II

Последние события были слишком тревожными и напряженными, чтобы можно было тратить драгоценную энергию на что-то кроме паранормального расследования, но зато теперь Антон, сидя над домашкой по геометрии, смог успокоиться и наконец подумать. Все, что угодно, кроме домашки по геометрии. Например, очень счастливый Бяша, который, как только школу открыли, каждому встречному бросал вызовы сходить в какое-нибудь жуткое место поселка, и с завидной регулярностью их выигрывал, судя по увеличению коллекции редких вкладышей и наличию карманных денег, которые теперь сохранялись с обедов. — Будто мы снова малолеток крышуем, на, — с ностальгией и весельем комментировал младший, поедая купленные каким-то проигравшем ему пареньком пирожки. Антон не уверен, что такие воспоминания должны вызывать радость, но не протестовал, удовлетворенно для себя отмечая, что, действительно, даже о бывших ошибках воспоминания будут теплее, чем то, что они пережили недавно. Все познается в сравнении. Это теперь понимала и Полина, когда обнаружила острую нехватку болтовни на ухо. Без фонового шума не получалось сосредоточится на россказнях учителей, без сплетен было слишком уныло, без чужих саркастичных комментариев и высокомерия все выглядело как-то не так. Катю, к счастью, вовремя нашли без сознания в лесу; она еще не успела замерзнуть или оголодать, в отличие от остальных детей, которым вернуться не повезло. Слухи о неизвестном, резко прекратившим свою деятельность маньяке быстро стали табу, только и без этого блондинка дергалась от каждого шороха, как и Бяша когда-то. Потеряно держалась за Полину, но, кажется, уже спустя месяц медленно и верно начала приходить в себя, чему сама Полина была очень рада, наконец осознавая, что Катя была ей подругой. К этому в ней пробудился еще и непонятный никому защитный инстинкт. Настолько сильный, что она почти рычала на каждого встречного, кто хоть что-то смел Кате, теперь всегда держащейся за ее рукав, сказать или даже косо в ее сторону посмотреть. Жуть короче с этими девчонками. И был Рома. Антону резко захотелось вернуться к геометрии, но буйную голову, которую до сих пор наполняли эндорфины от того, что он мать вашу жив, уже было не остановить. Думалось о первой краже со взломом. Думалось о том, как Ромка не очень умело, но зато с энтузиазмом вскрывал форточку, сидя у него на плечах. Щеки краснеют, когда он вспоминает чужие бедра в свободной ткани спортивок, что так крепко сжимались у его шеи, упругие икры, за которые удерживал шебутного друга сам Антон, Ромкино ликование, что веселыми вибрациями передавалось и в тело, на котором тот сидел. — Ну, пиздец, — простонал Антон, утыкаясь лбом в тетради с ужасно непонятными векторами. Хотя их направление определенно было узнать легче, чем направление его мыслей, что в основном приводили к неутешительному осознанию. До влюбленности, он себя утешал, еще далеко. Даже до симпатии, продолжал себя уверять, еще как до столицы и обратно. Но. И это дурацкое «но» возвращалось к нему каждый раз, когда Рома весело и задорно шел к нему по коридорам школы, на ходу протягивая ладонь для рукопожатия, когда сидел с ним за одной партой, толкая локтем или господи прости бедром, чтобы Антон оценил и его (на самом деле очень непрофессиональные и местами неприличные) художества, когда на выходных, за просмотром фильмов по телеку, в который Полина заимела привычку кидаться едой, парень чувствовал каждое Ромкино движение на просевшей обивке дивана, ведь сам сидел на полу, удобно облокачиваясь на мебель. И никому не стоит знать, что он даже под дулом пистолета не расскажет сюжеты последних трех фильмов, ведь все мысли были заняты «а что, если», в которых Рома скидывает с дивана свои ноги и устраивает их снова на Антоновых плечах. Какой же отстой. Что за странный фетиш? Почему из всех людей, блять, на Рому? Ведь желания с силой смять и почувствовать упругость кожи не возникало ни с одним другим одноклассником, по которым то и дело бегал взгляд Антона только ради эксперимента, и ни с одной другой одноклассницей. Да простит его попавшаяся под руку Полина и итак уже травмированная Катька. Антон выдыхает с чувством, подымает голову с шальными глазами от осточертелой домашки и пытается на ней сконцентрироваться. Пока они не наедине и Антон держится от бедер Ромы на расстоянии целомудренных трех метров — все должно быть в порядке. … Сраная. домашка. по. геометрии. Антон знал, что ничем хорошим это не кончится, знал и злился на ублюдка Аристотеля или кто там придумал это дерьмо, чтобы спустя тысячелетия над плодом его труда корпели миллиарды бедных школьников и чтобы именно Антон на следующий день оказался в такой ситуации. К которой, в его оправдание, привели несколько незначительных случайностей, но скинуть вину очень сильно на кого-нибудь хотелось, даже если этим кем-то будет мужик, почивший почти три тысячи лет назад. Во-первых, на улице лежал тонкий слой мокрого снега. Он уже не успевал растаять за один день, в