«Lust & Light»

«All I know time is a valuable thing

Watch it fly by as the pendulum swings

Watch it count down to the end of the day

The clock ticks life away»

In the End — Linkin Park.

Поздняя ночь, что виднелась за окном, намекала на скорый конец рабочего дня. Все коллеги уже покинули полицейский участок, разъехавшись по домам — к семьям, теплу и заслуженному отдыху. Никто не горел желанием засиживаться над бесконечной бумажной волокитой дольше положенного. Но один человек, как всегда, выбивался из общего правила. Он сидел за своим столом, не замечая, как стрелки часов пересекли полночь, и тусклый свет настольной лампы выхватывал из темноты лишь бледное лицо да стопку неразобранных дел. Саске действительно любил свою работу. Ещё в детстве он наблюдал, как его отец — Фугаку — борется с преступностью, очищая мир от человеческого мусора и давая обществу шанс на нормальную жизнь. Тогда, глядя на него, в мальчике впервые зародилась мечта — стать тем, кто стоит на стороне справедливости и не боится лично сталкиваться со злом. Само собой, на деле всё оказалось иначе, нежели через призму детской наивности, но даже когда Учиха стал взрослым мужчиной и увидел истинную сторону своей профессии, это не убило в нём интерес к делу. Напротив, в нём лишь укрепилось желание приложить все усилия, дабы сохранить порядок и искоренить несправедливость — особенно ту, что исходила от самих правоохранительных органов. Путь брюнета начинался с одного из лучших учебных заведений для будущих полицейских — Колледжа уголовного правосудия имени Джона Джея. Он успешно окончил его, хоть и поступил туда не без помощи отца. Учёба оказалась куда труднее, чем он ожидал: почти каждый вокруг считал нужным напомнить ему, что без влиятельного родителя он бы не продержался и дня. Подобное отношение казалось Саске странным — ведь большая часть учащихся тоже происходила из обеспеченных и уважаемых семей. Однако почему-то именно его выбрали объектом для постоянных насмешек. Преподаватели же не спешили вмешиваться, отмахиваясь от жалоб Учихи и утверждая, что ребята просто не знают, как себя вести, и, возможно, таким образом пытаются подружиться. Но Саске прекрасно понимал — в их словах и действиях не было ни грамма дружелюбия. Со временем он, конечно, научился давать отпор, став куда более сдержанным и холодным. Годы учёбы он теперь вспоминал как испытание на прочность, которое закалило его и научило полагаться лишь на себя самого. Однако всё это не прошло бесследно: недоверие, осторожность и привычка держать дистанцию с людьми — всё это стало неизменной частью его характера, сформировав человека, которому проще быть в одиночестве, чем искать понимания среди других. Параллельно с обучением в колледже Учиха проходил подготовку при Академии NYPD, куда его зачислили в двадцать один год. Каждый день там начинался с изнурительных тренировок, которые поначалу давались нелегко — инструкторы вели себя жёстко, почти по-армейски, не прощая слабости. Такой ритм выдерживали не все: тех, кто не справлялся, отчисляли без малейших сожалений. В отличие от колледжа, здесь было больше практики и прикладных дисциплин: лекции, письменные тесты и ролевые сценарии — вроде «остановки подозреваемого» или «вызова на домашнее насилие». Огневая и тактическая подготовка, тренировки по стрессоустойчивости, полевые учения — всё это быстро стало частью повседневной рутины Саске. Он ни разу не пожалел о прожитых там годах. С особой гордостью Учиха вспоминал день, когда ему вручили значок и удостоверение — символ того, что теперь он официально стал сотрудником полиции. В двадцать два года Саске получил назначение в престижный участок Манхэттена — место, куда обычно попадали лишь офицеры с десятком лет службы за плечами. Однако фамилия Учиха открывала любые двери. Фугаку занимал должность комиссара полиции, и потому вывод напрашивался сам собой. Работать с такой громкой фамилией оказалось невыносимо. Старшие офицеры насмешливо поглядывали, проверяя границы дозволенного, сержанты с удовольствием спихивали на него самую грязную работу, а в коллективе царила ледяная вежливость, за которой слышалось презрение. Учиха оставался на ночные смены, ловил вызовы, от которых другие отказывались, и приходил домой, когда город уже просыпался. Так длилось несколько лет. Повышение пришло внезапно, хотя Саске давно понимал, что этот день всё равно настанет. В двадцать пять он стал капитаном — слишком рано для того, кто добивался этого без посторонней помощи. Фугаку выждал ровно три года. Наблюдал, как сын ломает себя о систему, не вмешиваясь. И лишь когда убедился, что тот не сбежит, позволил колесам провернуться. Слухи о фамилии всплыли как по команде. На экзаменах появились знакомые формулировки, в комиссии — нужные люди, в рекомендациях — нужные подписи. На бумаге всё выглядело безупречно. На деле — просто сделали так, как нужно. Несмотря на высокую