В замке высоком живет мой дракон

Вход в лабиринт В эту башню может входить Лайт и больше никто. Даже самым верным последователям не стоит знать о нем всего. Наверх ведет длинная спиральная лестница. Человеку было бы трудно всякий раз вот так взбираться, человек предпочел бы лифт. Лайт же легко взлетает по лестнице, у него даже голова не кружится. Пред ним предстает узкий извилистый коридор, ведущий к одной-единственной двери на этаже. Лайт насвистывает что-то веселое, на ходу вынимая ключ из кармана пальто — стальной, под стать башне из стали. Интересно, в каком он сегодня настроении? Получится ли поболтать? Лайт перекладывает сумку в левую руку и вставляет ключ в замок, но прежде чем повернуть, прислушивается к ледяной тишине за дверью. Кажется, сегодня никаких сюрпризов не ожидается. Вампирское зрение позволяет Лайту хорошо видеть в темноте, но он не может отказаться от некоторых привычек. Он щелкает переключателем, и комнату заливает холодный льдистый свет. — Надеюсь, ты достаточно восстановился после прошлого раза, — вместо приветствия говорит Лайт. — А если даже и нет, придется тебе как-то это пережить, Рюдзаки. В комнате нет окон, солнечный свет никоим образом не пробивается сквозь холодные стены, самое время почувствовать себя в безопасности. Но инстинкты даже не говорят, они кричат о том, что расслабляться нельзя. В присутствии этого человека Лайт не чувствует себя в своей тарелке, и это так волнительно. Никто и никогда не вызывал у него таких острых ощущений. Поверженный Лайтом охотник на вампиров сидит на кровати в привычной для него скрюченной позе, скованные руки покоятся на коленях. Его дыхания не слышно, оно растворено в мерцающем свете. Неподвижен, словно змей, свернувшийся кольцами вокруг горы. Он даже не потрудился завернуться в простыню, сегодня его мало заботит собственная нагота. Выглядит он при этом совсем не сексуально, однако при первом же взгляде на него Лайта охватывает вожделение. За пределами этой комнаты Лайт известен как Кира — строитель дивного нового мира, в котором вампиры, высшие создания, убивают только плохих людей, и все хорошие люди понимают справедливость такого миропорядка. Лайт мог бы свободно жить как вампир, но он осторожен. Никто не должен знать, кто такой Кира. Никто не должен знать, что он и Лайт — одно лицо. Так что Лайт продолжает вести привычную жизнь в семье Ягами: он был лучшим учеником Японии, блестящим студентом, а недавно возглавил в полицейском департаменте отдел информационных расследований. Умный, скромный, красавец, гордость родителей, уважаемый в обществе человек — таков он в глазах окружающих. Наедине с уже бывшим охотником на вампиров — единственным, кто сумел его вычислить, единственным, кто сумел его ранить, — Лайт превращается в чудовище, одержимое похотью и жаждой крови — всем тем низменным, что, как он думал, давно в себе подавил. Но Лайт не виноват. Это Рюдзаки пробуждает в нем худшее. Порядок действий не меняется. Сначала кровь, потом можно подумать о плоти. Лайт оставляет сумку у порога и идет к Рюдзаки, садится рядом и проверяет, все ли в порядке с цепями, не снял ли он их каким-то чудом снова, от него всего можно ожидать. Сегодня все в порядке.   Сахар в постель Однажды он сделал это: каким-то образом сумел освободиться, и как только Лайт вошел, вонзил ему отросшие ногти в плечи, а зубы — в горло, не защищенное ни воротом пальто, ни галстуком. Но почему-то не пытался разодрать, просто впился как пес, в искренней уверенности, что Лайту будет нанесен непоправимый ущерб. Лайт тогда смеялся; из него вытекала кровь сожранных им преступников, а он смеялся. Пожалуй, его последователи, если бы им довелось услышать, сочли бы тот смех, исторгнутый из бездны, именуемой душой, безумным. Кровью было освящено все: и безупречный костюм Лайта, и серая простынь, в которую Рюдзаки облачился перед этим жертвоприношением. В этой простыне, завязанной на манер тоги, Рюдзаки походил на безумного жреца, осмелившегося посягнуть на самого бога; вот же глупец, разве ему неизвестно, что боги бессмертны? Лайту было интересно, вырвет Рюдзаки из его горла зубами клок мяса или сочтет ниже своего достоинства? Он же такой брезгливый, ему так отвратительно все, что связано с плотью. Ну же, ну, давай! Вырви из меня кусок и глотай, причащайся к божественной благодати! Не вырвал. Побрезговал. Более того, разжал зубы, отцепился и свалился на пол. Лайт даже смеяться перестал, настолько его заворожило столь прекрасное зрелище: ногти Рюдзаки (которые выглядели, право же, как когти дикого зверя) были в крови Лайта, изо рта у него текла кровь Лайта, за