Выстраивая доверия

Догадался ли Пьюр о втором поле Зверя? Милк не уверен. Он достаточно хорошо умеет скрывать свой запах; умеет манипулировать, чтобы даже те, что кто-то поучуствовал, не смогли провести связь между Мастером Обмана и омегой в здании. Даже если они с собеседником один на один. Шэдоу не ведёт себя, как омега. Может запах его и выдаёт, но вот поведение… Он грубый, агрессивный, властный и жаждет контроля. В общем и целом, абсолютно всё в нём кричит: я альфа, и вам лучше ко мне не соваться. Только его тело считало иначе. Талия чуть тоньше, бедра чуть шире — всё, что говорит об омеге в нем есть, и если показать кому-то только фотографию, то станет абсолютно понятно, что за сущность перед ними. Раздражает ли его это? Нет. Абсолютно. Наоборот, скорее повод гордиться. Возможность создать новую жизнь завораживала ещё Источника, который своим поведением как раз-таки и был стопроцентным омегой. Мягкий, добрый, отзывчивый, а главное — ненавидящий контролировать и нуждающийся в крепких руках рядом. Как тот, кто может менять своё тело лишь по щелчку пальца, Милк перепробовал все комбинации первого и второго пола, но по итогу все равно вернулся в старый образ. Он роднее что ли, даже несмотря на все недостатки. Минусы есть у всех полов, но к минусам омеги он уже по крайней мере привык. Они не казались ныне такими страшными и непонятными — Зверь мог с ними совладать. Альфа, по его мнению, менее интересная роль. Бессмысленные и неинтересные территориальные споры, драка за партнёров, гон, который заставляет сходить с ума. Зверь, даже будучи омегой, спокойно даёт отпор, а в совсем плохих случаях никто не запрещает ему улететь тёмной птицей или уползти чёрной гадюкой обратно в леденящие стены шпиля. Но сейчас, когда обитель лжи лежит в руинах, бежать больше некуда. Так что это был лишь вопрос времени, когда ванильному правителю станет известно о том, кем является его дорогой гость. И, кажется, это время наступило. По крайней мере, его тело так считает, хотя сам Шэдоу был этому не рад. Зверь не думает, что два месяца знакомства делают из них друзей. Выдавать подробности, которые в лёгкую могут подставить Милка — опасно. Пока все думают, что он альфа, феромоны агрессии, выпускаемые альфами в целях защиты территории, на него не действуют. Если же информация убежит в руки тех, кому шут не мил, Шэдоу не уверен, как будет реагировать на запах, что направлен против его истинной сущности. Шут скрутился на одеяле, обнимая руками живот. Не столько от дискомфорта, который потихоньку нарастал внизу, сколько от ощущения беспомощности и страха. Как бы не хотелось признавать, во время течки ему всегда жутко. Будто бы весь мир настроен против него и враги лишь ждут удобного момента, чтобы напасть. Нет, в целом-то доля правды в этом есть. Скорее даже доля была стопроцентной. Просто в обычном состоянии это совсем не колыхало Зверя. Хотят напасть — пусть нападают! Только Мастер Обмана не гарантирует, что они ещё хоть раз увидят свет солнца. Если честно, то смерть для них станет подарком, который Шэдоу не будет готов им подарить просто так. Но кто может судить такого очаровательного шута, который всего лишь заскучал от тысячелетней клетки? Только омега в нём так не думает. Она боится. Боится громких звуков и неоднозначных взглядов. Боится бойни и повышенного голоса. И объяснить себе такое поведение не выходит. Головой-то Зверь и понимает, что никакой опасности нет, но только вот трясти меньше от этого не начинает. Шэдоу лежит с закрытыми глазами и открытым ртом, шумно вдыхая и выдыхая воздух. Тут жарко. Его тело горит, а внизу мокро и ткань неприятно липнет к бёдрам. Хочется содрать и лёгкую ночную рубаху с себя, но тогда он станет ещё больше напоказ всему, что хочет его разодрать. Несмотря на то, что шторы плотно задернуты, свет все ещё умудряется наполнять комнату. Тонкий ванильный запах не помогает совсем, и Милк готов начать рыдать от одиночества. О луна, как же ему не хватает партнёра сейчас. И это раздражает. Раздражает, что Шэдоу не может справиться со своим положением самостоятельно. Его собственный запах уже начинает формироваться и наполнять пространство, перебивая всё остальное и выдавая местоположение омеги с потрохами. Это совсем Зверю не по душе. Он в отчаянии мнёт одеяло возле себя, обнимая его и зарываясь носом в белоснежную ткань, лишь бы забыться. Аромат стирального порошка хотя бы позволяет не думать, что кроме черничного запаха самого Милка, здесь больше никто не пахнет. Всё — тлен. Он везде чужой в этом мире. Все его мысли крутятся лишь вокруг того, что он не в безопасности. Зверь словно оленёнок перед ружьём охотника. Овечка, отбившаяся от стаи перед волком. Страшно. Шэдоу настолько погружён в мысли и переживания, что лёгкое касания чужих пальцев заставляет его вскочить с кровати, всё ещё сжимая в руках одеяло, как единственную и самую крепкую