Животное желание Дива

В доме Виктора, где росли его дети-подростки, Кузя обнаружил спрятанные под подушкой любопытные журналы. С тех пор, как Гермес ослабил контроль, он стал наведываться как можно чаще, проводя время с ребятами за их обычными занятиями. Было непривычно и приятно вот так, просто играть, бегать и дурачиться, не боясь наказания за малейшую провинность. На этот раз в его руках оказался почти новый глянцевый журнал, мягко поблёскивавший в свете лампы. Ребята ушли встречать отца, и, оставшись один, Кузя сразу же заметил тайник. На обложке красовалась светловолосая женщина с волосами, струящимися по плечам на пышную грудь. Стройная, подметил он. Откуда у мальчишек такое чтиво? В обычных магазинах он ничего похожего не видел, да и в эти тайны его никто не посвящал. Инстинктивно оглянувшись на дверь, он шмыгнул за диван — разглядывать находку лучше без свидетелей. Мало ли кто войдет — вдруг мать мальчиков? Этой встречи ему совсем не хотелось. Разноцветные глаза заскользили по страницам, где девушки были обнажены, прикрытые лишь лоскутками ткани, которые не скрывали, а подчёркивали сокровенное. По телу юноши пробежала дрожь, пальцы сами потянулись перелистнуть. Фотографий было много. То одна девушка на весь разворот, то несколько сразу. Они изящно выгибались, позировали, наклонялись, не оставляя воображению ни шанса. Гладкие, будто намасленные тела, пышная грудь, тонкие пальцы, придерживающие яркие лоскутья… Кузя видел такое впервые. Сердце глухо стучало, пришлось сглотнуть комок в горле. Но больше всего его внимание привлекла страница где-то в середине. Там была запечатлена девушка с короткими каштановыми волосами, волны которых закрывали один глаз. В отличие от других, её формы не были пышными — стройные ноги, тонкая талия, небольшая грудь. В её образе сквозило что-то неуловимо знакомое, хотя он и не мог понять что именно. Она казалась ему куда интереснее остальных — своей уникальностью в этом калейдосконе однотипной красоты. Пальцы непроизвольно впились в бумагу. Облизнув пересохшие губы, он придвинул журнал ближе. Им овладело странное, доселе неведомое желание — поглотить её, стать частью этого изображения… Или же он просто не понимал чувств, бушевавших внутри. В животе забурлило тепло, растекаясь по телу и отдаваясь лёгким покалыванием в кончиках пальцев. Дыхание сбилось, стало прерывистым. Поддавшись порыву, Кузя кончиком языка коснулся безвкусной глянцевой страницы и тут же поморщился. Это было совсем не то, что обещала соблазнительная фотография. Желание ощутить вкус плоти лишь усиливалось. Язык снова скользнул по бумаге, оставив влажный след, растёкшийся от ног до груди изображённой девушки. Та же безвкусная поверхность. Что толкало его на эти странные поступки, оставалось загадкой. Одно дело — хотеть сочного мяса или сладкого зефира, но бумагу? Это было в новинку. Кузя с отвращением поморщился, сунул журнал обратно под подушку, и как раз в этот момент вернулись ребята с чаем и сладостями. Остаток вечера прошёл спокойно. Пара дней — и Див уже забыл о тех будоражащих снимках. Но сегодня всё пошло наперекосяк. А началось с невинного, казалось бы, занятия — подготовки уроков в его комнате. Всё как обычно: чтение, письмо, решение задач. Что могло пойти не так? Его хозяин, Гермес, заглянувший проведать подопечного, смилостивился и решил помочь со сложным предложением. В упражнении встретилось длинное, забытое Кузей слово. И в тот момент, когда Гермес наклонился над столом, он оказался слишком близко. Распахнутая на несколько пуговиц рубаха открывала взгляду куда больше, чем следовало. Взгляд Кузи непроизвольно метнулся в сторону, уловив родной, до боли знакомый запах. Граф пах мылом и гелем для душа — свежим, чистым ароматом, напоминавшим о вкусе зелёного яблока. О том самом зефире, от одной мысли о котором текли слюнки, а клыки начинали ныть в смутном порыве укусить. Прямо сейчас. Этот аромат окутал его целиком, захватив не только обоняние, но и всё внимание. Взгляд скользнул по обнажённой шее, задержался на изящных ключицах, упёрся в треугольник груди, открытый расстёгнутой рубашкой. Он невольно облизал пересохшие губы, пропуская мимо