кроваво-красным невозможно было разглядеть белизну его зубов. Потом он вдруг содрогнулся всем телом и его начало тошнить кровью Лайта. Это уже было не так красиво, можно даже сказать — безобразно, но Лайт не мог глаз отвести. Ему казалось, прошла целая вечность с того мига, как он зашел и почувствовал на себе цепкую хватку и сладкую боль. Но он посмотрел на часы и увидел, что прошло всего ничего, уложились в сорок секунд. — Ты испортил мне костюм, Рюдзаки, — холодно заметил Лайт. На самом деле подобные мелочи его не волновали. К черту костюм, у него два таких. А вот Рюдзаки такой один. Рюдзаки как раз закончил блевать его кровью и созрел для ответа. — А я думал — шкуру, — выплюнул он, глядя на Лайта снизу вверх. От его ответа и особенно зловещего тона, которым это было сказано, у Лайта потемнело в глазах от похоти. Ему захотелось немедленно взять Рюдзаки — прямо в этой луже кровавой блевотины, уткнуть его туда лицом, чтобы он захлебывался, пока не перестал дышать. А там бы Лайт высосал его до дна и влил бы затем ему в рот своей крови; и в течение нескольких дней и ночей превращение бы совершилось. Рюдзаки стал бы вампиром, а Лайт — его мастером. Но нет. Если бы он хотел такой развязки, то давно бы сделал это. Лайт не хотел, чтобы Рюдзаки умер. И тем более не хотел делать из него высшее создание, подобное себе. Все еще возбужденный неожиданным нападением, Лайт прошел в круглую комнату, похожую на дно колодца, где неторопливо разулся и разделся. Он давал Рюдзаки фору: если тот хочет побегать по спиральной лестнице, пусть побегает, дверь-то все еще открыта. Но Рюдзаки остался там, куда упал — на полу, так что поиграть в онигокко в ту ночь Лайту не довелось. Рюдзаки не сопротивлялся, когда Лайт вернул его на место — в постель. Беглый осмотр наручников не дал никакой информации о том, как их сняли. Позже Лайт внимательно осмотрел запястья Рюдзаки, и понимания не прибавилось, так что в дальнейшем он перешел с наручников на цепь. А в тот раз Лайт вынул из сумки новые стальные наручники, в качестве которых был уверен. Он всегда приносил с собой запасную пару. И снова Рюдзаки повел себя необъяснимо: безропотно позволил их на себе застегнуть. — Если ты хотел моей крови, так бы и сказал, — заметил ему Лайт. — Неужели я бы пожалел для тебя? Ты же доставляешь мне столько радости! Правда вот, если тебе нужно так же много крови, как и сахара, меня одного будет мало. Может, пригласить сюда несколько недавно обращенных мной упырей, чтобы ты их всех сожрал? — Ни твоя, никакая другая кровь мне не нужна, — глухо отозвался Рюдзаки. — Я просто хотел перегрызть тебе глотку и не справился. Эти зубы такие мелкие. Лайт недоверчиво усмехнулся. — Неужели ты думал, что сможешь меня убить — вот так? Ты же шутишь, да? Но судя по сумрачному взгляду, которым Рюдзаки одарил его, он не шутил. Он выглядел растерянным: словно был удивлен, что у него, смертного — вот удивительно! — не вышло загрызть вампира. Лайту не было дела до его фантазий. В тот момент он думал только о том, как бы поскорее ему засадить, и весь дрожал от предвкушения. Кровь из горла уже не хлестала, подкрепиться можно после. Мало кто осмеливался напасть на него и в те дни, когда он еще не набрал своей силы, а этот тощий костлявый охотник делает это даже теперь, спустя месяцы плена, страдающий от нехватки света и пищи. Как же Лайту с ним повезло! Он грубо перевернул Рюдзаки на живот, грубо развел ему ноги. Сегодня можно не заморачиваться и долго его не растягивать, и почему бы не обойтись собственной кровью в качестве смазки? Теперь Лайт спешил, волны возбуждения накатывали на него и мешали сосредоточиться на должной подготовке. Он торопливо развел скользкие от крови пальцы внутри Рюдзаки, извлек их и сразу же заменил членом, вставил ему на всю длину. Рюдзаки выгнулся под ним, издал стон, мало походивший на человеческий, после чего Лайт с наслаждением принялся вбивать его в матрас так, что кровать тряслась. Раз, два, Раз, два. Он пытался сосредоточиться на ритме, но постоянно сбивался, пришлось замедлиться. — Ты же опытный охотник на вампиров, — сказал Лайт. — Странно, что ты умудрился вообще кого-то убить из нас, если всегда действовал столь безрассудно и дико. — Кто. Тебе. Сказал… Рюдзаки произносил одно слово при каждом толчке, поэтому часто прерывался. — Что. Всегда. Так. После того, как Лайт достиг разрядки, он сразу же перевернул Рюдзаки на спину и вонзил ему в шею клыки. Хватило пары глотков теплой крови, чтобы раны от зубов и ногтей Рюдзаки затянулись, но Лайт не мог остановиться, и все сосал и сосал кровь маленькими порциями, пока не почувствовал