«Геометрия хаоса»

Воздух в форсакене был густым и тягучим, как расплавленный сыр, который вечно лип ко всему, к чему прикасался. Этот запах — смесь гари, дождя и тщетных надежд был личным парфюмом этого места. Эллиот ненавидел его. Ненавидел так же сильно, как и пиццу, которую был вынужден готовить. Он стоял возле лестницы, тыльной стороной ладони вытирая пот со лба. Его желтые, словно спелая пшеница волосы были прилипшими ко лбу и затылку. На нем была его фирменная красная рубашка, черные брюки на два размера больше, козырек… и повидавшие виды кроссовки. В них зато было очень удобно бегать! …а бегать приходилось часто. Форсакен был не самым дружелюбным местом. В случайный момент, то ли раз в день, то ли сразу несколько, появлялся таймер, то есть, раунд. Абсурдная, жестокая лотерея, в которую все они были втянуты… … Дверь в хижину со скрипом открылась, впустив внутрь клубы холодного, мертвенного воздуха. На пороге стоял Шанс. Он был полной противоположностью Эллиоту. Седые, идеально уложенные волосы. Черный деловой костюм, отглаженный так, что, казалось, мог порезать палец… Федора, очки, и все такое. — Ну что, золотце, привет, — голос Шанса был бархатным, с легкой хрипотцой, будто он только что проснулся или слишком много курил.  Эллиот вздрогнул, даже не оборачиваясь. Он узнавал эти шаги — легкие, уверенные, с едва слышным цокотом каблуков по полу. — И тебе привет… Не называй меня так, пожалуйста. — пробурчал Эл, — И пиццы у меня сейчас нету. Не надейся. Шанс подошел вплотную к перилам и облокотился на них, что его близость заставила Эллиота напрячься. — А я вот думаю, есть, — прошептал Шанс так, чтобы слышал только он. Его пальцы легли на тыльную сторону ладони Эла, — Ты же для меня всегда что-то особенное припрятываешь. Эл резко дернул руку, словно его обожгли. — Не трогай. — Ой, какой недотрога, — Шанс засмеялся, отступая на шаг, но его рука тут же опустилась на бедро Эллиота, сбоку, чуть выше колена. Пальцы слегка сжали мышцу. — Просто проверяю, не похудел ли. Бегаешь ты много, можно и забояться. — Отстань, — Эл попытался отпихнуть его, но Шанс поймал его запястье. Борьба длилась секунду, но за эту секунду Шанс успел провести большим пальцем по его пульсирующей вене. — Дерзко, — оценил Шанс, наконец отпуская его. Он достал из кармана жилетки монетку. — Решим судьбу. Орел — ты сегодня целуешь меня первым. Решка — я целую тебя. — Это одно и то же! — взвизгнул Эллиот. — Внимательнее, солнышко. В одном случае ты инициатор, в другом — я. Разница колоссальная. — Шанс щелкнул большим пальцем, и монетка, звеня, взмыла в воздух. Он поймал ее на тыльную сторону второй руки, накрыл первой. — Ну что? Готов поставить свою скромность на кон? Эллиот просто покраснел и отвернулся к стене, делая вид, что разглядывает плакаты. Он слышал, как Шанс смеется — низко и довольно… — Как знаешь. Решка. Значит, я первый. — Он сунул монетку обратно в карман. — Но позже. Сначала бизнес. Он достал свой пистолет, который то ли стрелял, то ли нет, а иногда и вовсе взрывался прямо в руках. Шанс относился к нему с нежностью…как к капризному питомцу… — Я видел, раунд скоро начнется, — небрежно бросил Шанс, разглядывая ствол. — Как думаешь, кому на этот раз выпадет «счастье»? Эл сглотнул. Он ненавидел раунды. Ненавидел бег, крики, боль. Ненавидел запах страха, который был даже противнее, чем запах его пиццы. — Надеюсь, не мне… — А я надеюсь, не тебе, — голос Шанса внезапно потерял всю свою игривость и стал серьезным, почти жестким. — Потому что если тебя тронут, я тому ублюдку всю обойму в глотку засуну. Даже если она не выстрелит. Задохнется. Эллиот посмотрел на него. Сквозь темные очки было ничего не видно, но он почувствовал, что это не шутка. — Сам справлюсь, — пробормотал он. — Конечно, справишься, — Шанс снова стал прежним. Он протянул руку и быстро, почти нежно, провел указательным пальцем по щеке Эла, смахивая несуществующую соринку. — Ты же мой бравый пиццабой. А теперь давай мою порцию тоски. С двойной