О шрамах и булавках

Они пытались пить чай. Ну то есть как – они его действительно пили, но просто раньше не это называлось “пить чай”. Раньше чай пили под разговоры, а то и с гостями, а когда была жива Люси… Мина гнала от себя прочь эти мысли, чтобы не делать и без того натянутый струной между ними воздух еще более звенящим. Они с Джонатаном молчали – потому что говорить было не о чем, все равно ни до чего нового не договоришься, а старое перемалывать вроде как уже и хватит. За тонкой, почти картонной стенкой – соседи, и их во все проблемы и треволнения посвящать тоже не хочется. В этой комнатке на первом этаже – по узкому прокуренному коридору до мутного окошка, выходящего на серый двор, и последняя дверь налево – они ютились уже несколько месяцев, с тех пор, как контора Джонатана окончательно обанкротилась. После смерти главного стряпчего дела сразу пошли нехорошо, но не сразу стало ясно, что настолько. А потом, в один какой-то странный вечер Джонатан пришел домой раньше обычного. И радовалась этому Мина меньше секунды – пока не увидела выражение его лица. Они думали, что отыскать новое место – дело пары недель, но никто во всем Лондоне, по всей видимости, риелтора не искал. Продали некоторые вещи, которые были не особенно нужны. Продали вещи, без которых можно было обойтись. Продали вещи, которые были нужны. Осталось только то, что совсем уж никак нельзя было продать – да и не купил бы никто. А потом продали дом. И вот теперь они сидели здесь и молча пили чай, и Мина чувствовала подступающие слезы, потому что ей хотелось, чтобы все это прекратилось, а оно все не прекращалось, не прекращалось, не прекращалось… А потом Джонатан поставил чашку на стол и сказал шепотом, чтобы не услышали соседи: – Я больше не могу. Хотя соседи, наверное, уже спали. Мина поняла, что он сказал правду. Это не была жалоба, это он ставил ее перед фактом. Она, правда, и так заметила. С каждым днем Джонатан становился все бледнее и бледнее, как если бы кто-то незримый каждый день высасывал его кровь – и именно каждый день, а не каждую ночь. Это происходило не дома, это происходило там, в очередной пыльной конторе, куда он пытался устроиться письмоводителем или счетоводом, куда он шел с утра, сжав зубы, а потом, вернувшись вечером, сидел и глядел в одну точку. В этих конторах ему еще и отказывали. Как будто мало им было того страдания, которое причиняла ему сама необходимость приходить туда. В том месте, где теперь зацепился Джонатан, например, клерки сквернословили как сапожники и бесконечно курили папиросы, так что над столами клубился дым. Этот факт Мина вытянула из Джонатана бесконечными уговорами, когда он впервые при ней зашелся кашлем и она чуть не вообразила страшное. И глаза от дыма у него стали слезиться и болеть. Но он терпел, терпел все это, потому что уж лучше было так, чем по собственной воле отказаться от места, где платили хоть какие-то гроши. А Мине все это время жутко хотелось хоть что-нибудь сделать, хоть чем-нибудь ему помочь. Но чем? Она уже продала те немногие платья и украшения, которые оставались у нее от той, иной жизни. Что еще она могла?.. Да, в той, иной жизни, она работала – но теперь ей было страшно заговорить об этом с Джонатаном. Не то чтобы она не могла представить, как он почувствует себя, если она получит место, а он – все еще нет. Напротив, могла, и весьма неплохо. Джонатан взвалил на себя неподъемный груз ответственности за благополучие их маленькой семьи, и теперь мог либо вынести его, либо под ним погибнуть, и третьего было не дано. А когда-то, в прошлой жизни, гибель грозила с совершенно другой стороны, и ужасы были не тихие глубоко внутри, а осязаемые, остро страшные, воплощенные в живых существах. Они не вспоминали вслух всю ту историю с нечистью. Не потому что вспоминать было страшно или тяжело – а потому что та поездка в Трансильванию, к графу Дракуле, была последней командировкой Джонатана перед тем, как все рухнуло. И вот это уже было и тяжело, и страшно. А вампиры… Она и кошмаров больше о них не видела. Будто включили в темной комнате свет, и