должность, Саске никогда не сидел без дела: бумажная работа, звонки, давление сверху и внимание коллег делали его дни загруженными. Однако хорошие перемены в его жизни тоже были. Подчинённые стали слушать своего начальника, не имея другого выбора, да и трудно было спорить с тем фактом, что отпрыск Учихи Фугаку весьма хорошо справлялся со своими обязанностями. Брюнет демонстрировал свои знания на практике, выкладываясь по максимуму. Рабочие будни давно стали для него неотъемлемой частью жизни — размеренной, но полной смысла, идеально ему подходящей. Мужчина буквально жил на работе, отказываясь от отпусков и выходных, словно боялся остаться наедине с самим собой. Отдыхать он не умел от слова «совсем», предпочитая с головой уходить в дела, где чувствовал себя нужным и уверенным. Самой любимой частью его работы были вовсе не разбор бумаг, проверки смен или отчётов, а редкие выезды на сложные вызовы. По сути, капитан не был обязан заниматься подобным, однако именно там, в самой гуще грязных и опасных дел, мужчина получал столь необходимую ему дозу адреналина. Искать виновных, которые годами скрывались от полиции, Саске удавалось в кратчайшие сроки, тогда как другие тянули резину неприлично долго, оправдываясь нехваткой улик. Учиха часто находил нужную нить — тот самый незаметный след или связь, которая неизбежно приводила его прямо к преступнику. Благодаря ему множество дел, пылившихся в архивах департамента полиции, наконец-то были раскрыты, что позволило представить полицию в глазах общественности с лучшей стороны. После пары-тройки таких громких успехов сотрудники начали относиться к брюнету с уважением — как к настоящему капитану, больше не осмеливаясь шептаться у того за спиной. И сейчас, устало откинувшись в кресле за своим рабочим столом, мужчина понимал: все трудности, которые ему пришлось преодолеть, были не напрасны. Изолировать от общества тех, кто способен разрушать жизни, стало не просто обязанностью, а частью его самого. Это приносило странное удовлетворение, давало ощущение контроля, но не радость. Главное — цель достигнута. Саске исполнил свою детскую мечту, став тем, кто действительно делает мир лучше. — Устал? — осторожно спросил лейтенант, заметив, как сосредоточенно брюнет вглядывается в строки очередного отчёта. — Нет, — коротко ответил Саске, не поднимая взгляда. — Можешь идти домой, Какаши. Я здесь надолго. Хатаке был, пожалуй, единственным человеком, кроме брата, с кем Саске мог посоветоваться и смело называть другом, не боясь при этом получить нож в спину. Их связывали годы учёбы и немое взаимопонимание, зародившееся ещё в академии. Остальные не понимали такой дружбы, ведь оба — весьма холодные и пессимистичные люди, из-за чего разговоры у ребят касались дела, а не повседневной ерунды. Однако обращать внимание на чужие сплетни — значит не уважать себя, поэтому и Какаши, и Саске молча продолжали игнорировать этот бессмысленный трёп, который со временем всё же стих из-за полного отсутствия реакции. Уже на работе Саске понял, что никто не справится с должностью лейтенанта — помощника капитана — лучше, чем Какаши. Он осторожно намекнул отцу о своей идее, и это лишь ускорило процесс: все и без того понимали, что Хатаке — профессионал, который рано или поздно получил бы столь высокое звание. Порой казалось, что мужчина намного старше своих лет. Какаши умел поддержать любой разговор, независимо от темы — политика, бытовые мелочи, сериалы или книги. Он разбирался во всём, словно прожил уже не одну жизнь, и, возможно, именно это Саске ценил в нём больше всего. — По-моему, с тебя на сегодня хватит, — лейтенант аккуратно подкрался к столу начальника, пытаясь оторвать его от бумаг и выуживая документы прямо из-под носа. — Я уже вторые сутки наблюдаю, как ты чахнешь над этой хренью. — Мне через два дня сдавать отчёты инспектору, я не успеваю, — попытался оправдаться Саске. — Если что, я завтра помогу. В четыре руки справимся быстрее, — выкинул он свой последний козырь. Без его настойчивости Саске, наверное, и правда поселился бы на работе. Хатаке видел, как брюнет выжимает из себя последние силы, игнорируя усталость и время. Пусть ему и нравился ритм постоянной занятости, но мешки под глазами, заторможенные движения и бледный цвет кожи говорили громче слов. Хотелось по-человечески дать Саске понять: отдых — это не проявление слабости, а физиологическая необходимость, которую нельзя игнорировать. За все эти годы лейтенант слишком сильно привязался к нему, чтобы не волноваться. И если требовалось, он мог насильно заставить Учиху покинуть рабочее место. — Вставай давай, — тяжёлый вздох. — У тебя завтра день — полный пиздец, ты сам говорил. Нужно выспаться и всё такое, — с каждым словом Какаши становилось всё труднее продолжать этот спор. — Ладно, убедил, — Саске наконец оторвал взгляд от монитора, и зевок сразу выдал, насколько он устал. Спать действительно хотелось.