защиту. Зверю приходится пару раз проморгаться, чтобы наконец прийти в реальность и заметить ошарашенного Пьюра, сидящего на краю кровати. Несколько секунд они лишь прожигают друг друга взглядом, пока наконец Ванилла не решает прервать тишину: — Шэдоу Милк, всё в порядке? Зверь лишь сглатывает не отвечая. Древний встаёт и обходит кровать, подходя к шуту. Последний молча сверлит взглядом светлую фигуру. Пьюр заглядывает в его глаза, полные страха, взволнованно и непонимающе. Когда Ванилла пытается протянуть руку ко лбу Милка, чтобы понять, не заболел ли Зверь, тот делает шаг назад, что вызывает ещё большее замешательство у целителя. — Шэдоу Милк? — тихий вопрос остаётся висеть в воздухе, пока Зверь жмёт одеяло сильнее, сверкая недоверчивыми голубыми глазами. Почему-то он боится. Даже себе объяснить не может, что такого пугающего в Пьюре. Казалось бы, перед ним стоит самое доброе печенье в мире, которое и мухи не обидит. Тем не менее в голове волей-неволей проскакивает образ Безправдивого Отшельника, который грубо и не задумываясь сжимает в руках тонкую шею, ломая позвонок, и оставляет поломанного омегу корчиться от боли. Было ли уже такое? Нет. Отшельник хоть и был грубым, но все ещё был Ваниллой со всеми своими ванильными принципами. Тем не менее у страха глаза велики и рационально мыслить он запрещает. Древний наклоняет голову на бок: — Что-то случилось? Зверь молчит. Только прожигает Пьюра, не в силах отвести взгляд, будто бы если шут закроет глаза, то ему тут же вонзят нож в ребро. — Шэдоу Милк, — голос у Древнего нежный и мягкий. Добрый. Оберегающий. Тем не менее для Милка он звучит, как самые острые лезвия. Словно цепи, сжимающие горло, — прошу, поговори со мной. Зверь зарывается носом в одеяло сильнее, глубоко вдыхая и выдыхая уже знакомый запах порошка, который, правда, совсем не успокаивает. Глаза не сводит. Всё ещё сверкает ими на Пьюра, который упорно остаётся вне ответов. За то время, что Милк обитал в ванильном королевстве, он вёл себя по разному. С одной стороны, гость кидался книгами и всем, что под руку попадётся, когда вздумается, кусался, спорил, устраивал хаос, с другой же — искренне веселился, с удовольствием играл в настольные игры и изучал книги библиотеки, ну и конечно, с радостью задирал её владельца. Он понемногу привыкал к месту и это, безусловно, радовало Древнего. Именно поэтому сейчас Ванилла в полной растерянности. Сначала Зверь не пришёл срывать сон правителя в четыре утра, как делал это до этого, после не появился на кухне, где обычно насмехался над попытками Древнего приготовить хоть что-то, и даже кабинет ванильного правителя остался не посещённым. Сначала казалось, что шут просто решил поспать дольше обычного, но когда он не явился и к обеду, Пьюр почуял что-то неладное. Собственно это чутье и привело его сюда — спальню, наполненную запахом переспелой голубики, который целитель старательно игнорирует. — Я что-то сделал не так? — Ванилла делает ещё шаг на встречу, а Шэдоу, в попытке отступить, утыкается спиной в стену. Только сейчас Пьюр осознаёт, что Зверь не левитирует, как обычно. То ли от страха забыл, то ли что ещё. Ванилла делает ещё один шаг и укладывает руку на чужое плечо, которое тут же вздрагивает. — Прошу, не молчи, — тон до противного добрый и такой приторно сладкий, что аж зубы сводит. Милк чувствует, как через простыни понемногу просачивается более крепкий ванильный запах. Хочется его вдыхать сильней и сильней. Чтобы им полностью пропахнуть. Спрятаться в нём. Слиться. И самому пахнуть ванилью. Место метки на загривке покрылось мурашками. Хочется, чтобы его укусили. Шэдоу отодвигает слегка одеяло от носа и аромат тут же заполняет лёгкие. Милк дышит глубоко, пытаясь вобрать в себя как можно больше. Тут же страх исчезает. Перед ним и правда Пьюр. Без страшных планов и жутких намерений. Просто Пьюр, который все ещё ждёт Зверев ответ. Только он всё ещё не отвечает. Просто кидается в объятия без предупреждений, зарываясь носом куда-то в шею. Одеяло падает на пол, оставаясь лежать там смятой кучей. Древний тоже практически повторяет его судьбу, но успевает выставить ногу назад, ловя равновесие. Шэдоу дышит тяжело. Его грудь часто поднимается, в попытках прочувствовать аромат как можно лучше. Но ничего не выходит. Проклятая ткань воротника мешает, и Милку приходится её стягивать, не советуясь с её носящим. Только сейчас, когда шут полностью облепляет Ваниллу, последний замечает насколько крупно Зверь дрожит. Запах перезрелых, почти бродящих, ягод ударяет в нос и Пьюр делает глубокий вдох. Правда не чувствует ничего особенного. — Выпусти их, — командует Зверь куда-то в мягкую шею. О звёзды, какая же она пахучая. Интересно, это заслуга повышенного обоняния в силу течки или Древний всегда так невероятно пах, а Зверь, занятый играми с Соулджэмом, упорно не замечал такую красоту буквально под носом. — Шэдоу