неладное. Когда он оторвался от Рюдзаки, тот лежал под ним весь белый, только губы у него были красные от засохшей крови Лайта, в приоткрытом рту виднелась острая полоска зубов. Эти зубы такие мелкие. Что он хотел этим сказать? Что его зубы мелкие? А какие должны быть? — Ты в порядке? — спросил Лайт. Рюдзаки слегка пошевелился и распахнул глаза. Будь у Лайта не такие крепкие нервы, его бы отбросило волной той ненависти, что полыхала в них. — Очевидно, что нет, — прошептал Рюдзаки. — Ты сегодня пожадничал. Принеси мне сахар. Пока Лайт рылся в сумке в поисках коробки с сахаром-рафинадом, одна мысль не давала ему покоя. Во время расследования дела Киры Рюдзаки производил впечатление всезнайки. Ему были известны даже самые неожиданные способы убийства вампиров. Что же изменилось? Зачем было это нелепое нападение? Что он хотел этим донести до Лайта? Когда он вернулся, Рюдзаки уже сидел на кровати и пытался краем простыни стереть с лица и шеи кровь. — Сахар в постель, — почти нежно произнес Лайт. Рюдзаки взял у него коробку с рафинадом, положил себе на язык один кубик сахара и долго рассасывал. Любопытно, что там у него: кровь со вкусом сахара или сахар со вкусом крови? Но любопытнее было понять, зачем ему вдруг понадобилась кровь Лайта, что он хотел проверить? — Если хочешь, я могу тебя обратить, — закинул удочку Лайт. — Это будет забавно: ты же будешь вынужден мне подчиняться. Я велю тебе убивать людей, и ты убьешь. Ты будешь заниматься со мной сексом так, как я хочу, и мне не понадобится держать тебя на цепи. — Звучит заманчиво, — Рюдзаки не улыбнулся даже собственной шутке. — Но нет, не получится. — Почему это? — Ты сам видел. Мой организм отторгает твою кровь. У Лайта было другое видение того, чему он стал свидетелем, однако Рюдзаки тут же рассеял его сомнения. — Ты, должно быть, подумал, что тем самым я выказал пренебрежение по отношению к твоей крови? Это не так. Вообще-то я думал, она придаст мне сил для того, чтобы сбежать. — Если ты хотел сбежать, оттолкнул бы меня, выбежал и захлопнул за собой дверь. — Дверь бы тебя не удержала, вампиры могут проходить сквозь стены, как я уже говорил во время расследования, а ты подтвердил своим примером. А сил у меня мало, чтобы расправиться с тобой. Так и сказал — «расправиться с тобой». Сидел, сгорбившись, ел сахар с кровью (или кровь с сахаром), жалкий и слабый, и собирался расправиться с таким сильным вампиром, как Лайт. Потрясающе! Рюдзаки заметил, как пристально Лайт на него смотрит и пояснил, почему у него мало сил: — Ты берешь у меня слишком много крови. А мне даешь недостаточно пищи. Это была наглая ложь. Лайт давал ему достаточно пищи, просто Рюдзаки отказывался есть мясо (справедливо полагая, что это может быть мясом, которое он бы есть не пожелал), рыбу и другие обычные продукты, которые едят люди. Он употреблял исключительно вымоченный в чае сахар или просто сахар без ничего. И да, Лайт давал ему сахара меньше, чем он просил — просто потому, что его раздражала эта ненормальная диета. Рюдзаки говорил, что только сахар восстанавливает баланс крови в его организме. Может, это было и так, ведь в заточении он выглядел таким же бледным и анемичным, каким Лайт когда-то увидел его впервые в штабе расследования. — Допустим, я дам тебе достаточно сахара. Допустим, это тебе поможет вырваться отсюда, — Лайт позволил себе это невозможное предположение. — Что дальше? Тебе не скрыться от меня. Я познал тебя и твою кровь и могу учуять тебя на любом расстоянии. Хочешь, отпущу тебя прямо сейчас? Лайт, разумеется, не собирался его отпускать. Едва Рюдзаки очутится на свободе, придут в движение все шестеренки его недобитой машины правосудия, и он исчезнет, будет зализывать раны так далеко от Лайта, как возможно. Придется долго ждать его возвращения. К тому же Лайт уже пристрастился к его крови, к нему. Резкое отвыкание станет малоприятным опытом. Можно, конечно, выследить его, но Лайт не собирался бегать за Рюдзаки по всему миру. — Ты не отпустишь, — равнодушно произнес Рюдзаки. Появилось неприятное ощущение, что он только что копался у Лайта в мозгах. Даже вампир не может так просто проникнуть в мысли другого вампира равной ему силы. Это просто обычное наваждение, потому что Рюдзаки рядом. — А если бы отпустил? Рюдзаки долго глядел перед собой в стену и выдал как обычно нечто в своем неповторимом стиле. — Я бы остался. Мне нужно копить силы. — И без всякого перехода добавил, теперь уже переместив фокус внимания со стены на Лайта. — Знаешь, мне трудно глотать. Я думаю, меня сейчас снова начнет тошнить от тебя, то есть от твоей крови. Можно прополоскать рот? Десяти минут хватит. Он сказал, что его тошнит от Лайта и надеется на его благосклонность? — Можно, у тебя пять минут. Лайт помог ему дойти до ванной и смотрел, не отрываясь, на то, как он полоскал рот, выплевывая сначала красно-сахарную, а после розово-сахарную воду, пока зубы его снова не стали белыми. И тогда Лайт отволок его обратно, швырнул на смятую постель с пятнами крови и навис над ним. — Надеюсь, тебя все еще от меня тошнит, — зло осклабился Лайт.   