***

Свою квартиру Саске с трудом мог назвать домом. Он появлялся там от силы пару раз в неделю — чаще всего ночевал у Какаши или засыпал прямо за столом в участке, среди папок и сигаретного дыма. Квартира находилась на двадцатом этаже в Манхэттене. Просторная, с панорамными окнами и дорогой отделкой, она выглядела скорее как выставочный образец, чем место для жизни. Мебель — новая, но без следов присутствия хозяина; вещи лежали идеально ровно, а в холодильнике — пусто, если не считать бутылки воды и коробки с остатками прошлой доставки. Он выбрал это место, чтобы быть ближе к работе — и, наверное, чтобы ни к чему не привязываться. Ведь чем меньше дом напоминает дом, тем проще уходить, когда пора вновь возвращаться к привычному сумбуру. Итачи никогда не понимал страсти брата к этой профессии — считал её рутиной, пожирающей силы и лишающей человека вкуса к жизни. Но роль старшего обязывала: он поддерживал Саске во всём, даже когда не разделял его выбор. Сначала пытался отговорить, убедить, что есть пути проще и безопаснее. Хотел для него чего-то иного — спокойствия, стабильности, возможности жить, а не выживать среди отчётов, допросов и бесконечных вызовов. Но Саске всегда умел добиваться своего, и Итачи знал это лучше других. Когда стало ясно, что переубедить его невозможно, он просто отпустил ситуацию. С тех пор он молча наблюдал, как младший брат всё глубже погружается в работу, теряя в ней себя. Иногда Итачи казалось, что тот просто прячется — от жизни, от людей, от себя… Никто, кроме отца, не поддержал его выбор. Да он и не ждал поддержки — понимал, как это выглядит со стороны: бессмысленная самопожертва, игра в идеалы, от которых давно устали. Но Саске не считал себя жертвой. Это было не служение — инстинкт. Он просто шёл туда, где мог контролировать хаос, потому что только среди преступлений и приказов находил покой. В семейных отношениях с отцом не повезло лишь Итачи. Всё началось в тот вечер, когда он заявил, что не собирается всю жизнь просиживать в участке. Саске всё ещё помнил эту ночь: дождь барабанил по окнам, отблески лампы дрожали на стенах, в комнате стоял гул разбитой посуды, а крики родителей рябили в ушах. Мать тихо всхлипывала в уголке, стараясь не привлекать внимания, а Фугаку стоял неподвижно, сжатый, словно струна, голос его был глухим, но в нём впервые слышалась не усталость, а злость, холодная и неизбежная. Фугаку не был тираном, и если бы старший сын выбрал нормальную профессию, с удовольствием поддержал бы, но Итачи заявил, что вовсе не хочет получать высшее образование. «За столько лет ни один Учиха не был безработным разгильдяем, Итачи!», — пытался достучаться отец. Он не скрывал, что переживал в основном за статьи в газетах и за то, что подумают люди о бесперспективном сыне. Да, лично его тоже задело такое решение, но за свой имидж волноваться приходилось сильнее — на нём держалось слишком многое. Старшему из сыновей было уже тридцать, но с Фугаку он по-прежнему отказывался контактировать. После того как отец узнал о его бизнесе, дом наполнился холодом — тем самым, что не уходит месяцами, оседая на стенах и людях. Фугаку вернулся домой поздно — усталый, в пальто, пахнущем дождём и табаком. Взгляд зацепился за статью в газете, оставленную кем-то на кухонном столе. Достаточно было пары строк — и лицо стало неподвижным, словно маска. Газета шлёпнулась о стол, воздух в комнате стал вязким. Тогда Фугаку понял — сын у него теперь только один. Прокручивая воспоминания в голове, Саске чувствовал тихую благодарность за то, что им с братом удалось сохранить тёплые отношения, несмотря на все семейные конфликты. Итачи для него был и, пожалуй, навсегда останется самым близким и родным человеком — тем, кто всё детство возился с ним, оберегал и по-настоящему любил.  Из-за постоянной занятости отца именно на старшего часто ложилась роль няньки, ведь мать тоже не всегда справлялась с бесконечными домашними делами. Иногда Саске думал, что именно благодаря Итачи его детство вообще можно назвать счастливым: рядом всегда был кто-то, кто понимал с полуслова и умел утешить одним лишь взглядом. — Алло? — вспомни солнце — вот и лучик, как говорится. На экране загорелось имя брата, и Учиха поспешил взять трубку. — Привет, как дела? — прозвучал знакомый, родной голос. — Что-то ты в последнее время ни звонишь, ни пишешь. — Да работы много, извини, — грустно усмехнулся Саске, откинувшись на спинку кресла. — А ты как? Бизнес, наверное, тоже выматывает. — Ну… не особо, — лениво протянул Итачи. — Я же не