Милк, я не понимаю о чём ты- — Феромоны. Выпусти феромоны. Сейчас же, — скулит шут, прижимаясь ещё сильнее, будто пытаясь раствориться в целителе, который лишь глупо смотрит на свою половину через посох, дивуясь ярким повадкам. Когда же Зверь начинает тереться носом о чужую кожу, то Пьюр словно выходит из транса и приобнимает хрупкую фигуру свободной рукой, мягко поглаживая по спине. — У тебя течка? — интересуется мягко Древний, что правда действует слегка на нервы. Его просили лишь сделать простое действие, а не играть в детективов, выпытывая все подробности. — Тебя волновать не должно, — шипит Милк сквозь зубы, сжимая ткань чужой рясы на спине от нетерпения, — просто выпусти. — Шэдоу Милк, я не уверен, что тебе поможет запах другой омеги, — шут слегка отстранился, заглядывая в смуглое лицо удивлённо. За всеми эмоциями и гормонами, ударившими в голову, шут совсем не включил возможность того, что его вторая половина может оказаться такого же пола как и он. Это было… неожиданно. Но и до смешного очевидно. Пьюр настолько был идентичен Источнику, что скорее удивительно, как до Шэдоу раньше не дошла эта простая истина. Зверь тихо ругается про себя, отпускает Ваниллу и заваливается назад на кровать, сворачиваясь клубком. Жарко. Липко. Страшно. Хочется забиться в угол и забыться. Чтобы это проклятое одиночество больше не терзало его. Оно — самый верный Звериный спутник, которое ни на минуту его не отпускало уже много лет и от которого Шедоу уже давно пытался отделаться. Отлепить от себя. Матрац прогибается рядом от чужого веса и рука невесомо ложится на Звериный бок, заставляя Милка вздрогнуть. Голубые глаза недовольно открываются и смотрят на Пьюра вопросительно, мол, что ему вообще нужно и по какой причине он решает здесь остаться. Выражение лица напротив совсем не внушает чего-то хорошего. По крайней мере для Зверя. — Ты не строишь гнездо? — Древний слегка склоняет голову набок. Насколько Ванилле было известно, все омеги инстинктивно обустраивают своё место в этот период. Да и сам Пьюр таким занимался. Это помогало чувствовать себя защищённым. Словно за стеной, через которую никто не проберётся, даже если это было обычное одеяло. — Я выгляжу как тот, кто занимается подобным? — бурчит куда-то под нос Зверь, но Древний все равно разбирает слова достаточно четко. Его слух намного острее слуха других печений. Не имея возможности видеть полноценно, мозг пытается собрать информацию по максимуму из других источников. — Все омеги занимаются таким во время течки, в этом нет ничего постыдного, — пожимает плечами Ванилла. — Я не стыжусь, — отрезает Милк поворачивая голову обратно и прикрывает глаза. Лёгкие касания пальцев перестает раздражать, а, на удивление, становятся приятными. Шэдоу начинает дышать тяжелее, — мне оно не помогает. Движения пальцев останавливаются, а сам Древний выглядит растерянно. Ни одного подобного случая он за свою жизнь не встречал. Да, были те, которые делали лишь подобие спального места и им вполне хватало, но чтобы совсем никакого… Странно это. Пьюр слегка хмурит брови и продолжает поглаживания: — Совсем? — Милк снова недовольно смотрит на Древнего, мол интересуясь, насколько тот тупой. Целитель хоть и не видит, но зато отлично чувствует, — Прости. Я никогда не сталкивался с подобным, поэтому хочу собрать больше симптомов. — На что ты намекаешь? — звучит достаточно грозно чтобы напугать кого-то незнакомого, только вот сидящий рядом совсем не незнакомец, а тот, кто Зверя узнал лучше всех, когда их души воедино слились. И, откровенно говоря, Мастеру Обмана это не слишком симпатизирует. — Ни на что. Пока не на что ещё намекать, — сознаётся Пьюр, мотая слабо головой. Милку врать он точно не собирается. Особенно, когда они только начали строить доверительные отношения, — Но у тебя могут быть проблемы с сущностью. — Моё здоровье тебя не касается. Ванилла тяжело вздыхает. Не от того, что его душа родственная напрягает, но от того, что неясно, что с ним происходит. Пьюр хочет помочь Милку выбраться из замкнутого круга, где нет и лучика надежды. Только вот как быть, если сам он на встречу идти отказывается? — Могу ли я тебя попросить кое о чём? — Шэдоу вопросительно переводит взгляд и Древний, получив немое разрешение говорить дальше, продолжает, — Не мог бы ты показать, как ты строишь гнездо? — Нет. Тишина. Зверь тут же отворачивается назад, но от руки тёплой не отшатывается, и также под поглаживаниями лежит. Для Пьюра это знак хороший. Шут от него не убегает, он всё ещё хочет оставаться рядом. — Пташка, я не хочу тебя высмеять, — продолжает тепло целитель, пока Милк пытается зарыться в подушку, — всего лишь хочу понять, что мешает тебе. — Мне ничего не мешает, — усталый рык в подушку демонстрирует, насколько Зверю это нужно и как он горит этой идеей. Он и без этого знает, что ничего не выйдет. Так в чём смысл стараться? — Шэдоу