порцией... эээ... надежды. Эл вздохнул и пошел к своей хижине, ведя Шанса за собой. … Тактика Шанса была отточена до совершенства. Легкие, почти случайные прикосновения. Рука, лежащая на плече, пока он что-то объяснял. Колено, натыкающееся на колено Эла, когда они сидели на старой скамейке у одного из генераторов. Пальцы, «случайно» задевающие его поясницу, когда они проходили через узкий дверной проем. Эллиот ворчал, отнекивался, пытался отшутиться, но отступал не всегда. Иногда, в самые темные и одинокие ночи Форсакена, эта навязчивая тактильность была единственным напоминанием, что он не один. Что есть кто-то, кто видит в нем не просто цель для крюка или поставщика несъедобной пиццы. Однажды, после особенно изматывающего раунда, где убийцей оказался Кулкид, Эллиот, весь в синяках и едва держась на ногах, пришел в свою хижину. Это было его убежище — маленькая постройка, пахнущая древесной пылью и старыми книгами. Он рухнул на кровать, закрыв глаза. …Скрипнула дверь. Он знал, кто это. Только один человек позволял себе входить без стука. — Жив? — послышался голос Шанса. — Еле-еле, — прохрипел Эл. Шаги приблизились к кровати. Эллиот почувствовал, как матрас прогнулся под весом Шанса, присевшего на край. — Дай посмотреть, — Шанс снял перчатку. Его пальцы, холодные и удивительно нежные, прикоснулись к большому синяку на скуле Эла. — Красиво. Фиолетовый тебе идет. — Уйди, Шанс. Не до тебя. — Именно до меня, — палец проследовал по линии челюсти к подбородку. — Когда ты так лежишь, весь разбитый и беззащитный... Сопротивляться невозможно. Эллиот открыл глаза. Шанс склонился над ним, его федора отбрасывала тень на лицо, но Эл видел свое отражение в черных стеклах очков. — Прекрати. — Не могу, — Шанс наклонился еще ближе. Его дыхание смешалось с дыханием Эла. И в этот раз Эллиот не оттолкнул его. Возможно, от усталости. Возможно, от того, что адреналин все еще пульсировал в крови, заставляя жаждать хоть какого-то подтверждения жизни. А возможно, он просто ждал этого слишком долго. Он медленно, неуверенно, поднял руку и обнял Шанса за шею, втянув его в объятия. Шанс замер на секунду, явно удивленный. Затем по его губам поползла довольная ухмылка. — Опа-а-а! — прошептал он, и его голос дрожал от смеси торжества и чего-то еще, более настоящего. — Уже сам инициативу проявляешь? Ну, раз начал, доводи до конца. И он сам легким движением закрыл оставшееся между ними расстояние. … Первый поцелуй был не таким, каким его представлял Эллиот. Если он вообще что-то представлял. В его смутных, украдкой выловленных из памяти фантазиях это было что-то нежное, робкое, возможно, даже сладкое. Но… Поцелуй Шанса был геометрией хаоса. Он был углом, под которым их лица сошлись, нарушая все законы перспективы. Он был кривой, описывающей траекторию движения его губ — сначала твердых и уверенных, прижимающих губы Эла с такой силой, что тот на мгновение потерял дыхание, а затем мгновенно смягчившихся, ставших удивительно податливыми и горячими. Эллиот лежал, застыв, его пальцы все еще впивались в ткань пиджака Шанса на его шее. Он чувствовал запах его одеколона — что-то терпкое, древесное, с примесью дыма и металла, запах казино и пороха. Этот запах пьянил сильнее любого алкоголя. — Эл, — прошептал Шанс, не отрывая губ. Его голос был глухим, вибрирующим прямо у рта Эллиота. — Ты дышишь. Это хорошая привычка. Но можешь и участить. Эллиот сделал резкий, судорожный вдох. Его веки дрожали. Он пытался отыскать в себе протест, возмущение, но находил только нарастающую, оглушительную волну любопытства. Что будет дальше? Дальше был язык. Это не было грубым вторжением. Это был тактический маневр, проведенный с ювелирной точностью. Шанс лишь слегка коснулся его сомкнутых губ кончиком языка — быстрый, вопрошающий жест. Эллиот инстинктивно разжал их, чтобы что-то сказать, протестовать, но вместо слов внутрь хлынул Шанс. Его язык был теплым, влажным, настойчивым. Он скользнул вдоль внутренней поверхности нижней губы Эла, заставив того содрогнуться