отличие от покрова с предыдущей недели, и поэтому скрывал гололедицу на отлично. Во-вторых, вчера Антон случайно оставил в школе перчатки, а так как с друзьями после учебы он зависал за школой, дожидаясь конца музыкального занятия Полины, то первым делом на большой перемене поплелся туда. В-третьих, следующим уроком была геометрия. И не знает Антон, какие звезды по журналу тети Любы из магазина сегодня в какие фигуры встали, но Рома Пятифанов решил эту самою проклятую геометрию сделать. Читай: списать. У Антона. Потом он, конечно же, узнает, что сегодня непредсказуемая математичка на уроке собиралась проверять домашку, что Роме нельзя было получать двойки. Снова. И что Полины в классе не оказалось, поэтому Рома побежал за Антоном, который после физры ходил с рюкзаком. Но это потом. А когда Антон заворачивает за угол школы, слышит громогласное: — Тоха! Названный выдыхает снисходительно, закатывает глаза, оборачивается с легкой улыбкой, видя бегущего к нему Рому, и в шутку разводит руки, мол, давай, прыгай, весело будет. Ага. Весело. Случайный шаг и вот уже Антон поскальзывается. Именно в тот момент, когда Ромка подпрыгивает. Подпрыгивает и до своей цели все же долетает, зацепившись за шею Антона как гребаная коала всеми конечностями. Антон в шоке, конечно, и не знает, что первым начать чувствовать в полной мере: облегчение, что упал на убранный в кучу уборщиком снег и не разбил бесполезную подростковую башку, ужас от того, что Ромка ему сейчас за посягательства врежет и башка все-таки будет пробита, или иррациональную радость, ведь, оказывается, гребаные мечты сбываются. У одноклассника на лице спектор эмоций отличается, и Антон рад, что со своего ракурса это лицо видит, пусть и со сбитыми очками, ведь так он сможет четко определить, когда парень окончательно все осознает и приготовится бить ему ебало. Там уже и о спасении подумать можно. Широкая, зубастая от забавы и пробежки улыбка стекает с лица Ромы медленно, глазами тот смотрит вниз, понимая, на чьей грудной клетке сейчас восседает и чья голова между его коленей, радость постепенно сменяется какой-то бурной мозговой деятельностью со слегка нахмуренными бровями и совсем немного надутыми губами — наверняка заметил полностью красное лицо Антона, что должно с его обычной бледностью и в окружении снега быть очевидным даже для слепого. — Хм… — Рома издает задумчивое мычание и шевелится, будто устраиваясь по-удобнее, — дай списать. — Что? — Антон ошалело моргает. Из всех вариантов развития событий, которые он уже надумал — с одним финалом из синяка под глазом или даже хуже, он не ожидал праздного вопроса, — д-да. Да. Конечно. — Отлично. Рома наконец слезает с него, подавая руку, чтобы и Антон поднялся. Тот все еще не может понять, что происходит, но покорно двигается за одноклассником в сторону школьных дверей. До самого класса все обычно, они сдают куртки, переобуваются, Рома здоровается в коридоре будто со всеми встречными, пока Антон следует за ним в оглушительной прострации. Хотя даже что-то отвечает, когда на пути попадается Бяша, и кричит Полине успокоиться, пусть та и не слышит, пока отчитывает каких-то ребят, закрывая своей спиной Катю — уже обычная картина. — Я, чтоб ты знал, — осознает себя Антон уже за партой, до звонка пять минут, а из его портфеля была украдена тетрадь по геометрии, с которой Рома сейчас бессовестно списывал, одновременно успевая вести диалог, — твои бесстыдные взгляды видел. Антон сглатывает, отвлекаясь на окружение, но то ничего не слышало, слишком занятое своими делами. — Врезать хотел сразу же, — признание срывается обыденно, будто не решалась сейчас судьба лица Антона, его очков и, в самых плохих обстоятельствах, глаз, — но я теперь редко таким промышляю, да и ты мне типа друган. «Типа друган» — его, оказывается, повысили, а он и не заметил. — Так что живи пока. — Поставив точку интонацией, Рома захлопывает тетрадь и возвращает ее Антону. Парень принимает свое добро обратно, теперь смелее вглядываясь в лицо напротив. Поднимает одну бровь: — И все…? — Выдает неверяще, почти Ромку не узнавая. — А че делать? — Тот откидывается на спинку стула, беззаботно пожимает плечами, будто не на его тело тут имеют виды, — ты не борзей главное, сильно заебешь — получишь. Угроза слабая, особенно когда слова стихают из-за звонка. Антон готов уже был просветить Рому в свои планы на «заебешь», но пока решил не будить лихо; кто знает, может, в следующую секунду звезды из своих волшебных фигур разойдутся, и Ромка вернется в себя, устраивая ему взбучку и общественную травлю. — А дальше? — Он задает вопрос, сам не понимая, что на него хочет услышать. Только вот Рома в духе типичного мужчины ему выдает неопределенное: — Посмотрим. Ага, в счастливое и далекое. Антон выдыхает и сосредотачивается на входящей учительнице. «Посмотрим»... Хорошо тогда, что хотя бы у Ромы хорошее зрение, пусть Антон еще и сам не разобрался, на что надеется и что в этом будущем хочет увидеть. Но они разберутся.