Милк, прошу, — произносит Пьюр жалостливо настолько, что аж плакать хочется, — позволь помочь себе. — Мне не нужна помощь! — выкрикивает Зверь, приподнимаясь на локтях, заставляя Древнего отдёрнуть руку, словно от кипящего чайника, пока сам шут заваливается обратно, — особенно от тебя. Последнее дополнение звучит особенно тихо и жалко, что Шедоу сквозь пол провалиться хочется. Исчезнуть из этой клятой комнаты. Чтобы никто его таким не видел. Чтобы Пьюр его таким не видел. — Принимать помощь это не стыдно, — сидящий рядом начинает старую шарманку, которую шут слышал уже раз десять от него, — Всем нам иногда нужен совет. Невозможно уметь всё делать одинаково хорошо, именно поэтому мы и можем учиться чему-то новому у других. Милк ничего не говорит. Лишь молчит, сминая подушку в руках сильнее. С одной стороны, Пьюр говорит подобные слова бывшему Источнику Знаний, у которого в голове были все ученья на Хлебоземье, а с другой — почему же тогда у Шедоу такие проблемы с чем-то таким простым? Это не укладывается в голове — до того это комично, но такова реальность. — Ну так что, пташка, — Ванилла неожиданно говорит где-то над ухом, заставляя табун мурашек пробежаться по спине, — сможешь это сделать для меня? — Я не вижу в этом смысла, — шикает Зверь, не поворачивая голову. Глаза жмурятся сильнее. — Прошу, — Древний снова отдаляется, и снова с надеждой говорит такой, что аж тошнит. Давно никто с такой искренностью невинной на Милка не смотрел. От того и раздражает. Разве не может Пьюр просто разочароваться в нем, как все остальные? — Ещё раз повторить? — эмоции в Звере бурлят. Всё-таки страх заставляет выкручивать всё на максимум. Хотя, как бы не хотелось этого признавать, с Древним в одной комнате не так жутко, что ли. Он будто сможет Зверя спиной своей хоть и не широкой, но защитить. Словно верный рыцарь. Почему-то становится невероятно жаль, что Ванилла не альфа. — Я понимаю, но всё же, — целитель руку больше не возвращает, а терпеливо ждёт ответа, причем положительного. Зверю здесь выбора не давали и с самого начала давать не собирались, — позволь мне взглянуть. Шэдоу вдыхает и выдыхает пару раз, перед тем, как от подушки отстраниться и отрезать: — Неси свои тряпки. Пьюр тут же встаёт и Милк клянётся, что чувствует присутствие воодушевлённой улыбки на смуглом лице, даже на него не глядя. Босое хлопанье ног об паркет и еле слышный стук посоха понемногу отдаляются, пока полностью не растворяются в коридоре. Так же как и Милк растворяется в мыслях. Какой вообще толк от этого? Почему Пьюру настолько не плевать на чувства и переживания Зверя? Зачем пытается выставить себя героем перед ним или кем-нибудь ещё? Он и так великий спаситель Хлебоземья, так для чего ему подставлять свою репутацию, связываясь с кем-то таким, как Зверь Обмана? Это просто не поддаётся логике. Здравому смыслу. Впервые Милк может сказать, что кого-то не понимает. Раньше лишь не принимал, но точно понимал логику действий собеседника. Но Ванилла…. О нет, Ванилла это что-то странное, а оттого и страшное, что непредсказуемое. Милк над ним издевался, держал, словно хомяка в банке, пытал его друзей, да и в целом приличным печеньем его не назвать. Так почему же эта светлая макушка тянется к нему так слепо, словно подсолнух головой к солнечным лучикам? Это раздражает. Раздражает, потому что Шэдоу всё равно страшно. Он боится подвоха. Боится, что его выставят в конечном счёте дураком. Обведут вокруг пальца. Но все равно доверять хочется. Хочется почувствовать себя нужным. Окунуться в теплые объятия с запахом стручков ванили, вслушиваться в сладкий голос, наслаждаться присутствием кого-то. Когда в комнате снова раздаётся тихий стук посоха, Шэдоу поворачивает голову в сторону двери. В проходе стоит знакомая светлая фигура, возле которой левитирует стопка разных одеял. — Я всё ещё не вижу в этом смысла, — отрезает Зверь, садясь на кровати, пока Ванилла укладывает свою ношу на постель рядом. — Знаю, — отвечает Пьюр, присаживаясь возле Милка, — но прошу тебя довериться мне. Милк выдыхает устало. Это всё ещё пугает. Доверять хоть кому-то. Будто бы Зверь свое брюхо голое подставляет под пасть волчью, которая в любой момент зубами в хрупкое тесто может впиться. Но Древний не пытается разодрать свою непутёвую половину на части, а лишь внимательно своим посохом смотрит на действия шута. Последний же наконец приступает к работе. Мысли формируются не сразу. Они путаются и спотыкаются о густой лес страхов и переживаний. Первый и последний раз гнездованием занимался ещё Источник. Нет, конечно, в голове эти знание ещё были, просто не на самой поверхности. Они покрылись пылью и грязью, собственно, как и мечта ещё юного печенья о семье. Все надежды утонули в океане горького одиночества и солёных слёз. Надежда растаяла, как сахарная бумага в стакане, а вся вера угасла, как свечи на торте. С каждым движением в