Шрамы болят Вот уже год как Рюдзаки копит силы в высокой башне, а Лайт всячески мешает ему это делать. В прошлый визит Лайт повредил ему сухожилие на левой пятке, и теперь внимательно разглядывает свое творение — какая жалость, остался совсем незаметный шрам. После того случая с нападением Лайт несколько раз залечивал раны Рюдзаки собственной кровью, предпочитая наружное применение: это работало, пусть и медленнее, чем обычно бывает со смертными. Лайт пытается припомнить, давал ли он Рюдзаки свою кровь в прошлый раз или нет. Если да, то ничего необычного, а если нет, тогда, выходит, это его собственная регенерация? Скорее всего, давал: не мог же он оставить его истекающим кровью. — Как видишь, все зажило, — Рюдзаки вдруг разрывает устоявшуюся тишину и резко выдергивает свою ступню из его рук. Лайт ждет удара в лицо, но Рюдзаки прекрасно помнит, почему в прошлый раз ему перегрызли сухожилие, и только лишь отодвигается от Лайта подальше, к стене. Цепь, которой скованы его руки, неприятно звякает о металлическое изголовье. Нужно заняться им немедленно. Лайт заставляет его лечь на спину и садится сверху, чтобы он не сильно брыкался. Ласково, почти любовно, он очерчивает пальцами левую ключицу Рюдзаки, намечает место прокола — поближе к основанию шеи. Все ранки, что были там прежде, давно затянулись — признак того, что Лайт довольно аккуратен в обращении с долгоиграющей жертвой, он старается не рвать мясо зубами. Он припадает к шее Рюдзаки, всаживает клыки и жадно пьет, чтобы прогнать первый голод. На самом деле он не голоден до крови, у него ее полно: и крови преступников, и крови его последователей из тех, кто добровольно жертвует кровь своему богу-вампиру. Но кровь Рюдзаки — это другое. Она совершенно обычная на вкус, но с каждым глотком энергия струится по жилам — дикая, жгучая энергия — он никогда не встречал такой ни у кого. Если считать кровь внутренней сутью человека, то Рюдзаки — великий обманщик. Его внутренняя суть совсем не вяжется с тем впечатлением, которое он производит на окружающих. Этот его инертный вид кого угодно введет в заблуждение, ведь вся кипучая деятельность происходит внутри черепной коробки и никто не может наблюдать за ней из первого ряда партера. Рюдзаки довольно нетипично ведет себя во время процедуры отчуждения крови: от вампирских чар волю не теряет. И вместо того, чтобы спокойно принять неизбежное и наслаждаться тем, что бог-вампир выбрал его в качестве еды, он почти по-змеиному извивается в нелепой попытке сбросить Лайта с себя. Его бессмысленное сопротивление, в зависимости от настроения Лайта, раздражает или возбуждает. Сегодня Лайту хочется покоя, так что он кладет ладонь на горло Рюдзаки и ощутимо сжимает. Это оказывает ожидаемый эффект и завершение трапезы проходит в спокойной, дружелюбной атмосфере. Лайт нацеживает себе немного крови в бокал, и лишь потом нехотя останавливает кровотечение из ранок, оставленных его клыками. Теперь, когда он насытился, можно подумать и о радостях плоти. Лайт переворачивает Рюдзаки на живот, отчего цепи на его запястьях тускло звякают друг о друга. Лайт долго растягивает его, не без удовольствия отмечая, как часто он вздрагивает, когда пальцы Лайта проникают внутрь. Наконец, Лайт удовлетворенно кивает себе и заменяет пальцы вставшим членом: он возбудился еще во время кормления, но нельзя же совмещать трапезу с сексуальным наслаждением. Он проталкивает член внутрь Рюдзаки, наслаждаясь контрастом его холодной кожи и жара внутри его тела. Он проникает медленно, чтобы Рюдзаки ощутил каждый толчок. Рюдзаки с шумом выдыхает воздух сквозь сжатые зубы после очередного особенного удачного, мощного толчка, но молчит, Лайт уже готов в своем разочаровании действовать более жестко, чтобы исторгнуть из него крик или хотя бы стон. Но вдруг взгляд его притягивают шрамы на спине Рюдзаки. Шрамы начинались над лопатками и обрывались на середине спины: две аккуратные косые черты, образующие треугольник, напоминавший букву английского алфавита, «V». Лайт видел их и раньше, но только сейчас заметил одну особенность, о которой прежде не задумывался. Шрамы располагались симметрично