ушей объяснения мужчины. В разрезе ткани, свободно отходившей от тела при наклоне, можно было разглядеть новые детали. Кузя заерзал на стуле, стараясь незаметно выпрямиться и заглянуть глубже. Он приподнял голову, сохраняя видимость равновесия, не выдавая интереса. И его настойчивость была вознаграждена: в щели между полами рубахи мелькнул розоватый ореол соска. И тут низ живота пронзила волна горячей, тягучей тяжести. Пальцы судорожно впились в подлокотники кресла до хруста. Кровь бросилась в голову, закипела и устремилась вниз — в одно место, о существовании которого Див до сегодняшнего дня просто не задумывался. Не то чтобы он не знал, чем порой занимаются люди в спальнях. Но сама суть этого мероприятия оставалась смутной и неясной. Зачем они это делают, сталкиваются липкими телами, размазывают по коже какие-то жидкости? Сейчас все эти мысли расплылись и потеряли значение. Его взгляд, будто загипнотизированный, скользил всё дальше — по плавному изгибу спины, к упругим, обтянутым тканью брюк ягодицам. Он замер, пойманный в ловушку созерцания. Каждая деталь впивалась в сознание острой занозой: биение височной вены, тень в ложбинке ключицы, игра мышц под кожей при малейшем движении Гермеса. Мир сузился до полосы загорелой кожи, до запаха зелёного яблока, до глухого гула в ушах. Он боялся пошевелиться, боялся, что это пьянящее наваждение рухнет. И в то же время отчаянно желал, чтобы оно длилось вечно. — Ты меня слушаешь? Кузя! Ты будешь переписывать всю тетрадь заново, если сию же минуту не сосредоточишься! Строгий голос прозвучал прямо над ухом. Див вздрогнул, подпрыгнув на стуле. Он резко поднял глаза на хозяина и тут же уткнулся взглядом в тетрадь, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Простите, я просто... задумался. Об уроках, ну... и всяком таком. Об учёбе, конечно, — заторопился он, нервно почесывая затылок. Улыбка вышла напряжённой и неестественной. По спине побежали мурашки — леденящий страх, что господин заметил его взгляд, разглядел тот непристойный интерес. И будто в насмешку, ситуацию усугубляла нелепая, унизительная подробность — плотно натянутая ткань брюк, которую он тщетно пытался скрыть, придвигаясь всё ближе к столу. — Врёшь. В облаках витаешь вместо того, чтобы делом заниматься. — Палец Гермеса с лёгким стуком выбивал ритм по испещрённым ошибками строчкам. — Мне стоит тебя наказать за это. Вон, как безобразно написал... Но ни суровый тон, ни угроза не возымели эффекта. Кузя лишь мысленно умолял его отстать, оставить наедине с ураганом, всколыхнувшим всё его естество. Во всём был виноват Аверин! И тот проклятый журнал с каштановой бестией на развороте... Мысль, острая как удар молнии, пронзила сознание. Див украдкой скользнул взглядом по лицу мужчины, впитывая каждую черту. И вдруг пазл сложился. Вот почему та девушка показалась ему знакомой. Тот же разрез глаз, властный изгиб бровей, линия скул. Каштановые волосы, уложенные в непослушную волну. Её фигура не была пышной — стройная, собранная, почти мальчишеская, но при этом... не мужская. Нет, граф отнюдь не походил на женщину, но в них читалось утончённое сходство. Осознав это, Див почувствовал не просто возбуждение, а нечто большее — тёмное, всепоглощающее влечение, в основе которого лежал образ хозяина. Прямо сейчас, сидя в двух шагах, он снова ощущал, как во рту скапливается тягучая слюна, а клыки ныли от желания вонзиться в плоть, пометить, попробовать на вкус... — Переделывай задания. Я проверю завтра, — Гермес нарушил молчание, поднимаясь во весь рост. — А сегодня что? Мы ещё куда-нибудь пойдём? — выдохнул Кузя, в голосе прозвучала слабая, почти детская надежда. — Не «мы», а я. Мне нужно встретиться с Виктором. А ты сегодня не заслужил такого поощрения, — Аверин вздохнул, бросил на парня укоризненный взгляд и вышел, твёрдо притворив дверь. Див замер, прислушиваясь к затихающим шагам. Только тогда он позволил себе облегчённо выдохнуть. Дрожащими ногами поднялся из-за стола. Узкие брюки по-прежнему пошло натягивались в паху, а свободная рубашка внезапно начала невыносимо жать в груди. Всё тело пылало, будто изнутри его прокалили раскалёнными углями. Он стоял посреди комнаты, потерянный и растерянный. 