голове всплывают всё новые и новые детали давно позабытых бессонных ночей, когда Источник безуспешно пытался окунуться в царство сновидений, запутываясь в одеялах и простынях на холодной постели. Да и для Шэдоу Милка ситуация не отличалась. Приспешники знали о его сущности. Смысла об этом врать не было. Но как бы две беты не пытались облегчить его мучения, ничего не помогало. Шут лишь предпочитал лежать в одиночестве, в ожидании, когда его тело и разум вернутся в обычное состояние, и он сможет продолжать свои безумства. Тем не менее, ни карамельного голоса, который пытается развеселить мастера шутками и враньём, ни юношеских сладких речей, которые хоть как-то пытались поднять настроение новыми слухами — возле него только ванильный аромат и добрая улыбка, тёплые руки и внимательный взгляд, который следит за каждым его движением. Сам же объект наблюдения в свою очередь с аккуратностью раскладывает одеяла слой за слоем, пока они не превращаются в идеальный круг, расположенный ровно в центре кровати. Ещё пару подушек ложатся по краям, формируя бортик, а после их накрывают одеяла, завершая постройку. Его творение выглядит так, словно сошло с описания из книги по биологии или же из какого-либо пособия. Так что оно должно работать, верно? Только вот на практике ничего не работает. Сердце только сильнее колотится, а Шэдоу бегает глазами по своему сооружению, в попытках понять, что же не так. Нет, правды ради, стоить дополнить, что в гнезде по-хорошему должны и вещи альфы присутствовать, который над омегой покровительствует, чтоб полностью готовым быть, но даже так оно должно выполнять свои прямые функции, обеспечивая тому, кто его делает, чувство комфорта и защищённости. Тем не менее оно этого не делает, что заставляет омегу лишь озадаченно в нём сидеть. Колючая тишина, словно жжёная карамель, тянется между ними, оставляя неловкое послевкусие. — Я же говорил, что в этом нет смысла, — произносит неловко Шэдоу, ломая отвратительное стекло молчания, и касается подушки на краю, чтобы убрать её прочь и разломать нерабочий мусор. Только сделать этого не дают. Смуглая рука аккуратно ложится поверх, мол зовя оставить всё на месте. Зверь останавливается и поднимает вопросительный взгляд. — Тебя ведьмы учили его строить? — голос мягкий и слегка тревожный. Боится спугнуть Милка, словно он бабочка, которая улетит от малейшего дуновения ветерка. Шэдоу же сжимает ткань под руками до белых костяшек, а глаза его сужаются до узких щёлок. Он весь напрягается и Ванилла понимает, что зашёл этим вопросом не на ту территорию. Пьюр уже открывает рот, чтобы начать извиняться, хотя и прекрасно понимал, какая будет реакция от другой стороны, как его перебивает колкий болезненный смех. — Ведьмы? — громкий голос режет воздух, словно острый нож, заставляя Ваниллу вздрогнуть, — О нет-нет-нет! Не смеши меня! Они не учили меня ничему! Они кинули меня на произвол судьбы! Оставили с ничем! Злость кипит. Милк готов накинуться на всё, что угодно. Только Пьюр начинает костяшку нежно поглаживать, и вся злость будто бы сразу улетает, меняясь на усталость и печаль. — Тем не менее тебе известно, — говорит целитель полушёпотом, словно поёт колыбельную для дитя. Шэдоу тает, но сознаться в этом стыднее самых постыдных провалов на сцене, — как строить гнездо. — Это инстинкт. Все умеют, — Зверь резко дёргает плечами, словно пытаясь сбросить с себя воспоминания, которые окутывали тоской. — И тебе оно нисколько не помогает? — мягко уточняет Древний без каких-либо намерений оскорбить. — Нет. — Отрезает сидящий в гнезде, будто бы пытаясь отгородиться. Только правда в том, что последнее, чего бы ему сейчас хотелось — так это чтобы Пьюр ушел. — Ни на йоту? — светлая голова наклоняется вопросительно, что заставляет шута закатить глаза. — Я уже сказал, — усталый и раздражённый вздох срывается с губ, — к чему продолжать этот бред? — Извини. Только хочу разобраться. — Просто я — дефектный, — холодные губы поджимаются в тонкую полоску, а Зверь пожимает плечами, — вот и всё. — Ты не дефектный, Шэдоу Милк… — Пьюр укладывает руку на голубую щеку. Ладонь приятная и бархатистая. Не такая, как кожа у Зверя. Тонкая и хрупкая. Болезненная. — Тогда в чём причина того, что все инстинкты у меня работают неверно? — шут льнёт к тёплой руке, прижимаясь к ней сильнее, будто бы пытаясь впитать жизнь в себя. Принять ту доброту, которую целитель излучает. — Ты можешь описать мне, что ты чувствуешь, сидя внутри? — большой палец начинает нежно поглаживать ледяную кожу, заставляя Милка про себя промурчать. — Ничего. — Прошу, пташка, — Ванилла сглатывает, строя брови домиком в сочувственном выражении, — ты можешь описать всё, что ты чувствуешь сейчас. — Я же уже сказал- Ванилла убирает руку со щеки, укладывает свой посох на кровать, и нежно берёт в свои светлые ладони другую пару, заглядывая по-доброму в глаза. Зверю известно, что