и словно напоминали о чем-то, что прежде вырастало из спины, но ныне было утеряно. Как будто бы у Рюдзаки когда-то были крылья, и эти крылья пришлось ампутировать. Как будто бы он не человек, а ангел. Ангел? Скорее дракон. В замке высоком живет мой дракон. Забавно. Лайт осторожно гладит шрамы, проводит кончиками пальцев снизу вверх; они бледнее кожи, явно давно зажившие, но Рюдзаки мелко содрогается от прикосновений и даже тихо стонет. Неужели, наконец-то реакция. Лайт почти невесомо проводит по шрамам когтем, отбивает ритм: раз-два-три, раз-два-три. В ответ на это Рюдзаки издает длинный непонятный звук, похожий на полурыдание, после чего затихает совсем. Лайт продолжает насаживать Рюдзаки на член, но уже не пытается ни причинить ему боль, ни доставить удовольствие. Он думает о шрамах, шрамах от крыльев, и с этой мыслью кончает.   Корабль сел на мель Лайт сидит в кресле и лениво потягивает кровь Рюдзаки из бокала. Все-таки с этой кровью что-то не так. Она сладка, как кровь проигравших, да, но почему любая другая кровь кажется ему пресной с тех пор, как он отведал крови Рюдзаки? Но ему не хочется об этом думать сейчас, ему хочется поговорить о шрамах. Он наблюдает, как Рюдзаки неловко садится на постели, насколько ему позволяет длина цепи, подтягивает ноги к животу, обхватывает их скованными руками и застывает. — Я хочу задать тебе вопрос, — говорит Лайт. Он любит поболтать, когда сыт и доволен. Часто Рюдзаки не расположен к разговору, но иногда — да. Сегодня, очевидно, будет второе. — Спрашивай, — глухо отвечает Рюдзаки, не глядя в его сторону. — Шрамы на твоей спине… тебя кто-то пытал раньше? Ну, до меня. Молчание. Значит, Лайт не угадал с первого раза. Скверно. — В таком случае это означает, что у тебя когда-то были крылья? А вот теперь Лайт попадает в цель. Потому что Рюдзаки смотрит на него прямым, немигающим, змеиным взглядом. — Да. — Стало быть, ты кто-то вроде ангела, Рюдзаки, — с деланным смехом произносит Лайт — так, словно хочет, чтобы его гипотезу немедленно опровергли. Ведь если Рюдзаки — ангел, кто же тогда Лайт? Демон, что ли? — Этого я не говорил, — мрачно произносит Рюдзаки. Лайту сразу же становится легко-легко. Не ангел, и хорошо, вот и славно. А то если ангелы существуют, то ведь тогда и кто-то выше их — тоже. Но кто в мире стоит выше Лайта? — Жаль, это сделал не я, — весело заявляет Лайт. — Жаль, что не я выдрал твои крылья, не разорвал их в клочки, пока ты истекал кровью. Он делает еще глоток, закрывает глаза и словно видит это наяву: Рюдзаки в луже собственной крови, с глубокими впадинами на спине, и его сломанные грязно-белые крылья тут же рядом. Дивное, должно быть, было зрелище! — Жаль? — ледяной голос Рюдзаки возвращает Лайта в реальность. У него такой холодный завораживающий голос, но Лайт помнит, как горячо у него внутри. — Тебе жаль, что не ты вырвал мои крылья? Знаешь, тот вампир, который это сделал, тоже поначалу радовался, — продолжает Рюдзаки, глядя на него жутким немигающим взглядом. — Но потом я нашел его. Он так орал, когда горел. Жутковато даже не то, как спокойно он все это говорит, а что в его ровном голосе нет ни капли злой радости, ни капельки удовлетворения от содеянного. Сухая констатация факта, и все. — Ты вытащил его на солнце? Странно, что такой дохляк, как ты, это сделал. Вампиры тяжелые. На самом деле Лайт знает, что никакой Рюдзаки не дохляк, он только производит такое впечатление на неподготовленного зрителя. Их финальный поединок длился так долго, что даже Лайт начал уставать. Если бы не вмешательство Мисы — новообращенной вампирши, туго бы ему пришлось. Все-таки Рюдзаки помимо того, что первоклассный охотник, еще и жутко выносливый тип. — Солнце? — переспрашивает Рюдзаки. — Нет-нет, он горел синим пламенем. И замолкает так, будто этим все объяснил, тогда как на самом же деле только подлил масла в огонь любопытства. — Интересно, — говорит Лайт безо всякого интереса в голосе. — Как ты его искал, если был слаб и истекал кровью? Раны, вероятно, были глубокими, странно, что ты вообще выжил после такого. Но я не в обиде. Ты — лучшее, что со мной случилось. Губы его растягиваются в саркастичной усмешке. Он все еще ощущает на языке вкус крови Рюдзаки, притягательной и сладостной. — Ну, не только вампиры обладают повышенной регенерацией, — веско произносит Рюдзаки. — Раны мои к тому времени затянулись, да и сам я стал сильнее. — Недостаточно сильным, если проиграл мне, — замечает Лайт. — Иногда чтобы выиграть, нужно проиграть. Этот парадокс Лайту совсем не хочется разгадывать. Рюдзаки порой мыслит слишком уж широко. — Ты сказал, что тот