Oublie-moi

***

В лобовом стекле плескалось тёмное небо. Где-то там, в вышине, проплывали огромными белыми китами аэростаты, проворными сизыми дельфинами — аэропланы. Их совершенно невозможно было рассмотреть с земли; слышался только давно привычный уху рокот пропеллеров. Рыжие огоньки фонарей тянулись по испещрённому рытвинами асфальту, оставляя за собой длинные-предлинные тени. Они с Томми потягивали дешёвый джин, разговаривая о всяком. Обсуждали стачку, радиоволны, стихи, привязанности. Они курили, зябко ëжились, сидя в её грузовичке, кутались в куртки, — ночи делались всё холоднее и холоднее —, и тогда он сказал Руби, глядя на неё грустным взглядом большого старого пса, что это глупо, иррационально, совершенно необоснованно. Бедняга Томми. Благородное сердце и настоящий талант к поэзии. Он — не чета такой утомительной, бесперспективной работе, как «водитель грузовика». Не то, что некоторые. Если бы он только догадывался, кого пытается предостеречь от беды, укорить в чрезмерной доверчивости. Руби прекрасно понимает и без него, во что она ввязывается. Есть люди, у которых в глазах написана смерть. И совершенно не удивительно, что влюбляются в таких персон преимущественно искатели той самой смерти. Поэтому Руби сказала, что ей решительно индифферентно, каким будет исход. Разговор был закрыт.

***

Теперь Руби покрывается мурашками с головы до пят, когда Танцовщица Оранская ленивыми движениями ноги об ногу стаскивает с себя серебристые туфли на каблуках. Те падают где-то у Руби за спиной, и, ударившись друг о друга, остаются лежать на полу. — Напомни мне, что ты пела такое в прошлую пятницу?.. — Спрашивает рыжая и склоняется к ней ближе, ближе, как можно ближе. На лице Клаасье медленно растягивается улыбка, и ровные белые зубы блестят в полумраке гостиничного номера, как жемчужное ожерелье. Их хочется немедленно облизать: плавно провести языком по каждому, ощущая, как острия маленьких клыков царапают его; далее перейти на нёбо, углубляя поцелуй, чтобы украсть воздух из *её* драгоценных лёгких, что трепещут сейчас, как пойманная в паутину бабочка… Глаза у Руби сами, — совершенно непроизвольно —, закатываются, когда несколько грубоватый, хриплый голос Клаасье щекочет её за ухом, заставляя короткие волоски на шее становиться дыбом. — Опять, ma petite?.. Ах, ладно… — Словно изнеможённая множеством ощущений смеётся Аманду, и её чудовищно огромные зрачки блестят, так прекрасно блестят. Танцовщица Оранская нарочито небрежным движением оглаживает прохладной рукой щёку Руби, задерживает касание большого пальца на её нижней губе, оттягивая, и потом отправляет этот же, — блестящий, так прекрасно блестящий —, вымазанный в чужой слюне палец в свой томный рот, — Я тебе спою… Спою... И тогда томный рот выдыхает, пока красивая женщина перед Руби, — подлинного имени которого она, Руби, на самом деле не знает, но это всё неважно, неважно, неважно —, снимает с себя переливчатый комбинезон, с кокетливым прищуром отбрасывая его на пол, как кошка, наигравшаяся в клубок и желающая сменить его новой, не менее приятной забавой: — Une vie avec moi Des pleurs des effusions de sang... Заворожёно, — так под амфетаминами смотрят на пестрящие под потолком лампочки —, Руби следит за нездорово-тонкими пальчиками с облупленным маникюром, теперь расстёгивающими бюстгальтер; за смеющимися винно-кровавыми губами; за тем, как помада пошло размазалась по белой коже точённого лица… Совершенно одичало Руби пялится на красноватые следы от косточек её лифа на прелестной, бархатной коже; гладит изящную ногу Клаасье, выученным, нетерпеливым движением закидывая ту себе на плечо, прикусывает нежно-бережно у щиколотки, с трудом контролируя нарастающее возбуждение, пока томный рот всё продолжает, продолжает: — Une vie dans l’effroi et le malheur S’il te plait va-t-en S’il te plait va-t-en Oublie moi... Линией поцелуев Руби опускается к внутренней стороне её бедра, вылизывая и кусая, царапая короткими ногтями. Она отрывается от своего затягивающего занятия только для того, чтобы помочь Клаасье избавиться от последнего элемента одежды, и теперь рыжая ни на что не может смотреть, кроме как на дорожку едва заметных глазу коротких пшеничных волосков, ведущих от пупка к лобку… Кто-то сказал бы, что такой прелестной, молодой девушке не идёт этот низкий голос. Её тембр – густой, плотный, *обволакивающий*… Абсолютно невыносимый. Самый чарующий на свете. Таким голосом сирены утягивают на дно заплутавших в океане моряков. Таким голосом проговаривается самая сладкая и желанная ложь во всём Ревашоле. Руби с удовольствием глотает её вместе со струйкой ментолового дыма, который тоже легко и просто, *беспардонно* срывается с этих тонких бардовых губ. Она слушала бы Мисс Танцовщицу Оранскую вечность. Но вечности у них нет. Хорошо, что есть хотя бы мгновения. Для Клаасье они наполнены пьяным угаром, весельем, разноцветными пятнами под потолком и сладкой негой, для Руби — запахом разгорячённого тела самой желанной женщины на свете и давящей болью в лёгких. Руби утыкается лицом ей в лобок, жадно втягивает носом жаркий воздух, аромат её бархатной кожи, аромат юности, аромат лёгкого мускуса, аромат сладких духов… Руби целует, облизывает, обводит языком, аккуратно раздвигает пальцами и медленно погружает сразу два внутрь, свободной рукой крепко удерживая её подрагивающее бедро. Руби кажется, что она сейчас заплачет или упадёт в обморок, потому что Клаасье начинает стонать. Боже, *как* она стонет. Рыжая поднимает голову, чтобы всмотреться в лицо той, что сминает непослушными пальцами всё вокруг себя, — подушки, простыни, изголовье кровати —, судорожно и рвано дышит, кусает свои кроваво-красные губы. В глазах прекрасной женщины, что дрожит и бьётся под ней — смерть. Она плещется там, в огромных, огромных зрачках, полных отчаянной жажды, требующих чего-то. Нет, не любви. Поклонения. Благоговения. Жертв. И Руби готова возглавить культ этой умирающей, угасающей красоты… Клаасье выгибается в спине, подобная лебедю с крыльями-рëбрами, с впалым животом, редкими родинками, и в момент, когда во рту Руби делается солоно и липко от естественной смазки, Танцовщица Оранская в полнейшем забытьи мечется по постели, а её томный рот продолжает повторять: — Oublie moi... Эта песня до безобразия им подходит.