они почти ничего не видят, но всё равно их взгляд настолько прожигает, что невольно кажется, что Пьюру уже про Шедоу все известно. И даже то, что самому Милку не видано. — Давай тогда сделаем это вместе, — на лице растекается улыбка, что заставляет Зверя сглотнуть волнительно. Древний прикрывает белые ресницы, мол зазывая повторить за ним. И Милку хочется, искренне. Только закрыть глаза, означает потерять контроль над ситуацией, где он и так немногое держит в узде. Полностью и безвозвратно. Погрузиться во мрак и позволить теням поглотить себя. Шэдоу боится. Боится не только чувствовать себя уязвимым, но и показать, что он и вправду уязвим. Показать себя настоящим. Живым. — Я чувствую твои руки, — произносит Ванилла, нежно поглаживая чужие костяшки. Зверь мечется, не зная что делать. Кусает губы и взглядом сверлит фигуру напротив. Но Древний выглядит настолько умиротворённо, что все сомнения по углам от него шарахаются и руки голубые отпускают. И шуту приходится принять — у Пьюра всё под контролем. Он знает, что делает и что делать дальше, и это, безусловно, подкупает. Заставляет расслабиться хоть на секунду. Рядом есть тот, кто в ответе за ситуацию. Шэдоу хочется поверить, что он не один здесь. Целитель не торопит, лишь тихо ждёт рядом, пока Милк сделает свой выбор. И он делает. Разноцветные ресницы осторожно прикрываются и Зверь отвечает: — Я чувствую твои руки. Получилось слишком тихозвучно. Словно вовсе никто и не говорил, а лишь эхо пьюровых слов разнеслось по комнате. Шэдоу сжимает ладони. — Что-то ещё? — голос всё такой же спокойный и ровный. Словно маяк надежды, среди этой темноты. Хочется слушать его вечно. Не хочется, чтобы Пьюр молчал. — Здесь душно, — воздух в комнате для Милка слишком горячий. От малейшего вздоха словно огнём жгло лёгкие. Замок будто горел, а Зверя закрыли здесь, чтобы он канул в лету вместе с любым упоминанием ванильного королевства. Пальцы всё так же водят по тыльной стороне ладони в успокаивающем жесте, пока Зверь не вздумает ответить дальше. — Страшно, — голос опасно надламывается. Милк сжимает ладони в своих руках и замолкает. Его дыхание учащается, а волосы у Шедоу встают дыбом. Глаза в них слезятся, но сам Зверь держится. Зверю сложно сказать, сколько прошло времени, прежде чем Пьюр снова заговорил, в попытке подтолкнуть Зверю к продолжению диалога: — Что же тебя напугало? Милк лишь молчит в ответ, поджимая губы. Его снова начинает тихо трясти, что, безусловно, напрягает Древнего. — Что-то угрожает тебе? Шедоу всё так же ничего не говорит. Лишь глаза сильнее жмурит, что второму омеге и не видно совсем. Но он чувствует. Чувствует, что что-то не так. — Гнездо не защитит тебя? — Нет, — наконец молчание Зверь прерывается хоть каким-то ответом и Ванилла этому рад невероятно. — Почему? — Оно открыто, — осторожно уточняет он, стараясь не дышать слишком громко, чтобы не спугнуть хрупкий контакт, — как оно может защитить? — А если сделать его выше, то оно сможет защитить тебя? Милк снова молчит. Никогда о такой простой истине он не задумывался, отчего становится до невероятного смешно. Но разве всё может быть настолько просто? Разве лежал ответ всё время так обыденно на поверхности? Зверь не верит. Отказывается верить. Это звучит так, будто бы Шедоу придурок полный, что не осмелился отойти от инструкций и правил. Источник боялся, но почему Мастер Обмана решил не нарушать старых установок? Возможно, из-за страха, что поиск чего-то нового превратит его в старое печенье с горящими к открытиям глазами? Даже если так, то шут свои страхи не признает. По крайней мере такие явные. Молчание затягивается и, чтобы ещё большим придурком не казаться, приходится из себя выдавать резкое, но от того и жалкое: — Не знаю. — Не попробуем — не узнаем, — Пьюр открывает глаза, будто бы игнорируя тон чужой реакции, и в успокаивающем жесте снова начинает гладит чужие костяшки. Милк также поднимает веки и смотрит в гетерохромную бездну. Он все ещё не уверен, хорошая ли это идея. Но запах ванили на него дурно влияет. Как и сам Пьюр Ванилла со своими тёплыми дружественными обещаниями. Он кажется до невозможности хорошим. Слишком хорошим, чтобы быть правдой. Чтобы быть Звериной правдой. — И что ты предлагаешь сделать? — недоверчиво спрашивает Милк. Ему всё ещё кажется происходящее абсурдом. Принять то, что он неправильный омега, легче, чем признать тот факт, что он всю жизнь ошибался и шёл на поводу заблуждений. — Переделать гнездо на то, в котором тебе будет комфортно, — произносит Древний так нежно, словно с кем-то дорогим для себя общается. Шедоу завис, но через время ощутил глубокую зависть и ревность. Хочется, чтобы Пьюр и дальше с ним так говорил и не замолкал, — С чего бы ты хотел начать? Печенье обмана открывает рот, чтобы что-то сказать, но резко застывает. Он не знает, что ответить. Его гнездо никогда не работало, и даже несмотря