трудоголик, как ты. Могу и на директора бумажные дела скинуть, — с другого конца провода послышался шорох — видимо, брат рухнул на кровать, а потом протяжно зевнул. — Я в курсе, — отозвался Саске, не удержав лёгкой усмешки. — Кстати, я завтра смогу тебя на работе застать? — Думаю, да… а что? — голос был сонный, тем самым убаюкивая и собеседника. — Хочу зайти. Выпить, поболтать — ну, как обычно, — иногда после долгих смен Саске больше всего на свете хотел именно этого — посидеть с Итачи, налить по бокалу дорогого коньяка и разговориться о пустяках, под лёгкую закуску и спокойное молчание между фразами. — Хм, — отозвался Итачи. — Давненько ты не выбирался. Что-то случилось? — Нет, всё нормально. Просто действительно давно не виделись, и я подумал, что завтра — самое подходящее время. — Ну, до завтра тогда, — на фоне зазвучал телевизор, и это стало привычным сигналом к окончанию разговора. — А я отдыхать пойду. — До завтра, — кивнул сам себе брюнет. За окном медленно тянулся вечерний Манхэттен. Саске стоял у окна, держа телефон в руке, и чувствовал, как усталость мягко оседает в теле. Видимо, слова Какаши о том, что после тяжелых дней нужно отдыхать, всё-таки нашли свой отклик. Он сбросил вызов, ещё мгновение постоял в тишине, глядя на светящиеся окна напротив, и только потом выдохнул, впервые за день позволяя себе расслабиться. Почему-то вспомнились слова брата — сказанные в шутку, но с долей правды, — о том, что младшему Учихе не помешало бы наконец завести девушку, дабы кто-то «скрасил его одиночество». Саске тогда лишь усмехнулся. Ни одна из попыток не заканчивалась удачно. Все его отношения, которых и так можно было пересчитать по пальцам, рушились максимум через месяц. Женщины уставали ждать, пока он освободится от бесконечных отчётов, задержек и ночных смен. Им хотелось внимания, тепла, простого «как твой день?», — а он приносил домой тишину и запах кофе с выгоревшей бумагой. Работа всегда стояла у Саске на первом месте, и далеко не каждая способна мириться с таким приоритетом. Ему же, наоборот, нравились сильные, независимые женщины — без излишней мягкости, без попыток угодить. И, возможно, именно это мешало ему строить семью. Лишь одна когда-то подходила под все его внутренние критерии — Конан. Холодная, умная, самодостаточная. Она раньше него поняла, что у этих отношений нет будущего, и просто ушла. Без скандалов. Без сцен. Словно вычеркнула его из жизни одним ровным движением пера. Против парней Учиха тоже ничего не имел. Просто никогда не видел в этом продолжения. Всё заканчивалось одинаково — ночь, немного вина, несколько фраз, сказанных не глядя, и утро, в котором Саске тихо исчезал, не оставляя после себя даже запаха. Интерес гас так же быстро, как вспыхивал. Мужчина давно понял: одиночество ему ближе, чем любовь или привязанность. Опыт показал — люди устают, ждут, обижаются, требуют больше, чем может дать любой человек. А привязанности ранят, оставляют шрамы и заставляют объяснять, оправдываться, терять контроль. Так проще. Без лишних слов, без ожиданий, без чужих требований. Без никого. *** Рабочий день Саске начался с того, что он вновь вернулся к делу, которое уже несколько дней не выходило у него из головы. Ограбление частного дома, убийство пожилой женщины — на первый взгляд, обычное преступление, каких десятки. Но что-то в нём не складывалось. Он пролистал сводку ещё раз, перечитал показания свидетелей, отметил несостыковки. Учиха не любил, когда в делах оставались пробелы. Чем дольше он смотрел на записи, тем отчётливее понимал — либо здесь кто-то очень умён, либо слишком уверен в своей безнаказанности. Первая мысль — кто-то из своих. Родственник, сосед, человек, которому доверяли. Мотив, вероятно, простой — деньги. Но Саске слишком хорошо знал, что простые объяснения редко бывают верными. Поэтому Учиха решил съездить в тот район ещё раз — взглянуть на всё собственными глазами. Бумаги редко говорили правду, а в профессионализме своих коллег он давно разуверился. — Какаши, ты едешь со мной, — крикнул начальник, уверенный, что его услышат. — Да, босс, — Хатаке произнёс фразу с лёгкой иронией, не в силах серьёзно обратиться так к другу. — В Браунсвилл, как я понимаю? — добавил он, замечая, что Саске всю неделю не выпускал из рук дело об убийстве старушки. — Да, хочу лично всё осмотреть, — кивнул брюнет, хватая ключи от машины. Вокруг царил порядок, и поводов для беспокойства не возникало: все знали, чем может закончиться ослушание приказа Учихи. Когда-то один из молодых офицеров — Конохамару — позволил себе несколько раз подряд прийти с опозданием без уважительной причины. В итоге месяц дежурств стал для него наглядным уроком дисциплины. С тех пор никто не хотел рисковать годами службы ради минутного отдыха. В участке всё шло своим чередом, и даже воздух казался натянутым от тишины и порядка. За его стенами день словно отражал настроение самого капитана: хмурый, сдержанный и немного уставший. Лето неохотно уступало место осени — тяжёлые тучи медленно сползали к горизонту, и первые капли дождя начинали ложиться на лобовое стекло машин во дворе. Саске открыл дверь полицейского автомобиля и сел за руль, мельком взглянув в зеркало. Хатаке занял место рядом, как обычно — спокойно, будто впереди ждал самый обыкновенный день. Двигатель тихо загудел, колёса мягко прокатились по мокрому асфальту, и они выехали со стоянки, растворяясь в сером мареве города. *** Браунсвилл встречал их привычной мрачностью — район, где бедность и преступность жили бок о бок, а доверие к полиции давно стало редкостью. Опасности Саске не пугали — за годы службы страх превратился в холодное равнодушие.  Он знал, что может столкнуться с кем угодно и чем угодно, но инстинкт полицейского всегда пересиливал осторожность. Форма не делала его неприкасаемым, но и не позволяла отступить. Потому что, если закрыть глаза на то, что творится за пределами участка, — какой из него тогда капитан? — Родственников уже предупредили, ждут возле дома, — доложил Какаши, глядя на экран телефона. — Замечательно, — коротко ответил Саске, опуская взгляд на дождевые капли, бившие по лобовому стеклу. — Послушаю их версию ещё раз, — добавил он и тяжело вздохнул. Тон, каким это было сказано, не предвещал ничего хорошего. Даже не выходя из машины, он слышал шум улицы — пьяный смех, приглушённые ругательства, скрип открывающихся дверей. Где-то вдалеке лаяла собака, а кто-то громко спорил, хлопнув окном. Саске знал этот тип улиц: здесь не зовут полицию, даже если за стенкой творится ад. Каждый живёт сам по себе, не глядя по сторонам, будто страх и усталость делали всех глухими. Он ненавидел это чувство — видеть, как люди привыкают к злу, словно к погоде. «Если бы хоть кто-то однажды протянул руку вместо того, чтобы отвернуться, — возможно, и не пришлось бы ловить убийц по всему городу», — мелькнула мысль. Но такие качества давно потеряли цену. Безразличие стало валютой выживания, а эгоизм — единственной страховкой. Однако, чтобы изменить этот мир, потребуется слишком много времени. Люди не отказываются от привычек — особенно от тех, что позволяют жить проще, не прилагая усилий. Быть равнодушным ведь куда легче, чем отзывчивым. Хороших людей не ценят. Их мягкость принимают за слабость, доброту — за наивность. На таких удобно сваливать вину, вытирать ноги, зная, что те не ударят в ответ. И Учиха видел это слишком часто. «Кому захочется ломать свой характер ради призрачного идеала?» — подумал он, глядя в мутное окно, где отражались огни патрульной машины. «Становиться лучше ради кого? Ради тех, кто примет твою доброту как должное?» Мир был жесток и справедлив лишь к тем, кто научился быть таким же. Саске не считал себя праведником, просто умел видеть людей такими, какие они есть. Он понимал: ждать, что кто-то изменит мир — глупо, начинать нужно с себя. Но и играть роль святого он не собирался — лицемерие раздражало его больше, чем пороки. Брюнет отвечал добром на добро, но зло оставлять без ответа не умел. В этом не было гордости — лишь холодная справедливость. Он не верил в философию про «подставить другую щеку» и считал, что сволочей нужно ставить на место — жестко, прямо, без сантиментов. Пусть почувствуют на себе ту самую реальность, от которой привыкли отворачиваться. Всё, что оставалось Учихе, — стоять на страже порядка и делать своё дело, без лишних слов, без иллюзий, просто потому что иначе он не умел. В глубине души Саске не отрицал: ему доставляло странное, почти болезненное удовлетворение видеть, как подонки получают по заслугам. А осознание, что к этому приложена его собственная рука, лишь усиливало это чувство. Мысли, казалось, обрели вес — и вот уже дом, где случилось одно из тех самых преступлений, о которых Саске только что размышлял, появился в окне машины. Тусклый, обшарпанный, будто впитавший в себя боль и страх, он стоял на углу улицы, как немой свидетель человеческой жестокости. Возле входа маячили мужчина и женщина средних лет. На них — поношенные домашние вещи, словно надетые наспех. Глаза покрасневшие, под ними — глубокие тени, оставленные