'Что делать?'— лихорадочно думал он. 'Что теперь делать?' Никто не давал ему инструкций на подобные случаи. Вся его жизнь состояла из чужих приказов, но ни один не мог помочь сейчас, когда разум помутнён, а по жилам струится незнакомый огненный яд. Заперев дверь на щеколду, он с силой рухнул на кровать. Хорошо еще, что Гермес ушел — еще немного, и он бы точно заметил неладное. Хотя мужчина всегда подмечал малейшие детали, сегодня ему было явно не до Дива. И тем лучше. Самое время воспользоваться теми... познаниями, что он невольно приобрёл, гостя у сыновей Виктора. Как-то раз, засидевшись у них допоздна, ребята показали ему один занимательный фильм. Люди на экране были обнажены, их мокрые тела скользили друг по другу, а из динамиков разносились сдавленные стоны и влажные хлюпающие звуки. Кузя скользнул взглядом по напряжённой ширинке брюк, на секунду задумался — и, решившись, быстро расстегнул и стащил их до колен вместе с тесным бельём. Не то чтобы он часто разглядывал себя внизу — это было так же странно, как и всё, что происходило с ним в последние дни. Но когда пальцы обхватили горячую, упругую длину, с губ сам собой сорвался низкий, облегчённый вздох. — Чёрт возьми... А ведь приятно... — пробормотал он, сжимая ладонь чуть крепче. Кожа обхватывала его, но этого было мало — недоставало полноты, того самого чувства погружения во что-то... или в кого-то? Перед закрытыми веками всплыл образ Гермеса, склонившегося над его столом. Прикусив губу до боли, Див задвигал рукой быстрее, инстинктивно подбирая ритм. В его воображении граф постепенно лишался одежды: вот с плеч слетает строгий жилет, вот его собственные, дрожащие от нетерпения руки срывают накрахмаленную рубашку. Чужие пальцы — сильные, с длинными фалангами — пытаются остановить его, но ненадолго. Кузя напирает, лоскуты дорогой ткани падают на пол, а самого мужчину с силой опрокидывают на кровать. Руки сковывают запястья графа над головой, не оставляя возможности вырваться. Кузя не видит его взгляда, но чувствует, как в самом низу живота затягивается тугой, сладкий узел, похожий на голод. Рука замедляется, пытаясь оттянуть пик, ладонь скользит по всей длине, а вторую он впивает в зубы, чтобы не закричать. Он мог бы искусать это тело колдуна, оставить отметины на плечах, а затем спуститься ниже, к плоскому животу, чтобы попробовать его на вкус. Каково это — ощутить под зубами живое, дышащее тело? Зажать его между острых клыков, которые причинят боль... но совсем немного. Лишь чтобы разогнать горячую кровь по венам, тянуть этот момент как можно дольше, пока сверху не донесутся срывающиеся молитвы. Да, он и раньше хотел сожрать своих хозяев, но это... Чёрт возьми, это было совершенно иное. Теперь Кузя хотел другого: попробовать — да, но и облизать, ощутить шершавым языком каждый сантиметр кожи, прикусить самые мягкие места, обшарить всё руками. Он сжал себя уже двумя ладонями, представляя, как бешено, с силой может входить в другое тело — не скованный больше приказами, запретами или цепями. И наступила разрядка — яркая, как фейерверк, ослепительная вспышка, сметающая все мысли и образы. — Гермес... — простонал Див, захлёбываясь фантазиями, этими порочными, безумно сладкими картинами. Когда он открыл глаза, его всё ещё мелко потряхивало. Он неподвижно лежал, уставившись в потолок, не находя сил даже одеться. Эхо удовольствия пульсировало в жилах, но его уже обуяло новое, ненасытное желание — не своих рук, а чужого тела. Живого, в чьих венах струится кровь, сильного, невероятно привлекательного. Тела Гермеса. И больше — никого. За ужином Кузя безразлично ковырял вилкой в котлете, разум его был занят одним. Что бы сказал хозяин, узнай он, чем на самом деле был занят его подопечный вместо уроков? Отругал бы, наказал, а может, и ударил. Но даже это казалось предпочтительнее ледяного молчания, от которого не знаешь, куда деться. — Ты последние дни будто не здесь. Может, стоит поменьше бывать у ребят? — заметил Гермес утром, неспешно потягивая кофе. — Возвращаешься от них сам не свой. — А? — рассеянно откликнулся Кузя и, спохватившись, добавил: — Просто не в настроении. Могу