на то, что теперь он видит проблемы в нём более явно, он всё ещё не знает, что именно стоит переделать. Вдруг он только испортит всё? Настолько, что гнездо не то, что не будет помогать, но а только навредит ему? На хрупкое плечо ложится неожиданно тёплая рука, вырывая его из раздумий. Зверь вздрагивает, но касания не скидывает. — Как насчёт того, чтобы мы передвинули его к изголовью? — интересуется Древний, на что получает лёгкий кивок. Милк неуверенно снимает одеяла, разбирая гнездо до самого основания, и скидывает их на пол, полностью освобождая кровать. Теперь она становится его пустым холстом, где он может творить то, что его душе угодно. Хотя, если честно, его душе сейчас угодно забиться за чью-то спину, нежели пытаться сотворить чудо из простыней. Только вот уверенности, что делать дальше, совсем нет. Опять он в ступоре сидит посреди кровати и в молящей просьбе смотрит на Древнего. Глаза голубые такие большие и невинные, что Ванилла в них утонуть готов. Окунуться в лазурные воды чужого сознания. Но больше всего хочется вытащить Милка со дна одиночества. Чтобы тому больше не приходилось чувствовать себя так. Никто не заслуживает такой судьбы и целителю искренне жаль, что его второй половине пришлось пройти через весь этот кошмар. Пьюр решает слегка помочь Зверю, показав, что вообще делать нужно, поэтому на ощупь осторожно поднимает одно из одеял с пола и закидывает его через изголовье, полностью закрывая холодное и твердое дерево мягким пухом. Милк лишь заинтересованно наблюдает, как вторая омега вслепую расстилает следующее одеяло над первым и всё равно складывает его в нужных местах, уменьшая площадь, которое оно покрывает. Даже не видя собственных действий, Ванилла всё равно идеально точно знает где и что нужно расправить, а где — подогнуть. Вот так и должны работать инстинкты по мнению Шедоу. Про них ему рассказывали ведьмы и про них он писал пособия и книги. Про них же ему говорили и другие омеги и их же он не имел. Уложив одеяло так, как Пьюру казалось правильным, он тянется за вторым и Зверь уже готовится наблюдать, как целитель продолжит копошиться на кровати, только вот этого не происходит. Вместо это толстая ткань оказывается в когтистых руках. — Нилли, я не умею, ты же видел, — возражает сразу же Шэдоу, пытаясь отдать строительный материал назад. Только вот его никто не принимает. — Оно не должно быть идеальным. Оно должно быть твоим. — Пьюр Ванилла. — Попробуй прикрыть глаза. Твое чутье само тебе скажет, что делать. — Ты думаешь, я не пытался? — очередная ложь вырывается сама собой. Конечно он не пытался, но целителю ведь не обязательно об этом знать, верно? Если Ванилла его когда-то обманул, то и Милк может с чистой совестью врать дальше, верно? Одеяло сжимается в руках холодных и Древний это явно видит. — Прошу, пташка. Зверь снова вздрагивает. Он не верит в себя. Но верит Пьюру. Гетерохромные ресницы прикрывают глаза, но внутренний голос молчит. Он старательно игнорирует хозяина, будто бы насмехаясь над его беспомощностью. Не отвечает, как бы Милк не просил его сказать, что делать. Какая же до горечи знакомая ситуация. Шэдоу хмурится, представляет то, что уже настроил другой омега и пытается проанализировать, куда положить новый кирпичик своего убежища. И вроде бы мысли и приходят, но все они отметаются в сторону. Бред, бред, бред. И, неожиданно, словно гром среди ясного неба, в голове появляется мысль о том, что одеяло нужно уложить сбоку, завернув полукругом. Так собственно Шэдоу и делает. Свой взгляд после неуверенно на смуглое лицо переводит, на котором улыбка расцветает и Древний его одаривает слабым кивком. Зверю от этого становится спокойнее, и он легче принимает новую ткань. Теперь Ванилле и остаётся только что одеяла подавать, пока Милк бережно выкладывает стены, которые стали заметно выше. Укладывает и подушки в другом порядке, и даже смеет поправлять то, что настелил Древний. Это заставляет последнего улыбнуться и лишь заворожённо наблюдать за занятым омегой перед собой, который с особенной точностью выкладывает покрывало, формируя бортик. В конце и вовсе по бокам из одеял делает стены, зацепив их на спинку кровати. Когда Зверь садится возле гнезда и оценивающе осматривает свое творение, целитель понимает, что Шэдоу закончил. На полу все ещё осталось валяться пара подушек, но если они ему не нужны, то Ванилла не станет настаивать. Всё-таки все печенья разные и нравится соответственно всем разное. Голубые глаза перебегают взволнованно на Пьюра, якобы спрашивая, всё ли шут правильно сделал? Не допустил ли где ошибок и не напортачил ли со строительством? Может, где не там положил что-то? Если откровенно говорить, то инстинкты чуть ли не единственная тема, где Милк плавает. Он может часами рассуждать на темы философии, квантовой физики или литературе, но стоит разговору лишь шагнуть на территорию его собственных