темный пугающий силуэт превратился в неаккуратно брошенное на кресло пальто. – Не могу больше вообще никак, – повторил Джонатан. – Уходи оттуда, – сказала Мина, тоже отставляя свою чашку. Джонатан что-то хотел сказать, даже сделал рукой неопределенный, но скорее отрицательный жест. А потом вздохнул с каким-то таким бессилием, после которого ничего уже не могло последовать. И промолчал. – Ты устал. Он не стал спорить. – Ложись спать? Джонатан неопределенно дернул плечом – идею одобрил, но даже попытаться встать сейчас из-за стола не мог и не хотел. Тогда встала Мина, обошла стол и обвила его шею руками. – Мы что-нибудь обязательно придумаем. – Ты сама-то в это веришь? – Я верю в тебя. – А я вот в себя не верю… – А мне ты веришь? Джонатан слабо попытался вывернуться и заглянуть ей в лицо, но сдался на полпути, хотя она и не препятствовала. Потом он как-то мотнул головой, как будто решившись на что-то, и сказал тихо и ровно: – Мина. Могу я тебя попросить?.. Ее “да” не требовалось, конечно. Но прозвучало мгновенно, еще когда он произнес “могу”. – Реши что-нибудь за меня. Хотя бы сейчас. Просто скажи мне, что делать, и я сделаю. Я совсем уже не могу ничего решить, даже вот теперь… Мина сильнее прижала его к себе – это было и вместо нового “да”, и потому, что ее захлестнуло вдруг с головой дикое, почти сокрушительное чувство нежности, которое давно затерялось где-то за печалью и тревогами, а теперь вдруг опять отчего-то пробудилось. А ведь раньше она испытывала его почти каждый раз, как видела Джонатана… Они весь этот месяц друг к другу не прикасались, даже рука к руке. Было не до этого, было так тяжело, что и на разговоры-то сил едва доставало. – Можно? Мина потянулась заправить ему за ухо выбившуюся прядь – не то чтобы это было действительно нужно, но так она могла хотя бы еще раз дотронуться до него, прежде чем каждый из них опять погрузится в собственную тоску. Джонатан все-таки обернулся, и на его губах появился легкий призрак улыбки – зыбкий, непонятный кому-то чужому, но настоящий. И Мина боялась верить, что это ее заслуга. – Я же говорю – все можно. Не спрашивай. Почему-то Мине подумалось, что есть в этом что-то неправильное. То ли она не понимает до конца, что от нее требуется, то ли просто… То ли просто лучше всего сейчас воспользоваться своим положением всего единожды и отдать одно-единственное указание: ложись спать. Но Джонатан внезапно снова заговорил, еще тише, чем раньше. – Мина… Я тут подумал… Помнишь, тогда, в Трансильвании, если ты читала мои записи… Или ты их не читала? Записи Джонатана о тех ужасах, что ему пришлось пережить у графа Дракулы, Мина и вправду не читала. Почему-то она решила тогда, что в этом доверие – не читать его дневник. Она хотела показать, что не хочет знать все, что он всегда может сохранить от нее тайну, и она на нее не покусится… Наверное, зря она тогда так это восприняла. – Не читала, – верно трактовал Джонатан ее молчание. А еще она заметила вдруг, что его бледность немного рассеялась – то ли от горячего чая, то ли оттого, что они наконец-то говорили, хоть и не о том. О главной проблеме можно было не говорить ни слова, она все равно витала в воздухе и оттягивала вниз сердце. – Тогда я тебе расскажу. Дракула сказал мне, что ночевать я могу только в той комнате, которую он мне отвел, а по всему остальному замку лучше по ночам не ходить. И не спать нигде, это он особенно подчеркнул. Но я как-то не воспринял это всерьез… Мина затаила дыхание. Она снова присела на краешек стула и не сводила с Джонатана глаз. Да, конечно, теперь уже было нечего бояться, но в сердце у нее постепенно зарождалась смутная тревога. – Я пошел бродить по комнатам, и в какой-то из них неосторожно заснул. Я очень уставал, потому что граф почти каждый день приходил со мной побеседовать, и мы разговаривали до поздней ночи… В общем, я лег спать не там, где граф мне указал. А когда проснулся… Когда я проснулся, рядом со мной сидели вампирши. Помнишь, у этого Дракулы были… не знаю, как назвать… подруги? Джонатан облизнул губы и помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Мина