же я быть без него иногда! Он наспех зажевал завтрак, стараясь побыстрее закончить. — А вообще, у меня есть свои дела. В которые лучше не лезть. Строить из себя взрослого получалось неубедительно — даже тон выдавал не уверенность, а юношеское упрямство. Аверин усмехнулся. — Дела, говоришь? И что же это за тайны, в которые мне лучше не соваться? Ты ведь понимаешь, что могу просто приказать рассказать? — прищурился мужчина. — Знаю, — улыбнулся Див, и в его улыбке промелькнул вызов. — Но я бы не хотел этого. Скрывать всё было сложно, но не невозможно. Нужно было просто вести себя как обычно. Он ведь не мог выпалить, что творилось у него в голове — а там было полно непристойного. Это не отпускало его даже ночью. Скрывать всё было сложно, но не невозможно. Нужно было просто вести себя как обычно. Он ведь не мог выпалить, что творилось у него в голове — а там было полно непристойного. Это не отпускало его даже ночью. — Ладно, сегодня можем отдохнуть. Дела и учеба подождут, — Гермес отпил кофе, прикрыв глаза, но тут же почувствовал на себе пристальный взгляд. Он открыл глаза и встретился взглядом с Кузей. Тот не отводил глаз, и в его разноцветных глазах плясали искры — смесь вызова, страха и того самого невысказанного желания, что жгло его изнутри. В воздухе повисло напряжённое молчание, густое и сладкое, как мёд. Гермес медленно поставил чашку. Поздним вечером, разобрав накопившиеся бумаги, граф наконец позволил себе расслабиться. Несмотря на утренние заверения, что дел нет, его ожидала утомительная работа, поглотившая весь день. Кофе сменился крепким алкоголем — подарком от брата. Можно было выпить, пока за ним не следят два назойливых разноцветных глаза. И едва он вспомнил о Диве, как в памяти всплыли события прошлого вечера, и по телу прокатилась волна острого стыда. Вчера, уже стоя в прихожей обутым, он вспомнил, что хотел попросить Кузю о чём-то. В этот момент зазвонил телефон — Виктор в спешке сообщил об отмене встречи. Тот был так озабочен, что, кажется, даже запыхался. Положив трубку, Гермес поднялся на второй этаж, надеясь, что Див всё же собрался с мыслями и теперь усердно пишет. «Что делать с этим Кузей, у которого вечно шило в одном месте», — с раздражением подумал он. Вздохнув и поправив волосы, граф подошёл к двери, но, коснувшись ручки, замер. Из-за двери доносились тихие, но отчётливые, сдавленные стоны. Звук выбил его из равновесия. «Неужели послышалось?» — мелькнула первая мысль. Но нет, это было именно то, о чём он подумал. Его Див, заперев дверь на щеколду, занимался… самоудовлетворением. Чёрт, осознание этого обрушилось на него, как валун, придавив на месте. Застыв в нерешительности, он хотел просто развернуться и уйти. Сознание отказывалось мириться с двумя фактами: что Дивы вообще способны на такое, и уж тем более — что это делает Кузя. — Гермес... — донёсся приглушённый, но ясный полустон. Теперь ситуация превратилась из неловкой в нечто по-настоящему пугающее. Ему точно не послышалось? Это было его имя. Точное, безошибочное. Аверин сделал глоток из бокала, с силой потирая лицо ладонями, словно пытаясь стереть воспоминания и усталость. Услышанное вчера отозвалось в нём сотней противоречивых эмоций. С одной стороны — научный интерес к природе Дивов, ещё более жгучий. С другой... это был Кузя. Тот, о ком нельзя было подумать, что его занимают подобные, чисто человеческие способы расслабления. И, что хуже всего, в этот момент он думал о нём. О своём колдуне. — И что теперь делать?.. — с отчаянием спросил он сам себя. Позвонить в поместье и навести справки у Анонимуса? Может, в старых записях отца были упоминания о подобных... проявлениях? Но просить об этом было невероятно неловко. Что сказать? Соврать? Или выпалить правду: «Мой Див мастурбировал, представляя меня»? Идея восхитительная. Гермес с ещё большим усилием потер лицо, пытаясь снять напряжение, состоявшее теперь из усталости и тяжёлой, неудобной правды. Он просидел несколько минут, уставившись в темноту за окном, где редкие фонари рисовали на асфальте бледные круги. Алкоголь больше не приносил расслабления — лишь подпитывал неприятное чувство, будто он подсмотрел что-то, чего