бессонными ночами. Было ясно: горе ещё не успело улечься, а шок — отпустить. Здание выделялось среди обшарпанных домов Браунсвилла своей неожиданной роскошью. Три этажа белых стен, большие окна, аккуратно ухоженный двор с яркими цветами, за которыми продолжали заботливо следить. Казалось, дом цеплялся за прежнюю жизнь, пытаясь сохранить порядок. Но даже снаружи чувствовалось горе, что поселилось здесь. От этого места веяло тяжестью, от которой хотелось держаться подальше, словно заразиться её зловещей аурой было так же просто, как и ударить себя по руке. Соседи, знавшие о трагедии, выражали сочувствие словами: «Всё наладится», «Не отчаивайтесь». Но в их голосах слышалась пустота — фальшивая забота, которой не хватало настоящей силы, чтобы облегчить боль. Вместо утешения эти поверхностные фразы только усиливали тяжесть, напоминая о случившемся и о том, как хрупка человеческая жизнь. — Здравствуйте, — сказал Саске, понимая, что для горюющей семьи утро едва ли может быть добрым.  — Здравствуйте, — тихо всхлипнула женщина. — Вы сразу внутрь или будет ещё один допрос? — Не допрос, — ответил капитан. — Просто формальность, которая поможет найти преступника. Думаю, это и в ваших интересах, — он уже привык к скрытой язвительности людей, столкнувшихся с полицией. — Конечно… извините, — склонила голову женщина. — Спрашивайте. — Есть ли у вас какие-либо подозрения, кто мог совершить убийство? Были ли у вашей матери недоброжелатели? — Саске задавал вопросы спокойно, без эмоций. — Нет… она почти никуда не выходила, всегда была вежлива и открыта с людьми, — голос женщины дрожал, и слёзы медленно пробивались наружу. — Её все очень любили. Капитан слушал молча, не перебивая. Сострадания к женщине у него не было, но профессиональная дисциплина требовала внимания. Внутри же он уже начал анализировать: что не сходится в её рассказе? Какие детали могут быть пропущены или приукрашены? Каждое движение, каждый оттенок голоса — всё шло в его память, складываясь в картину, которую нужно будет расшифровать. — Хорошо, у вас есть алиби на время убийства? — спросил Учиха. Возмущению женщины не было предела — она охнула, схватилась за сердце и нахмурила брови. — Вы не подозреваемые, — устало произнёс Саске, закрыв глаза и внутренне готовясь к вспышке эмоций. — Я просто выполняю свою работу. — Да вы… — начала было она, но её перебил супруг. — Родная, успокойся, — вмешался он мягко. — Извините, конечно, но сами понимаете… горе. — Я всё понимаю, — кивнул Учиха. — Ну так что насчёт алиби? — Я был в командировке, моё начальство может это подтвердить, — мужчина тяжело вздохнул. — А я была у подруги в другом районе, — сквозь всхлипы проговорила женщина. — А когда вернулась и решила зайти к маме, то… там… — голос сорвался, и её рассказ утонул в громком плаче. — Подруга может подтвердить ваши слова? Или у вас есть доказательства, что вы уехали от неё в конкретное время? — уточнил Саске. Верить на слово было не в его привычках. — Конечно есть, — в голосе женщины проскользнула уязвлённая гордость. — Мы звонили её брату по телефону, могу показать время окончания звонка. — Чуть позже, сейчас давайте пройдём в дом, — сухо произнёс Учиха. Он не уловил ни фальши, ни неуверенности — лишь усталость и боль, смешанные с отчаянным желанием узнать правду. Эти люди не притворялись: им действительно нужна была справедливость. Войдя внутрь, брюнет словно переступил грань между жизнью и воспоминанием. Дом встречал тяжёлым воздухом, пропитанным временем и чужой судьбой. Тусклый свет старой лампы ложился на стены с пожелтевшими обоями, на картины в выцветших рамах, на кресло, где, возможно, старушка проводила вечера. Всё здесь было пропитано её присутствием — таким ощутимым, что казалось, она вот-вот войдёт из соседней комнаты и спросит, зачем незнакомцы топчут её полы. — Замок взломан, — констатировал Какаши. — Вижу, — сухо. В гостиной царил беспорядок — тот самый, что возникает не после ссоры, а после панической спешки. Шкафчики распахнуты, ящики выдвинуты наполовину, вещи сброшены на пол, словно грабитель хватал всё, что могло показаться ценным: старые украшения, несколько купюр, засунутых в конверт. Однако следов на полу или мебели не было вовсе — ни отпечатков, ни грязи, ни даже пыли, нарушенной шагами. Кровать в спальне была аккуратно расправлена, без пятен крови, без следов борьбы. Только подушка, слегка примятая с одной стороны, выдавала метод убийства — удушье. Патологоанатом оказался прав.  