повадок и природы, как он сразу же умолкает. Как-то не довелось Милку себя исследовать, как Источнику. Времени не было, да и пользы от этого никакой. Он должен был служить остальным печеньям, а не пытаться обеспечить свой комфорт. Источник Знаний — инструмент в руках ведьм, а не личность. А Шэдоу Милк никогда исследованиями не интересовался. Так что и оказался в такой щекотливой ситуации, когда единственное, что он не знает, — это себя. Смуглая рука поглаживает копну волос синюю, словно лазурит. Глаза в ней умиротворенно прикрываются. — Что думаешь о нём? — спрашивает тихо Древний. Зверь лишь молчит, не понимая, что ответить. Пьюр ловит этот невербальный знак. Шэдоу всегда был больше про жесты и повадки, чем про слова и высказывания. Он может говорить все, что хочет, но вот его тело будет говорить о его настоящих чувствах. Сжатые ладони, бегающий взгляд, подкашивающиеся коленки, тремор — всё это может идти вперемешку с самым уверенным голосом в мире, и от этого жутко. — Думаю, ты должен попробовать залезть в него. Тогда станет понятней. Зверь тихо кивает, а после проползает вперёд, усаживаясь у изголовья и опершись о него же спиной. Если честно, сразу будто легче стало. Относительно высокие стены будто бы закрывают его от всего мирского. В целом от всего, что может нести хоть какую-то угрозу и вред. Ванилла умиляется и лишь улыбается реакции напротив. Кажется, его миссия здесь выполнена. У шута теперь есть место, в котором он может чувствовать безопасно, так зачем ему оставаться здесь дальше? Нет, Пьюр бы с радостью остался здесь, возле того, кто понимает и чувствует его лучше всего. Только вот он не уверен, что об этой идеи думает сам Зверь. Натура у него довольно самобытная. Гордый одиночка и холостяк! Он привык быть с самим собой, так что Пьюр просто не смеет приносить хоть ещё сколько-то стресса в состояние старшего. Он и так уже натерпелся. Ванилла осторожно привстаёт с кровати, как его руку тут же хватает когтистая рука, заключая смуглое запястье в мертвую хватку. Древний вопросительно поворачивает и видит шута, который прямо из своего гнезда тянулся к Пьюру. — Останься, — произносит командно Милк, смотря куда-то вниз. То ли на кровать, то ли на вторую руку — лишь бы не Ванилле в глаза. Туда глядеть стыдно. Его просьба слишком стыдная. Выставляет ведь наружу, что Зверь не одиночка. Что тоже хочет тепла, а не готов смириться с тем, чтобы идти по жизни без поддержки. И целитель отказать не в силах вовсе. Податливо садится на кровать, мол показывая, что не уходит никуда. Только вот его руку никто не отпускает. Настойчивым подёргиванием Древнего тянут в гнездо. Пьюр лишь умиляется такому поведению. Видимо гормоны и правда сделали свою работу, делая Зверя намного более тактильным, чем обычно. Но Ванилла все равно неуверенно смотрит на цепкую хватку. С одной стороны он бы и не против, но только вот с другой — насколько это истинное желание печенья напротив? Не начнет ли другая омега в гнезде рассматриваться, как чужак и захватчик? Его дёргают ещё раз, вырывая из сомнений. Голубые глаза сверлят в нем дыру, мол «чего застыл?». Древний своим посохом на эту картину смотрит и понимает, насколько печенье рядом с ним серьезно настроен. Он собирается что-то сказать, как его резко заключают в объятия и тянут на себя, не давая и шанса сопротивлению. Ванилла от неожиданности посох из рук выпускает, погружаясь в полную темноту, и полностью опирается на шута, который сразу же носом начинает тыкаться куда-то в шею, в попытках наполнить лёгкие чужим ароматом. В нос снова ударяет запах черники под ясной луной, который дурманит похлеще алкоголя и Пьюр уже не может отвертеться. Заваливается прямо-таки рядом и утягивает Милка за собой в лежачее положение. Последний времени не теряет и сразу укладывается на грудь, скрытую под рясой и снова к шее льнёт. Теперь их сердца разделяют лишь ткань и кожа, что позволяет им двоим слабо чувствовать чужой ритм. И настолько хорошо становится и спокойно, что целитель свой запах уже не задумываясь выпускает. Рефлекторно. Зверь практически мурчит от удовольствия и переполняющих чувств. Пьюр укладывает руки на чужую спину и пальцами вырисовывает замысловатые узоры да понимает, что защищать Милка хочется бесконечно. Чтобы никто больше не посмел ему навредить. Чтобы он себе сам не навредил. Милк слышит бормотания Древнего, но их смысл до ушей не долетает. Да и Зверя это не волнует. Усталость накатывает большой тёплой волной, с ног до головы, смывая страх полностью. Это чувство, будто они одно целое чего-то большего, успокаивает. Шэдоу больше не один. И пока Ванилла жив, он одним не будет никогда. Веки наливаются свинцом и захлопываются автоматически, словно по чьему-то приказу. Зверь лениво зевает, устраивается на чужом теплом теле поудобней, а после проваливается в глубокий и спокойный сон. Впервые за последние несколько сотен лет.