вампир, который тебя изувечил, горел синим пламенем. Стало быть, у тебя есть в арсенале такое пламя, верно? Почему же ты им не воспользовался против меня? Рюдзаки находится в явном замешательстве от его выводов. — Это действительно нужно объяснять? Потому что случаются досадные недоразумения. Ну, знаешь, корабль садится на мель. Ограничения, связанные с нынешней формой. Или там femina ex machina. Из названных причин Лайт улавливает только намек на неожиданное появление Мисы на поле боя. Ему хочется получить разъяснения, но Рюдзаки вдруг перехватывает инициативу. — Теперь, после того, как я ответил на твой вопрос, могу я задать вопрос тебе? Зачем ты пьешь мою кровь? Она что, делает тебя сильнее? Слишком простой вопрос. О чем он спрашивает на самом деле? Но нужно ответить, таковы правила игры. Лайт картинно разводит руками: — Мне хочется. — Ты же говорил, что тебе не нравится вкус. Что-то о металлической нотке, я запамятовал. Лайт не помнит, говорил ли такое. Но если Рюдзаки это утверждает, должно быть, это правда. — Не то, что не нравится. Кровь как кровь. Но раз уж я выбрал пить кровь преступников, надо соответствовать установленным правилам. — Но я ведь не преступник, — замечает Рюдзаки. Да, в том мире, в котором он прежде жил, он не был преступником. В том мире убийство преступника считалось преступлением, но теперь все изменилось. — Ты пытался убить меня — это преступление. И не просто против кого-то там, а против бога. На лице Рюдзаки появляется болезненная гримаса: видимо, он пытается улыбнуться, но не очень-то у него выходит. — Я не просто так спрашиваю. Возможно, тебе стоит перестать пить мою кровь. Для твоего же блага. Лайт слышит злобный плеск веселья в его голосе, что выглядит несколько вызывающе, если учесть, что этот человек находится полностью во власти Лайта. — Я ведь говорил тебе, что кровь имеет значение... — Да. А ты знаешь, кто я такой? — Забывший свое место охотник на вампиров? — лениво предполагает Лайт. Его перестает развлекать эта затянувшаяся беседа. По сути о шрамах он мало что узнал, о самом интересном Рюдзаки умолчал, да еще подкинул новых загадок. — И ты уверен, что моя кровь тебе не навредит? А, ну вот и еще одна головоломка. — А как именно? Я заработаю диабет из-за повышенного содержания глюкозы? Или ты хочешь сказать, что отравился, чтобы отравить меня? Нет, ты на такое не способен. Ты не можешь пожертвовать собой даже ради того, чтобы убить меня. Лайт невозмутимо проговаривает эти ничего не значащие фразы, но слова Рюдзаки задевают его за живое, и сытое спокойствие его нарушено. Притупленные инстинкты вновь пробуждаются. Сквозь верные логические конструкции пробивается царапающая мысль: как мелкий камешек бросили в пучину вод, и вот круги расходятся. Он же не просто так это сказал, да? — Кстати, если ты действительно отравился, чтобы убить меня своей отравленной кровью, то просчитался, — Лайт умудряется сохранять небрежный тон, а то мало ли. — Когда-то так уже пытались убить вампира, но это не помогло, он возродился. Миса знает, как это сделать. Всегда найдутся адепты новой веры, чтобы пожертвовать ради этого жизнями. — Не всякая кровь полезна для вампиров, — изрекает Рюдзаки с видом знатока. — Да что ты говоришь! Я могу пить любую кровь. Ну и если ты считаешь, что твоя кровь мне не подходит, я всегда могу перейти на твое семя, ха-ха-ха. Лайт зло смеется своей шутке. Хотя он и не шутит: иногда он довольствовался лишь этим, когда Рюдзаки не успевал восстановиться после особо бурных ночей. Ни тени улыбки нет на бледном лице Рюдзаки. Он молчит, пока смех Лайта не умирает в его молчании и задает следующий вопрос: — Ты как-то сказал, что одно время думал, что я такой же вампир, как и ты. Почему ты так думал? Вообще-то пора уже сворачивать этот допрос со стороны пленника. Слишком уж Рюдзаки осмелел, совсем зарывается. Но теперь Лайту становится интересно, к чему он клонит. — У тебя бледная кожа, холодная на ощупь. Ты предпочитал сидеть один в темноте в запертой комнате без окон. Ты никогда не выходил на солнечный свет. — И все? — Когда ты обнаруживал гнездо вампиров, то словно насыщался энергией, тебя это питало. На тебя не действуют вампирские чары, я ведь применял их к тебе еще в самом начале нашего знакомства. На всех в группе расследования они сработали, а на тебе — нет. Ну и твоя удивительная регенерация. Заживает все, как на кошке. Лайт снова берет бокал и смотрит, как плещется на дне остаток крови Рюдзаки, которую ему, как оказалось, пить нельзя. При холодном освещении кровь кажется не красной, а синей. Он горел синим пламенем. Синее это ядовитое