На прикроватной тумбе лежали очки и раскрытая книга — Саске отметил страницу: «Глава 12. Суд совести». Брюнет хмуро усмехнулся — иронично. Он медленно провёл рукой по столу, покрытому тонким слоем пыли. Под пальцами чувствовалось нечто тревожное — как будто стены действительно что-то знали, но упрямо молчали, охраняя тайну, которую им доверили в последнюю минуту жизни хозяйки. — Всё как в бумагах: улик нет, следов борьбы нет, замок взломан, время смерти — 23:14, — диктовал Какаши. — Что будем делать? — Пока не знаю, — голова начинала кипеть от безысходности. Это не первый раз, когда отсутствие улик действовало на нервы Саске, но он знал: нет ничего невозможного. Всегда можно найти зацепку, хоть маленькую, хоть косвенную… Камеры! — Камеры, Какаши, — брюнет резко повернулся к коллеге. — Они ведь должны быть? — Боюсь, что нет, — грустная улыбка мелькнула на лице Хатаке. — Это Браунсвилл, сам понимаешь. — Да чтоб его… — капитан выругался, сжимая кулаки.  Каждый мускул был напряжён, словно пружина. Внутри бурлила энергия, смесь злости и отчаянной решимости. Поход к Итачи пришлось отложить: нет ни одной зацепки — идти пить было бы глупостью. Саске вышел из дома, глубоко вдохнув холодный осенний воздух. Он остановился на пороге, оценивая улицу, серую и тихую, и ощущал тяжесть ответственности: убийца всё ещё на свободе, а каждая минута промедления могла стоить жизни кому-то другому. Месяцы работы в офисе предстояли впереди, отчёты, анализ улиц и допросы, но Саске понимал — именно такие дела проверяют настоящих профессионалов. Мужчина поднял голову, провожая взглядом серые тучи и оценивая крышу дома. Его взгляд скользнул по двору и наткнулся на столб с фонарём, который заливает пространство тёплым желтоватым светом, мягко подсвечивая клумбы и вычурные ворота. — Ну слава богу, — выдохнул Саске, едва заметно сжав плечи. Везение оказалось на его стороне: помимо фонаря на столбе висела камера видеонаблюдения, и она наверняка зафиксировала, как убийца покинул дом. Сердце слегка ускорило ритм — это могла быть его первая настоящая зацепка. — Почему вы ничего не сказали о камере? — сурово обратился капитан к родственникам погибшей. — Так… мы не знали о ней, — женщина дрожащей рукой сжала платок, а в её глазах блеснула искра сомнения: искренность или игра, понять было невозможно. — Клянусь вам. — Какаши, передай операм, что в следующем месяце без зарплаты, — голос Саске был холодным. — Запись с камеры жду в своём кабинете. — Так точно.  Саске сел в машину, сжимая руль. Глаза вновь наполнились усталостью: расследование только начиналось, и от него зависело гораздо больше, чем просто раскрытие одного убийства.

***

Бабуля, как оказалось, часто переживала из-за района, в котором жила, и из-за своей паранойи тайком повесила личную камеру, никому о ней не сказав. Кто бы мог подумать, что именно это устройство когда-то выдаст её убийцу? Саске сидел за столом, глаза прикованы к экрану. На записи парень выходил из уже знакомого дома, но пользы от видео было мало — балаклава, перчатки, бахилы. Лицо скрыто, каждое движение аккуратно замаскировано. На несколько секунд убийца замер, глядя в пустоту. Саске увеличил изображение, стараясь разглядеть глаза — возможно, там появится хоть какой-то намёк. В комнате стояла тихая, почти ощутимая напряжённость, и каждое движение на экране требовало полной сосредоточенности. Саске едва заметно прищурился, всматриваясь в мутное изображение — фигура на экране стояла у ворот, колеблясь, словно решаясь на что-то. И вдруг — лёгкое, почти неуловимое движение: незнакомец стянул перчатку. Время остановилось. Камера дрогнула от ветра, свет фонаря мелькнул по обнажённой руке, и Саске заметил это — глубокие, тонкие шрамы, пересекающие кожу, словно чужие нити судьбы. Капитан замер, потом медленно выдохнул, чувствуя, как по спине прошёл холодок. — Ну хоть что-то… — тихо произнёс он, почти с удовлетворением, а в глазах промелькнул знакомый огонь охотника, только что напавшего на след. Однако этого было катастрофически мало. Один шрам — слабая зацепка для столь запутанного дела. Этого недостаточно, чтобы сложить мозаику, но достаточно, чтобы начать поиски. Саске откинулся на спинку кресла, стиснув пальцами переносицу. Мысли лихорадочно перебирали возможные версии, сцепляясь и рушась в одно мгновение. Нужно больше улик, больше деталей. Он включил рацию и холодно произнёс: — Передайте всем: ориентировка по подозреваемому — парень, на правой кисти несколько глубоких шрамов. Проверить все недавние задержания и прочесать весь район. Работать быстро. Учиха отключил связь и на мгновение