, как во время их встречи, оставляет чахоточным год с небольшим.       Они всё же успели, Жак подсказал, о каком именно из десятка разбросанных по карте Франции Фаверолей шла речь в письме, и теперь они далеко на юге, но Козетту не отпускает досада на вечные отговорки Мариуса и собственные уступки им: она ведь могла никогда так и не найти место, где родился человек, подаривший ей вторую жизнь.       Что искать тут? От людей, деливших кровь с Жаном Вальжаном, давно ничего не осталось. Его сестра умерла, как и шестеро из её семи детей, ради которых приёмный и самый родной отец Козетты делал вид, что не замечает, как из его супа вылавливают всю гущу, и из-за чьих голодных глаз девятнадцать лет носил кандалы.       Козетта бредёт меж яблонь, проводит по их коре с тянущей тоской. Может, это даже не тот сад, куда Жан Вальжан нанимался подрезчиком, но проверить это никак нельзя. Возможно, будь на дворе лето, проглядывай сквозь тёмно-зелёные листья едва наливающиеся яблоки, было бы хоть чуточку радостно. Но сейчас, в самом конце зимы, сад голый, и Козетте кажется, будто он отказывается говорить с ней о её отце.       До Тулона было ехать уже не так далеко. Что муж не пустил её к воротам тюрьмы Козетту не удивило. Здесь она, признаться, была ему даже благодарна: вряд ли она сумела бы снова улыбаться, увидь она собственными глазами место, делавшее лучшего в её жизни человека настолько несчастным, что он перестал это чувствовать.       Но поодаль, в нескольких милях от тюрьмы, там, где море огрызается на загнанный в камень берег Тулона, Козетта не просит — требует побыть одной и, оставив Мариуса ждать у экипажа, подступает к самому краю. Вода внизу удивительно грязная. Как может такое случится с морем? Только человек, спиливающий леса на корабли, способен на такое… Только человек, перемалывающий в жерновах так называемого правосудия своего брата, надевающий железный ошейник на себе подобного, награждающий палочными ударами за бесконечные часы каторжного труда, способен на такое.       И, глядя в мутные воды Тулона, Козетта клянётся себе, клянётся памятью Жана Вальжана, господина Мадлена, Ультима Фошлевана, своего выстрадавшего нечеловеческую боль отца, что она вырастит своих детей другими. Что они никогда не посчитают двадцать лет на цепи справедливым наказанием за кражу хлеба. Что они не научаться ненавидеть.