не перебивала, конечно. – Это были три женщины… то есть не женщины, разумеется, чудовища, но они были очень похожи на женщин… в каких-то пеньюарах… – он сделал рукой неопределенный жест и уткнул взгляд в чашку с недопитым чаем. – И они говорили обо мне. А я только проснулся и еще плохо понимал, что происходит… И… Мина. Он с усилием поднял голову и посмотрел ей в лицо. – Теперь я знаю, что они хотели меня убить, выпить мою кровь, и если бы Дракула тогда им не помешал, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Но Мина… я сейчас вспоминаю, как лежал там и ничего не мог сделать… – Тебя до сих пор мучают кошмары? Мина еще острее почувствовала ту странную нежность, которая в ней только что пробудилась и все нарастала вместе с сочувствием, которое вызывали его слова. Неужели даже теперь, когда у них столько других неприятностей, те ужасы преследуют его… – Нет! – воскликнул Джонатан и опять усилием воли заставил себя не опускать взгляд. – Ты не поняла, Мина. Это не кошмар, это… Я хотел бы, чтобы это повторилось. Теперь Мина окончательно уверилась в мысли, что не улавливает основной смысл его слов. Может быть, он имел в виду, что это просто было не так страшно, как теперешняя их жизнь? – Я понимаю, что даже это было легче пережить, чем то, что ты чувствуешь сейчас, но… – Нет, Мина. Я, наверное, плохо объясняю… И ты не подумай, пожалуйста, что я вспоминаю об этих женщинах… Я вспоминаю только положение, в котором тогда находился, а ты для меня всегда… И вот тогда Мина вникла в то, что он все это время пытался до нее донести. Джонатан понял это, конечно, – по ее опустившимся вдруг ресницам и по тому, что она принялась наматывать на палец прядь волос. – Если бы ты мне помогла, может быть, я почувствовал бы себя лучше. “Это неправильно и противоестественно,” – говорил внутри нее противный голосок. “Это неважно, если я смогу заставить его почувствовать себя хоть немного лучше”, – отвечал другой голос. И она не знала, какой из этих голосов на самом деле принадлежит ей. – Что я должна делать? Джонатан молча посмотрел на нее, как если бы она уже что-то сделала, причем совершенно неправильно. – Может быть, ты сама решишь?.. Я не могу больше, я устал, Мина. Понимаешь? Если бы ты сама… было бы чудесно. Хотя бы один раз. Мина сжала губы и твердо кивнула. Она попытается. С чего начинать, правда, она не то что не знала – даже предположить не могла. Она поднялась со стула и подошла к Джонатану, она даже положила руки ему на плечи, но все это так напоминало все, что уже было только что, и так не было похоже на то, о чем он ее просил… Джонатан смотрел на нее снизу вверх с благодарностью. Не с насмешкой – “ну-ка посмотрим, что ты будешь делать, дорогая” – не с опасением, что она обязательно все испортит. С благодарностью и – сердце у Мины сжалось почти до боли – доверием. – Встанешь? Он послушался мгновенно, ничего не спрашивая. И Мина на секунду прижалась лбом к его плечу, а потом – и губами к губам. Больше всего она боялась, что он так и будет стоять неподвижно, и она не поймет даже, что он думает и чувствует. Но когда она почувствовала его ладони у себя на талии, сердце успокоилось. Оно все равно, конечно, билось быстро-быстро, но не так тревожно, как только что. Все было как всегда. Мина мысленно сказала себе, так уверенно, как только могла, что не происходит ровно ничего нового или необычного. Просто сегодня Джонатан устал. Она постаралась вспомнить, что делал он, когда все было наоборот, когда на его месте была она, а он… Она тогда, конечно, совсем не так держалась, как он сейчас. Не смотрела с таким спокойствием, и не потому, что не верила, а просто все равно было страшно. Даже когда уже не впервые. И как, наверное, Джонатану было тяжело с ней!.. Почему-то раньше Мина никогда даже не задумывалась об этом, поняла только теперь. И сочувствие, перемешанное с нежностью, захлестнуло ее совсем уж с головой, так что даже трудно стало дышать. И она не стала делать ничего – просто обвила Джонатана обеими руками и крепко прижала к себе. Отпускать не