видеть не должен был. Мысль о прямом разговоре с Кузей казалась абсурдной. Поднять этот вопрос — значит признать, что подслушал. Признать, что знает. И тогда всё изменится безвозвратно. Между ними повиснет это знание — грубое, интимное, лишающее обе стороны привычных ролей. Нет, он не мог на это пойти. Но игнорировать произошедшее было невозможно. Теперь каждый взгляд Дива, каждая улыбка будут читаться иначе. В каждом жесте Гермес будет искать скрытый смысл, в каждом слове — двойное дно. Эта мысль изматывала сильнее любой бумажной работы. Он с силой провёл рукой по волосам, откинувшись на спинку кресла. В памяти всплыл образ Кузи — не того дерзкого существа, каким он привык его видеть, а того, каким он был вчера за дверью: уязвимого, охваченного чуждым желанием. И странным образом, сквозь всю неловкость, пробивалось что-то ещё... щемящее, почти болезненное чувство вины. Будто это он, Гермес, каким-то образом довёл его до этого состояния. Своей близостью? Своей... обычной человеческой природой, которую Див, похоже, начал впитывать, как губка? С глухим стуком он поставил бокал на стол. Алкоголь внезапно стал отдавать горечью. Бежать за советами о «половом поведении Дивов» — это окончательно превращало ситуацию в фарс. Нет, он справится сам. Как всегда. Внезапный скрип на лестнице заставил его вздрогнуть и резко обернуться. В дверном проёме стоял Кузя, бледный, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами. Он молча смотрел на Гермеса, а в его глазах плескалась странная смесь — вызова, страха и безмолвного вопроса. Они замерли, разделённые несколькими шагами и тяжестью невысказанного. Воздух сгустился, стал вязким. — Не спится? — наконец произнёс Гермес, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в ночной тишине. Кузя не ответил. Он стоял, опершись о косяк, и его грудная клетка тяжело вздывалась. Влажные волосы липли к вискам, а в расширенных зрачках плескалась мутная, звериная мука. Он облизнул пересохшие губы, и этот медленный, целенаправленный жест был откровенно неприличным. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. Движения были плавными, крадущимися, как у хищника. Воздух в комнате, казалось, загустел и наэлектризовался. Запах алкоголя, кожи и чего-то третьего — дикого, возбуждённого — ударил Гермесу в ноздри. — Я не могу… выбросить из головы эти мысли, — прошептал Кузя, останавливаясь в двух шагах. Его взгляд скользнул по шее Гермеса, по расстёгнутому вороту рубашки. — Ваш запах, Ваш голос, Ваш вид. Ещё шаг. Теперь Гермес видел каждую ресницу на его бледном лице, каждую каплю пота на виске. Видел, как дрожат пальцы, сжимаясь в кулаки. — Скажи мне уйти, — выдохнул Кузя, и в его голосе прозвучала отчаянная мольба. Это была просьба о спасении. Он наклонился ближе, и его горячее дыхание обожгло кожу Гермеса. — Прикажи. Пока я ещё могу слушаться. Но Гермес не двигался. Он был парализован — не страхом, а чем-то более древним и опасным. Он видел эту борьбу в глазах Дива, видел, как тот разрывается между послушанием и желанием. Любое слово сейчас стало бы спичкой, брошенной в бензин. Приказать уйти — значит подтвердить запрет. А промолчать… Он промолчал. И эта звенящая тишина стала для Кузи разрешением. Его рука впилась в подлокотник кресла слева от Гермеса. Вторая легла на спинку справа. Он не касался его, но заключил в тесную клетку из своего тела, дрожащего от напряжения. — Вы не сказали уйти, — голос Кузи сорвался на низкий, победный рык. Его глаза, полные тьмы и огня, впились в лицо колдуна. — Значит, ты этого хочешь. Их дыхание смешалось — неровное, горячее. Мир сузился до пространства между ним и голодным дивом, до сантиметров, отделявших губы Кузи от шеи Гермеса. — Я не знаю, как это делать… по-человечески, — прошептал Кузя, и в его признании была дикая искренность. — Я только знаю, что хочу… — Его губы почти коснулись кожи у ключицы Гермеса. — …Сожрать тебя. Последнее слово прозвучало как обет. И Гермес, всё ещё не в силах пошевелиться, понял, что переступил грань, за которой не осталось ни хозяина, ни Дива, ни правил. Осталась только эта темнота, это дыхание и всепоглощающая жажда. Гермес замер, парализованный не