пьяная искренность.

дым сигаретного дыма резал глаза, смешиваясь со сладковатым запахом дешевого алкоголя и пота. Музыка что была веселой и ритмичной превратилась в бессвязные вопли из старой колонки с расшатанным динамиком. По середине захламленной квартиры все еще стояли пьяные в хлам люди и пытались танцевать, но большинство конечно же были раскиданы по комнатам. Вечеринка выдыхалась. Пест стоял, прислонившись спиной к дальнему углу заваленной хламом комнаты. Его красные как угли глаза,под тенью от кепки, с презрением оглядывали картину всеобщего упадка. Жвалы дернулись от раздражения. Он ненавидел эти сборища, ненавидел дурацкий смех и...это солнце в человеческом обличии, что всех на это подбивало. И как раз это солнце сейчас поспешно направлялось к нему. Пест не сразу вкурил что происходит, когда к его боку прижались что-то тёплое и мягкое. Жёлтая шевелюра с праздничным колпаком, сбившимся набекрень, уперлась ему в плечо. Пьяный, довольный пуб пристроился к нему, словно котенок, ищущий тепла. -Пест...- пробормотал Пуб, его голос был густым и сиплым от выпитого. Пест напрягся. Его первой мыслью было оттолкнуть этого придурка, фыркнуть что-то ядовитое про личные границы и вонючий оптимизм. Но он не сделал этого. Рука, уже протянувшаяся, чтобы сбросить объятие, нерешительно замерла в воздухе, а потом опустилась на спину Пуба. Он почувствовал под пальцами мягкую ткань синей кофты и тепло, исходящее от тела под ней. — Ты весь такой... колючий и злой... — продолжил бормотать Пуб, утыкаясь лицом в его черную кофту с смешными, на его взгляд, иероглифами. — А внутри... ты мягкий. Я знаю. — Заткнись, идиот, — прошипел Пест, но в его шипении не было привычной злобы. Это было усталое, почти беззлобное ворчание. Его длинные белые волосы, обычно скрывающие лицо, смешались с желтыми прядями Пуба. Он ненавидел эти моменты слабости. Ненавидел, что его угрюмость таяла от одного прикосновения этого лучезарного болвана. Но здесь, в этом пыльном углу, заваленном пустыми банками и старыми журналами, под завывания пьяного хора, ему не хватало сил сопротивляться. Пуб поднял на него затуманенный взгляд. Его глаза сияли даже в полумраке. —Я тебя люблю, — просто и прямо сказал он, как всегда, обезоруживая Песта своей прямотой. Пест резко отвел взгляд в сторону, чувствуя, как по его щекам разливается жар. Тень от кепки скрывала самое страшное, но его жвалы предательски задрожали. —Ты пьян в говно, — буркнул он, сжимая пальцы на кофте Пуба чуть сильнее. — И перестань так говорить. Кто-то услышит. -Пусть слышат, -Пуб блаженно закрыл глаза и снова начал тыкаться в плечо. - Ты же все равно меня не бросишь. И самое ужасное было в том, что это была правда. Пест вздохнул, звук больше похожий на шипение жука, и наконец, расслабился. Он позволил своей щеке коснуться макушки пуба, позволил его колпаку смешно упираться в подбородок. В этом старом, захламленном мире, полном шума и глупостей, этот пьяный, наивный дурак был его тихой радостью. И пусть он никогда в жизни не признается в этом вслух, но в этом объятии, пахнущем дешевым спиртным и домашним теплом, была вся его невысказанная, нежная правда.