хотелось. Какое терпение, наверное, требовалось от него раньше, когда она вела себя глупо и мешала вместо того, чтобы помогать, хотя цель у них была одна и та же... А она об этом терпении не думала и ничего не замечала. А когда она вспотевшими и дрожащими пальцами, стараясь, чтобы они соскальзывали не все время, а хотя бы только иногда, принялась расстегивать пуговицы – его пуговицы, не свои – она поняла, что Джонатан не только бесконечно терпеливый, а еще и очень смелый. Она знала это и раньше, конечно, но одно дело – не испугаться чудовищ, крадущихся во мраке, и совсем другое дело – не бояться вот так стоять перед ней и позволять ей все. Если бы ее спросили, она не задумываясь ответила бы, что второе страшнее во сто крат. И только уже в постели, до которой добраться было совсем не сложно – вся комната едва вмещала кровать и стол со стульями, труднее не спотыкаться – она поняла, что сама так и осталась в платье, а Джонатан ничего ей об этом не сказал. И поспешила выпутаться, как бы неловко это ни выходило. Потому что иначе было бы как-то нечестно. За стеной у соседей что-то с грохотом упало, но Мина почему-то даже не испугалась: наверное, было не до того. А вот Джонатан дернулся всем телом и широко распахнул глаза. – Они там все слышат? Мина успокаивающе погладила его по плечу. – Это мы все слышим. А они ничего не слышат, мы же не шумим. Джонатан улыбнулся почти счастливо – как раньше, когда все еще было хорошо. Мина потянулась снова его поцеловать, но вдруг замерла. Она заметила то, чего прежде почему-то не замечала, – шрамы на его горле. Конечно, утверждать, что их не было до Трансильвании, она не могла, но отчего-то была уверена – не было. А вот почему она увидела их впервые за все это время после, когда множество раз могла бы уже заметить… Мина осторожно коснулась пальцами этих выпуклых белых следов и представила, что оставлены они клыками этих ужасных женщин… И к состраданию присоединился гнев. – Я раньше не замечала… прости… Джонатан поглядел на нее удивленно – то ли потому, что ему тоже было странно, что она первый раз обратила внимание, то ли потому, что она извинилась. Он даже начал говорить что-то сбивчивое и совсем тихое, что извиняться не надо, что она вполне могла не заметить, и ничего страшного в этом нет… А Мина, кажется, поняла, в чем была причина ее невнимательности: во всех ситуациях, когда она могла бы разглядеть его шрамы, она не смотрела на него так, как теперь – сверху. И чтобы хоть что-то заметить, ей попросту не хватало света… На прикосновение ее губ к горлу Джонатан отреагировал почти так же, как на грохот за стеной: дернулся и шумно схватил ртом воздух. Мина вздрогнула и отстранилась. – Извини, я не подумала… Не надо, наверное, так… Я не хотела тебе напоминать про этот кошмар… – Мина. Джонатан сжал ее руку, а голос у него немного дрожал, хотя он и пытался изо всех сил это скрыть. Она все равно услышала. – Я сам тебя попросил напоминать. Или ты думаешь, что я не понимаю, о чем я прошу? Я понимаю, Мина. Если тебе… если ты не против… сделай так еще, пожалуйста. Из волос Мины выскользнула лента и упала Джонатану на руку, перечеркивая запястье, и Мина вдруг улыбнулась. За сочувствием к нему и горячей злостью на всех, кто когда-то посмел его обидеть, она все еще чувствовала ту яркую, сокрушительную нежность, и она только разгоралась в ней. Такой нежностью можно было дробить кости. А в груди у Мины поднималась, как пузырьки в бокале шампанского, смущенная радость. Она тряхнула головой, рассыпая волосы по обнаженным плечам, и обернула ленту вокруг запястий Джонатана. Все было правильно – на его губах появилось почти точное отражение ее улыбки. А ведь до этого момента Мина считала деревянные перекладины в изголовье кровати лишними и ненужными… – Не слишком туго? – Можно даже туже. А то щекотно. Мина затянула ленту и поцеловала шрамы снова. Да как вообще смели его касаться своими зубами и когтями какие-то упырихи? Мина чувствовала, что могла бы сейчас драться с ними без всякого оружия, голыми руками, сами разорвала бы их зубами, но только не дала бы