страхом, а внезапным осознанием. Это была точка невозврата. Он чувствовал, как дрожит тело Кузи, впившееся в кресло по обе стороны от него — напряжённое, как тетива. Глаза Дива горели лихорадочным блеском, в котором смешались голод, отчаяние и мольба. Внезапно Гермес медленно поднял руку. Не чтобы оттолкнуть. Его пальцы впились в растрёпанные волосы Кузи, с силой отклонив его голову назад, заставляя встретиться взглядом. — Ты уверен? — голос Гермеса был низким и густым. В нём не было ни гнева, ни страха — только тяжёлая, неумолимая ясность. — Это не игра, Кузя. Ты не сможешь это забыть. И я — тоже. Ответом ему был сдавленный стон, больше похожий на рычание. Кузя попытался приблизиться, но железная хватка в его волосах удерживала его. — Я... не играю, — с трудом выговорил он, его глаза потемнели от желания. — Я горю. С того дня... С тех фото в журнале... Признание повисло в воздухе, обжигая их обоих. Гермес почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он притянул Кузю ещё ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Тогда сделай то, что хочешь, — прошептал Гермес, и в его голосе впервые прозвучал вызов. Не приказ хозяина, а вызов мужчины. — Покажи, чего ты действительно хочешь. Это было всё, что нужно было Кузе. С тихим рыком он вырвался из захвата и обрушился на Гермеса. Его губы впервые коснулись губ колдуна — не в нежном поцелуе, а в яростном, голодном укусе, в котором было больше плотоядного инстинкта, чем человеческой ласки. Его руки рванули рубашку Гермеса, и звук рвущейся ткани смешался с тяжёлым дыханием. Гермес ответил с той же яростью. Его пальцы впились в тонкую ткань футболки Кузи, срывая её, обнажая бледную горячую кожу. — Гермес... — его имя снова сорвалось с губ Кузи, но теперь это был хриплый, страстный крик. Это был хаос. Столкновение зубов, губ, ногтей. Борьба за доминирование, где не было победителей — только нарастающее пламя. Они срывали друг с друга одежду, их руки исследовали, хватали, притягивали ближе. Когда не осталось преград, Кузя замер, его глаза, полные благоговейного ужаса и жажды, скользнули по обнажённому телу под ним. — Я не знаю, что делать, — снова признался он, дрожа. Гермес, его дыхание сбилось, посмотрел на него. И впервые за этот безумный вечер на его губах появилась тень улыбки. — Тогда придётся научиться, — сказал он хрипло и, перевернув их, оказался сверху. Но не чтобы придавить. Мужчина поднялся, уселся на край стола перед Дивом, который застыл в кресле, и медленно, с вызовом развёл ноги. Судя по округлившимся глазам напротив и твёрдому напряжению внизу живота, это было именно то, чего хотел Кузя. Гермес потянулся к ящику стола и достал небольшую баночку. Он выдавил на пальцы вязкую жидкость и медленно размазал её между ними, не отрывая взгляда от Кузи. — Это что? — тяжело дыша, спросил Див, вжимаясь в спинку кресла. Всё его тело горело от желания действовать быстро, грубо, а клыки ныли, умоляя впиться в плоть. — Чтобы не сделать больно, — бёдра Гермеса развелись шире, его рука скользнула вниз, готовя тело. Он видел, как глотает Кузя, как его пальцы впиваются в обивку. — Или ты планировал сделать мне больно? — Да, — на выдохе, честно и чётко, ответил Кузя. Он хотел толкаться, кусаться, поглотить это тело целиком, оставить следы своей одержимости. Признание повисло в воздухе, густое и горькое. Гермес замер на секунду, затем медленно кивнул, принимая неотвратимость. — Я знаю, — его голос был тихим и хриплым. Он продолжил движение рукой, и его лицо на мгновение исказилось, когда холодные пальцы вошли в него, готовя тело. Глубокое дыхание, прямой взгляд в горящие глаза Кузи — всё это было частью опасной игры, где ставкой была его собственная плоть. Сначала один палец, затем второй. Гермес откинул голову, обнажая шею. Он знал, что играет с огнём, разрешая это существу, способному разорвать его на части. Но сама эта мысль лишь разжигала возбуждение, заставляя пальцы двигаться глубже, растягивая мышцы, находя внутри чувствительные точки, вырывающие громкие стоны. Он уже не смотрел на Дива, чувствуя его голодный взгляд на себе — это было самое откровенное представление в их жизни. Вторая рука впилась в