пламя? Что он хотел этим сказать? Лайт с трудом возвращается к теме разговора. — Но я не привык доверять только тому, что демонстрируется, так что проверил тебя, твое прошлое. Я знаю, что ты вырос в одном из приютов Вамми, в Винчестере. И когда я впервые увидел твои шрамы, то предположил, что раз они похожи на литеру «V», то это знак принадлежности к известному клану охотников на вампиров. — Нет, там не «V». Там «W», — поправляет Рюдзаки. Вот же зануда! — Неважно. Но сегодня я подумал, что шрамы похожи на крылья, а знак клана был бы гораздо меньше. Про Вамми прежде я знал только то, что он стар и уже не представляет угрозы. Но когда встретил тебя и навел справки, то узнал, что он вырастил себе замену, да еще и не одну. Я не говорил тебе, но как только мне удалось выяснить, где скрываются другие тебе подобные, я с ними расправился. Так что теперь неважно, «V» там или «W», все они мертвы. Лайт несколько преувеличивает. Не все воспитанники приютов Вамми погибли во время тщательно продуманной им операции по уничтожению недобитых охотников на вампиров, парочка уцелела и их пока не нашли. Но Рюдзаки незачем об этом знать. Лайт ждет какого-то отклика на свой рассказ, может, скупую слезу или, по крайней мере, удар ногой в лицо: он сидит для этого достаточно близко, но Рюдзаки все так же неподвижен, и кажется таким же бесстрастным и равнодушным. — Ты ведь понимаешь, каких детей Вамми искал по всей Англии, кто был ему нужен для продолжения дела его жизни? — тихо спрашивает Рюдзаки. Лайт не понимает и больше не хочет играть в угадайку, так что на этот раз Рюдзаки снисходит до объяснений. — Тех, кого вампиры оставили сиротами. И это были не только люди, вот о чем я говорю. — Ты хочешь сказать, что если у тебя были крылья, ты никак не можешь быть человеком. Рюдзаки кивает. Глаза его загораются, если может загореться пепел, но лишь на мгновение. Всего секунда — и они вновь становятся пустыми и безжизненными. — И кто же ты такой? — с усмешкой произносит Лайт. Но ему уже не весело, совсем не весело. — Кто, по-твоему, может летать и выдыхать огонь? Много вариантов вспоминается? Прямого ответа он не дает, но и уклончивого достаточно для того, чтобы превратить шутку в серьезную угрозу, а сказку сделать былью. Лайту снова вспоминается та дурацкая песенка, которую он слышал от какого-то маньяка, имени которого не запомнил — одного из тех, кто был убит Кирой. В замке высоком живет мой дракон, Он погружён в зачарованный сон. Спит его гребень, спят его крылья, Спит чешуя, покрытая пылью. Он и во сне выдыхает огонь. Не подходи к нему, пальцем не тронь! Он отравляет дыханием воздух. В бездне веков мой дракон таким создан. В замок высокий закрыты пути: Кроме меня никому не войти. В дождь, духоту, снег и метель Я отпираю ключом эту дверь. Если зайду в эту дверь не я — Тут же почует дракон чужака. Вмиг зачарованный сон отступит, И мой дракон расколдован будет. Ты хочешь знать, что будет потом?.. Лайт не знал, чем заканчивается эта песенка, да и знать не хотел. Сейчас у него резко пробудился интерес, а спросить было не у кого. — Ты не можешь быть драконом, Рюдзаки, — уверенно заявляет он. — Почему? — Потому что драконов не существует, — снисходительно поясняет Лайт. — Люди думали, что вампиров не существуют, но вот появился ты и принес это знание. — Вампиры веками скрывались не просто так. Кормовая база должна спать спокойно, как дракон из одной дурацкой песенки. Да, теперь все изменилось, скоро вампиры займут подобающее им место в мире. Поэтому и был придуман Кира, спаситель человечества от зла. А то, что он вампир… ну, так уж вышло. Рюдзаки ничего не отвечает. Он пытается свернуться в клубок, словно кот. Или змея. — В этом теле так неудобно, — притворно вздыхает Рюдзаки, возвращаясь в прежнее положение. Лайт впервые задумывается, почему он так странно сидит. Возможно, когда он был драконом, то сидел именно так. Мелькает мысль, что он никогда не видел, чтобы Рюдзаки моргал. Кстати, драконы же почти как змеи? А змеи не моргают. Как же бесит, что он думает о такой ерунде! — И зачем ты мне об этом сказал? — зло бросает Лайт. Рюдзаки вздрагивает, словно только что очнулся от глубокого сна. — О чем я тебе сказал? — Ну весь этот вздор, что ты якобы дракон и мне нельзя пить твою кровь. — А, — Рюдзаки вдруг моргает. То есть Лайт впервые видит, как он моргает. Снова возникает ложное чувство, словно Рюдзаки залез к нему в голову и свернулся там кольцами, обвился вокруг мозга, да хватит уже! — Забудь все, что я говорил. Я просто развлекался. У меня здесь мало развлечений, — для наглядности Рюдзаки звякает цепями. Лайт хмурится. В