приблизиться к нему ни на шаг. Кстати о зубах… Мина приоткрыла рот и бережно, очень легко, стараясь почти не нажимать, укусила – прямо возле шрамов. Джонатан дернулся, рефлекторно попытался высвободить руку, но не смог и только сжал губы. – Не больно? Джонатан хотел было что-то ответить, но не успел. – Миссис Харкер! Не спишь там? Наверное, лица их сейчас выражали совершенно одно и то же. И стороннему наблюдателю – если бы только его возможно было сюда допустить – сделалось бы смешно. – Это мисс Кокроуч, – одними губами прошептала Мина. – Вильгельмина! – у мисс Кокроуч, самой неприятной их соседки, всегда была манера сначала орать, а уже потом стучать. Она уже дергала ручку двери, и только массивный засов спасал их от этого урагана. – Я что пришла узнать! Нет ли у тебя булавок? А то мне очень надо! Мина тихонько пискнула и вскочила на ноги. – Сейчас, мисс Кокроуч! Она бросилась босиком к своему платью, рискуя поранить ноги о шершавый занозистый пол, потом бегом вернулась обратно, попыталась сдернуть с рук Джонатана ленту, но та, как назло, не поддавалась. Мина колупала узел, чуть не ломая ногти. – Ты чего там копаешься-то? Прошло уже, наверное, с полминуты, а Мина успела только высвободить руки Джонатана, но ни одеться, ни отыскать злаполучные булавки – этого она успеть уже никак бы не смогла. Она бросила на Джонатана жалобный взгляд, думая получить в ответ такой же, но он внезапно поймал ее руку и ободряюще сжал. – Мисс Кокроуч, – произнес Джонатан спокойно, но достаточно громко, чтобы за дверью точно услышали. В его голосе послышался такой металл, какого Мина, наверное, никогда не слышала. – Сейчас поздний вечер. Зайдите, пожалуйста, за булавками завтра. – Даже и дверь не откроете? – взвилась старушка, готовясь перейти на визг. Мина зажала рот руками и зажмурилась. – Непременно откроем, – отозвался Джонатан, – только завтра. Доброй ночи, миссис Кокроуч. И последнюю фразу он произнес с таким нажимом, что за дверью зашуршали юбки и вскоре шаркающие шаги стихли в конце коридора. – Ты… Мина не знала, что сказать, чтобы выразить то восхищение, которое ощущала. Восхищение это было так велико, что никаким словам не поддавалось. – Мы же продолжим? – шепнул Джонатан. Мина посидела несколько секунд, обхватив себя за плечи, но когда мисс Кокроуч исчезла не только из-за двери, но и из ее головы, кивнула. И Джонатан протянул ей ленту – с такой доверчивой готовностью, что сердце у Мины снова болезненно сжалось, а пальцы и кончик носа, которые похолодели от страха, принялись стремительно теплеть. – Не надо, – сказала она про ленту. И просто взяла его за руки, переплетая свои пальцы с его. И потом, когда стало уже совсем не холодно и даже, если быть честной, немного жарко, она замерла, посмотрела ему в глаза и сказала, пытаясь повторить ту интонацию, с которой он обращался к мисс Кокроуч – и еще немного ту, с которой ей самой случалось нередко говорить, когда она работала учительницей: – Завтра ты уйдешь из этой конторы и не будешь больше это терпеть, ты меня понял? Джонатан молчал, но глаза у него блестели неподлельным восхищением. Мина склонилась, почти ложась ему на грудь, и снова прикусила кожу возле шрамов. – Я верю в то, что ты найдешь место, понимаешь? И это будет такое место, где тебя будут ценить. Которое тебе не придется терпеть. Ты понял меня? И ее новый укус наконец сопроводило короткое, как выдох, “да”. Когда Джонатан особенно сильно сжал ее руки и прошептал ее имя, то ли с благодарностью, то ли с предупреждением, она сомкнула зубы на его горле по-настоящему. Соседи не услышали ничего – Джонатан сдержал вскрик. * – Тебе стало лучше? Мина лежала, лениво обводя пальцем свежий след зубов на шее Джонатана. – А ты как считаешь? – он улыбнулся как-то несмело, как тогда, когда впервые объяснялся ей в любви. – Я даже не думал… о работе. Я думал только, что ты красивая. Он помолчал немного, и веселые искры в его глазах слегка потеряли блеск. – Теперь все вернется, конечно. Я просто так устроен – не могу не думать о плохом. Но в одном ты права – в ту контору я больше не пойду.