край стола, удерживая равновесие. Сознание затуманилось, уступив место низменному желанию, полностью захватившему его. Ещё мгновение назад он размышлял, как решить эту ситуацию, а теперь стал её главным участником. Кузя придвинулся ближе, его лицо оказалось в опасной близости. Он отвел руку Гермеса в сторону — жест одновременно нерешительный и настойчивый. — Что? — хрипло спросил Аверин, убирая влажные пальцы. — Я хочу... съесть вас... Всего. Можно? — голос Дива звучал почти умоляюще, но во взгляде горел голод хищника, впервые учуявшего добычу. Это была не метафора — первобытная жажда жила в нём с рождения. Гермес почувствовал холодок по спине. Он понимал — это не игра. — Хорошо, — тихо согласился он. — Но помни — ты должен слушаться. Кузя кивнул, его глаза вспыхнули с новой силой. Он медленно приблизился к обнажённому телу, дыхание стало горячим и частым. Язык скользнул по внутренней стороне бедра, и кожа под ним вздрогнула. — Начинай, — скомандовал Гермес, закрывая глаза и отдаваясь на волю этого дикого, но неотвратимого момента. Шершавый язык вновь скользнул по внутренней поверхности бедра, выписывая медленные круги. Он изучал вкус — солоноватый, с горьковатым оттенком пота и сладковатыми нотами дорогого мыла. Кузя сдерживал себя, хотя всё его существо требовало немедленно заполнить собой каждую щель. Но больной разум шептал, что растянуть наслаждение — куда слаще. Широко раскрыв рот, он позволил клыкам мягко вонзиться в упругую мышцу бедра. Не прокалывая кожу, а лишь сдавливая её, оставляя чёткие белые отпечатки, которые тут же наливались багровой краской. Из его груди вырвался низкий, животный стон. Это было до головокружения прекрасно — чувствовать эту запретную плоть в своей власти. Возможность пробовать, вылизывать, как зверь... а звериного в нём сейчас было с избытком. Каждый новый укус, каждый след зубов вырывал у Гермеса сдавленный вскрик. Боль была острой, но вплеталась в наслаждение, становясь её пикантной специей. Острые клыки впивались то в нежную кожу паха, то в упругое бедро. В одном месте даже проступила крошечная капелька крови, тут же слизанная горячим языком. Гермес уже не сомневался — его Див не сорвётся. Сейчас им двигало не слепое хищничество, а иное, более сложное желание. Кузя не останавливался. Его горячий рот сползал всё ниже, а руки грубо раздвигали бёдра Гермеса ещё шире. Наконец язык накрыл растянутый, влажный вход. Он принялся водить им, с нажимом поглаживая нежную кожу, а затем толчками проник внутрь, имитируя тот самый ритм, который сводил его с ума. Рука Гермеса впилась в огненно-рыжие волосы Дива, с силой прижимая его лицо к себе. Он запрокинул голову, и странная мысль пронеслась в сознании: «Хорошо, что Маргариты нет дома». Картина, которую они представляли, была отвратительной... и до безумия возбуждающей. Но Гермесу было мало одного языка. Его собственная плоть горела, требуя большего, настоящего контакта. Он оторвался, дыхание тяжёлым и прерывистым. — Дай руку, — хрипло скомандовал он. Кузя, не говоря ни слова, поднял свою руку. Но мужчина был быстрее. Он схватил её, сжал запястье и, не сводя горящего взгляда, втянул два пальца — указательный и средний — себе в рот. Он облизывал их, сосал с животной жадностью, смочив обильно слюной, словно подготавливая инструмент. Зрелище было настолько развратным, что у Дива перехватило дыхание. Такого он в тех фильмах не видел. Затем Граф отвел его руку назад, к её законному месту. — Теперь... — приказал он голосом, в котором не осталось ничего, кроме чистейшего желания. — Глубже. И Кузя послушался. Его собственные пальцы, теперь скользкие от слюны и смазки, вошли в узкое нутро. Он чувствовал на себе пристальный, пожирающий взгляд, видел, как темнеют глаза мужчины, следящие за каждым движением его кисти. Он вводил пальцы глубже, растягивая, разминая внутренние мускулы, сгибая фаланги и находя внутри те точки, от которых по телу разливалась мгновенная, жгучая волна удовольствия. Он делал это медленно, демонстративно, будто показывая, что запомнил урок. — Видишь? — прошептал Гермес, его голос сорвался на хрип, когда пальцы нашли особенно чувствительное место. — Вот... вот