замер, глядя на экран, где всё ещё стоял неясный силуэт убийцы. — Всё равно найду, — тихо сказал он, и в голосе не было ни злости, ни сомнений — только холодная уверенность. Саске поймал себя на мысли, что, раз уж появилась хоть какая-то зацепка — мелкая, но важная, — стоит сдержать обещание и заехать к Итачи. Советы брата всегда помогали ему расставить всё по местам. Не скажешь, что они рождались на трезвую голову, зато всегда — на ясную. Итачи хоть и не одобрял выбор брата, но помогал всегда — без колебаний, без упрёков. За это Саске его и уважал, и, как бы ни скрывал, любил. В Итачи было что-то по-мальчишески светлое: он мог говорить как взрослый, рассуждать как мудрец, но в душе будто так и застрял в восемнадцать — там, где жизнь ещё кажется бесконечной, а проблемы решаемыми. Покинув участок во второй раз за день, Саске на мгновение задержался у выхода — ночь уже вступила в свои права, окутывая улицы мягким полумраком и огнями редких фонарей. Воздух пах сыростью и выхлопами, город затихал. Перед уходом капитан успел раздать распоряжения, предупредить дежурных и коротко попрощаться. Какаши, как всегда, проводил его скептическим взглядом, на что Саске лишь усмехнулся: — На этот раз я и правда к Итачи. Отчёты проверю завтра. — Ладно, верю, — кивнул лейтенант.  Учиха решил не вызывать такси на этот раз — хотелось пройтись и привести мысли в порядок. После насыщенного дня, полного протоколов, показаний и безрезультатных поисков, тишина ночного города казалась единственным спасением. Холодный воздух обжигал кожу, но именно это ощущение помогало ему чувствовать себя живым. Саске медленно шагал по узким улицам, где редкие прохожие спешили укрыться от ветра, а витрины закрытых магазинов отражали его силуэт. Мозг упрямо возвращался к делу: каждый раз, как он мысленно прокручивал детали, перед глазами вставал тот самый дом — с обвисшими шторами, блеклыми стенами и замирающей тишиной. Шрам. Камера. Пустота. Всё указывало на то, что преступник — дилетант, но это только усложняло поиски. У новичков нет логики, у них есть страх. И страх — самый трудный след, потому что он не оставляет отпечатков. Саске вздохнул, закурил и на секунду остановился, наблюдая, как дым растворяется в холодном воздухе. Сегодняшний день заканчивался, но чувство, что всё только начинается, не отпускало. Саске помнил, как брат всегда шутил, что алкоголь — единственное, что помогает не сойти с ума после долгого дня. А сам Саске приходил к нему не ради выпивки. Ему нужен был порядок — пусть и временный, хотя бы в виде полупустого стакана и тихой музыки в динамиках. Место, куда мужчина направлялся, никогда не вызывало у него особого энтузиазма — шум, толпа, непривычная суета. Но брат твёрдо настаивал, чтобы встреча проходила именно здесь, оставляя Саске лишь право выбирать, чем они займутся и что будут пить. В отличие от отца, Саске никогда не считал Итачи обузой для семьи. Да, бизнес у старшего брата был далеко не самым респектабельным, но именно он позволял ему держаться на плаву. Учиха относился к этому с холодным спокойствием — он не одобрял, но и не осуждал. Каждый зарабатывает так, как умеет. Ветер усилился, пробегая по улицам и заставляя тусклые фонари дрожать в темноте. Саске сунул руки в карманы и ускорил шаг. Город постепенно оживал — чем ближе он подходил к месту, тем громче становилась музыка и ярче свет неоновых вывесок. Знакомый переулок встретил его приглушённым басом и сигаретным дымом, вырывающимся из-под двери клуба. Табличка с названием заведения, принадлежащего Итачи, мерцала, будто собиралась погаснуть. Учиха остановился на секунду, бросив короткий взгляд на вывеску, и едва заметно усмехнулся. «Lust&Light» — гласило название, мягко мерцая в вечерной дымке. Клуб открылся около полугода назад, но за это время уже успел обрести репутацию одного из самых необычных заведений в районе. Итачи всегда умел чувствовать атмосферу — знал, что привлечёт людей, что заставит их возвращаться снова. Его клуб быстро стал популярным среди мужчин, и женщин здесь почти не было: разве что Ино, энергичная администраторша, и несколько сотрудниц, которым не приходилось подниматься на сцену. Саске остановился у входа, окинув взглядом здание, залитое мягким светом витрин. Всё здесь напоминало о брате — в каждом штрихе, в каждой детали чувствовался вкус Итачи. И хотя сам Саске никогда не разделял его страсти к подобным местам, он не мог не признать: у старшего Учихи получалось создавать свой собственный мир, даже если этот мир пах грехом и дорогим виски.