том, что Рюдзаки говорит сейчас, есть смысл. В том, что он говорил до этого, смысла не было. Откуда тогда странное чувство, что лжет он именно сейчас? — Но ты сказал… — Да не бери в голову, Кира. Мало ли что я сказал. У Лайта непроизвольно дергается уголок рта. Здесь, в башне, Рюдзаки никогда прежде не обращался к нему по имени и вот теперь решил начать и сразу вот так?! — Сам посуди, логику включи, я — дракон? Драконов же не существует. Я обычный человек, простой охотник на вампиров, и ты меня победил, Кира. Тебе можно делать со мной все, что ты хочешь, это ведь право победителя. Ты можешь пить мою кровь, трахать меня, мучить меня, сожрать меня, обратить в вампира, ты можешь… а, ну в общем, вот и все, не так уж и много получилось, да? Рюдзаки откровенно веселится, глядя на то, Лайт от гнева меняется в лице. — И конечно, никаких крыльев у меня нет и не было, откуда бы они взялись у человека? Ты угадал, Кира. С первого раза угадал. И неудивительно, ведь вы с тем вампиром братья по духу. А, извини, неверное сравнение, души-то у вампиров нет. Назовем это для простоты «брат по вампирскому духу». Так вот, тот вампир пытался вырезать на моей спине «W», а получилась «V». Он плохо знал английский язык, этот вампир. Я убил его, конечно, но синее пламя тут ни при чем. Я сделал это серебряной стрелой. Быстрый и безболезненный способ. Если бы Лайт не умел контролировать свой гнев, Рюдзаки уже был бы мертв. Но Лайт прекрасно владеет собой. Он уже спокоен. Легко быть спокойным, если можешь отплатить за каждое слово. Рюдзаки только кажется непробиваемым, на деле он может испытывать боль и страх. Лайт подберет к нему ключик, если возьмется за дело всерьез. — Не смей называть меня «Кира», Рю…— угрожающе шипит Лайт и осекается, потому что… это так очевидно, не так ли? Как он не замечал раньше? Это тот момент, когда корабль садится на мель, и никто не понимает, как же так вышло. Сколько же всего было на поверхности. И шрамы, и «мелкие зубы», и то, как ему неудобно быть человеком. Как он всегда неподвижно сидит, как он… «Рю» значит «дракон». А что, если это не псевдоним, выбранный им для появления на людях, а слово, означающее его суть? Лайт встает и быстро начинает одеваться. Он не останется на ночь, нет, ему срочно нужно домой, кое-что проверить. — Я после с тобой разберусь, — бросает он на прощание — кому? Какая разница, кто он, дракон или человек, да хоть единорог! В любом случае он — лучшее, что случилось с Лайтом. — Рассчитываю на тебя, Кира, — холодно отзывается Рюдзаки. Он, конечно, нарывается, и он свое получит. Но не сейчас. Сейчас Лайт щелкает переключателем, и свет в темнице гаснет, оставляя дракона в темноте.   Скоро рассвет Лайт спускался по спиральной лестнице медленно, с трудом переставляя ноги. Вся радость, испытанная им за время свидания с Рюдзаки, угасла. Он помнил времена, когда вера в драконов была жива. Он никогда не видел их сам, а видел он многое из того, что сокрыто во тьме веков. Но что, если драконы все это время жили среди людей? Или… притворялись людьми? Нет, никаких драконов не существует. Но Рюдзаки существовал, и он уже отравил разум Лайта, как до этого отравил его тело, вызвал привыкание к своей крови. Прав был тогда Миками, верный последователь Лайта. Когда он только взглянул на этого недобитого охотника, так закричал в исступлении: убей его, мастер, убей его сейчас, пока твоя рука еще может подняться против него. Но Лайт не прислушался. Лайт хотел крови Рюдзаки, его тело, его всего. Поэтому и забрал его в высокий замок. *** Лайт вышел во тьму ночи и сам стал частью этой тьмы. Обернувшись огромным нетопырем, он взмыл в небеса: скорее, скорее. Дома он достал из тайника рукопись, где были перечислены все создания на свете, свойства их крови — скрытое знание, доступное немногим. Ему передал эту рукопись его мастер. Лайт судорожно листал страницы, слипшиеся от времени: сейчас, сейчас. Вот, о драконах всего-то ничего, должно быть, автор древней рукописи не был уверен в их существовании. «Тот вампир, коий часто потребляет драконью кровь, должен помнить…» — а дальше рукопись обрывалась, как обрывалась та песенка. И это все?! Лайт разразился диким смехом, и смех его разорвал ткань ночной тишины и распугал звезды. Но пусть корабль сел на мель, а радость его отравлена, он как никогда чувствовал себя живым. Утерянные знания можно восстановить. Как же хорошо, что он истребил не всех охотников, теперь они пригодятся ему. Кто-то должен помнить то, что было прежде. Если страница вырвана, она обязательно где-то всплывает. И вот тогда… И вот тогда, Рюдзаки, мы и посмотрим, кто кого.