так. Медленно. Пока тело не привыкнет. Кузя смотрел, завороженный. Слюна снова наполнила его рот, а в голове звенело от единственной мысли: он должен быть там. Внутри. Он должен заменить пальцы собой, заполнить эту тесноту, эту влажную плоть, почувствовать, как она сжимается вокруг него. — Хватит… — прорычал он, больше не в силах терпеть. — Хватит учить. Я хочу… сейчас. — Уверен? Тогда вперёд, — просто ответил Гермес, и в его голосе прозвучала опасная, игривая нота. Лёгкий толчок ногой в плечо Дива стал последней каплей. Кузя рванулся вперёд, как зверь с сорванной цепи. Встав между широко разведённых ног, он одним резким движением вошёл внутрь, до самого основания. Теснота и обжигающее тепло были настолько ослепляющими, что он замер, впившись пальцами в бёдра Гермеса. Сверху донесся сдавленный вскрик, но тут же руки мужчины обвили его спину, притягивая ближе. Вкус чужой крови на языке, головокружительная теснота — этого хватило, чтобы сорвало крышу. Сделав несколько пробных толчков, он перешёл на яростный, звериный темп. Его зубы смыкались на шее Гермеса, кусали плечи, грудь, оставляя царапины, от которых по коже разливалось жгучее жжение. Внизу всё горело так же неистово. Плоть не просто скользила — она вбивалась в податливое тело. Глухие шлепки кожи и хлюпающие звуки заполнили тишину комнаты. Гермес не ожидал такого напора. Любые слова, попытки восстановить контроль тонули в волне грубого удовольствия. Каждый толчок выбивал из лёгких воздух, а с ним — последние крупицы рассудка. — Я же… сказал… медленнее… — пытался бормотать Гермес, отчаянно цепляясь за обломки своей власти. Его пальцы впивались в напряжённые мышцы спины Кузи, то пытаясь оттолкнуть, то притягивая ещё ближе в мучительном противоречии. Но Див был глух. Он двигался с яростью, каждый толчок раскалывал мужчину на тысячи осколков. Тело Гермеса онемело от боли укусов и от этой чужой, твёрдой длины внутри, которая норовила войти ещё глубже, будто пытаясь достичь самой его души. И самое ужасное было в том, что в этом болезненном онемении рождалось что-то новое — тёмное, всепоглощающее и пугающе сладкое. Его собственные бёдра начали встречное движение, предательски отзываясь на каждый грубый толчок. По бедрам и ягодицам стекали капли смазки. Руки, которые только что пытались оттолкнуть, теперь обвили шею Кузи, впиваясь пальцами в мокрые от пота рыжие волосы. Он уже не бормотал — из его горла вырывались хриплые, надломленные звуки, не то стоны, не то мольбы. Кузя, почувствовав эту молчаливую капитуляцию, издал победный рык прямо у его уха. Его движения стали ещё более целенаправленными. Он погружался в эту обжигающую тесноту с яростью затравленного зверя, нашедшего выход своей дикой энергии. Казалось, он хотел не просто обладать, а впечатать себя в это тело, стереть границы между ними. — Гермес… — его имя сорвалось с губ Дива не как обращение, а как заклинание, полное голода, одержимости и почти религиозного трепета. Он чувствовал, как тело под ним напряглось до предела, как внутренние мускулы судорожно сжались вокруг него. Это стало последней каплей. С оглушительным, сдавленным криком его тело выплеснуло всю ярость и напряжение в содрогающегося под ним колдуна. Волны оргазма прокатились по нему, такие мощные, что на секунду помутнело сознание, и он рухнул всем весом на Гермеса, беспомощный и опустошённый. Несколько мгновений они лежали так — слипшиеся, мокрые, тяжело дыша в такт. Воздух был густым и пряным, наполненным запахом секса, пота и крови. Затем Гермес, всё ещё дрожа, медленно провёл ладонью по его спине. — Дикарь… — прошептал он, и в его голосе не было гнева, только глубокая, бездонная усталость и что-то ещё… неуловимое, похожее на странную, извращённую нежность. Может, потом он будет корить себя за это. Может быть. Кузя не ответил. Он лишь прижался лицом к его шее, к свежим следам от своих зубов, и замер, прислушиваясь к бешеному стуку сердца под тонкой кожей. Он получил то, чего хотел. Но теперь, когда безумие схлынуло, его охватывало новое, незнакомое чувство — не голода, а какой-то щемящей, почти болезненной полноты. И страх. Потому что он понимал — ничего прежнего уже не будет. Никогда.