от неожиданно острого удовольствия, затем провел по его собственному языку, будто ощупывая, изучая новую территорию. Это было странно. Интимно до жути. Эллиот почувствовал, как по всему его телу пробежали мурашки, а в животе зажглась тугая, трепещущая спираль тепла. Он попытался ответить. Его собственные движения были неумелыми, робкими. Он просто позволил своему языку существовать в этом новом, тесном пространстве, изумляясь каждому новому ощущению. Вкус Шанса был... монетным. Металлическим, с привкусом опасности и азарта. И кофе. Всегда кофе. Шанс издал низкий, одобрительный стон где-то глубоко в горле. Звук, который Эллиот почувствовал скорее кожей, чем услышал. Его руки, до этого лежавшие по бокам от тела Эла, пришли в движение. Одна опустилась на его бок, чуть ниже ребер, ладонь растопырилась, прижимаясь к ткани красной рубашки. Другая поднялась к его голове, пальцы вцепились в желтые волосы, не грубо, но твердо, фиксируя его в поцелуе, не оставляя шанса для отступления. Эллиот перестал думать. Его мир сузился до этой кровати, до этого поцелуя, до рук Шанса на его теле и его вкуса во рту. Он сам не заметил, как его руки начали двигаться. Одна сползла с шеи на плечо, нащупывая жесткую ткань пиджака, другая запуталась в седых волосах на затылке, сбивая федору. Она с мягким стуком упала на пол. Они дышали в унисон, тяжело, с присвистом. Воздух в хижине стал густым и горячим. Эллиот чувствовал, как через тонкую ткань его брюк и пиджака Шанса передается жар их тел. Он никогда раньше никого так близко не чувствовал. Никто так близко к нему не подходил… Шанс первым прервал поцелуй, но не отдалился. Он просто оторвал губы, оставив их в сантиметре друг от друга. Их дыхание смешивалось, горячее и влажное. — Ну что, — прошептал Шанс, его голос был хриплым, сломанным. — Продолжаем уроки геометрии? Или переходим к биологии? Эллиот не нашел слов. Он мог только смотреть на него, на его губы, влажные и покрасневшие от поцелуя. На его лицо без привычной тени от федоры. Он выглядел моложе. Уязвимее. — Я... — начал Эл и снова замолк. — «Я» — это хорошее начало, — Шанс улыбнулся, и в этой улыбке не было привычной дерзости, только какая-то новая, тихая нежность. — Дальше обычно следует «не знаю» или «хочу». — Я не знаю, чего хочу, — честно  выдохнул Эллиот. — А я знаю, — Шанс снова поцеловал его, но на этот раз быстро, коротко. — Хочешь, я покажу? Эллиот медленно кивнул. Его сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Страх был. Сомнения были. Но под ними бушевало что-то другое — мощное, незнакомое и пугающе притягательное. Шанс не заставил себя ждать. Его пальцы, все еще запутанные в волосах Эла, мягко потянули его голову назад, обнажая шею. Его губы опустились на ее чувствительную кожу, оставляя горячие, влажные поцелуи вдоль линии челюсти к основанию горла. Эллиот ахнул, его глаза сами собой закрылись. Ощущения были ошеломляющими. Каждое прикосновение губ Шанса, каждое движение его языка по коже зажигало крошечные молнии, которые бежали вниз по позвоночнику, к самой его сердцевине. Рука Шанса на его боку начала двигаться. Медленно, почти несмело, она скользнула вниз, к его бедру. Пальцы впились в мышцу чуть выше колена, именно в то место, которое он так любил трогать при всех. Но сейчас это было иначе. Сейчас не было зрителей. Не было шуток. Была только тишина хижины, прерываемая их тяжелым дыханием, и нарастающее напряжение в воздухе. — Шанс... — снова попытался запротестовать Эллиот, но его голос прозвучал слабо и неубедительно. — Тише, золотце, — прошептал Шанс ему в шею, его губы скользнули к ключице. — Просто дыши. Просто чувствуй. И Эллиот почувствовал. Он почувствовал, как рука Шанса скользнула с бедра на внутреннюю поверхность. Пальцы провели легкую, почти невесомую линию по чувствительной коже. Эллиот вздрогнул всем телом, непроизвольный стон вырвался из его губ. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком много. Он попытался сдвинуться, но Шанс был уже сверху, его вес прижимал Эла к матрасу, и в этом не было агрессии, только твердая, неотвратимая уверенность. — Я же сказал, — голос Шанса был глухим, губы прижаты к его уху. — Сегодня решка. Я первый. И я доведу это до конца. Если ты, — он снова поцеловал его, — не скажешь мне остановиться. Скажешь? Эллиот зажмурился. Он должен был сказать «стоп». Должен был оттолкнуть его, вернуть все на круги своя — к шуткам, подколкам и легкому, ничего не значащему флирту. Но слова застряли в горле, перекрытые густой волной желания, которая накатывала на него с каждой секундой, с каждым прикосновением. Он молчал. Шанс воспринял молчание как согласие. Его движения стали более уверенными, целеустремленными. Его руки нащупали пояс на тех дурацких брюках Эллиота. Пальцы дрожали — Эл почувствовал эту дрожь. Значит, он тоже не был спокоен. Эта мысль почему-то успокоила самого Эллиота. Он позволил ему. Позволил расстегнуть ремень, отодвинуть брюки. Позволил снять с себя красную рубашку, ставшую символом его унижения. Он лежал на своей старой кровати, почти обнаженный, под пристальным, хоть и невидимым взглядом Шанса, и чувствовал себя не столько смущенным, сколько... освобожденным. Шанс снял свой пиджак, галстук, рубашку. Его движения были быстрыми и точными. Он оставил очки. Эллиоту вдруг захотелось их снять, увидеть его глаза, но он не посмел. Может, боялся, что это разрушит чары. Может, боялся того, что увидит. Когда кожа Шанса, горячая и гладкая, прикоснулась к его коже, Эллиот снова ахнул. Контраст температур был шокирующим. Его собственное тело взмыло навстречу, жажду большего контакта, большего тепла. — Вот видишь, — прошептал Шанс, опускаясь на него всем весом, его губы снова нашли губы Эла. — А ты говорил «отстань». И дальше не было места словам. Были только руки, исследующие каждый сантиметр кожи, дрожащие от новизны ощущений. Были губы, оставляющие следы на плечах, груди, животе. Было тяжелое, прерывистое дыхание, сливающееся в один ритм. … Когда Шанс вошел в него, боль была острой и неожиданной. Эллиот вскрикнул, его пальцы впились в спину Шанса, оставляя красные полосы на ней. — Тихо, тихо, — бормотал Шанс, его голос был сдавленным, полным собственной боли и наслаждения. Он замер, давая Эллиоту привыкнуть. Его рука снова нашла руку Эла, пальцы переплелись в тугой, почти болезненный замок. — Все хорошо. Со мной всегда все хорошо. И затем боль начала отступать, растворяясь в нарастающем, всепоглощающем чувстве полноты, близости, единения. Движения Шанса были сначала медленными, почти робкими, будто он боялся сломать хрупкий механизм, который они вдруг собрали. Но с каждым толчком неуверенность таяла, уступая место нарастающей, неконтролируемой страсти. Эллиот перестал анализировать. Он просто чувствовал. Чувствовал, как его тело отвечает на каждое движение, как внутри него закипает что-то темное, сладкое и неизведанное. Он обнял Шанса ногами, притягивая его ближе, глубже, и услышал его сдавленный стон. Это придало ему смелости. Его собственные бедра начали двигаться навстречу, находя свой, незнакомый доселе ритм. Он смотрел в потолок хижины, в темноту, где плавали светящиеся точки, и видел в них взрывы. Не такие, как от пистолета Шанса, а другие — яркие, цветные, тихие. Его мир, состоявший из страха, пиццы и бесконечного бега, вдруг обрел новый эпицентр. Прямо здесь, в этом теле, слившемся с телом другого человека. Шанс что-то говорил ему на ухо, обрывки фраз, шепот, полный похабных шуток и нежных, невозможных слов, которые Эллиот, в своем опьянении, не мог разобрать. Он просто прижимался к нему, к его шее, вдыхая его запах, чувствуя, как его собственное тело приближается к какому-то краю, к обрыву, с которого страшно и невероятно хочется прыгнуть. Когда пик настиг их, это случилось почти одновременно. Эллиот крикнул, зарывшись лицом в плечо Шанса, чтобы заглушить звук. Его тело выгнулось, на мгновение застыв в немом вопле, а затем обмякше, тяжелое и удовлетворенное. Шанс с силой вдавил его в матрас, его собственное тело содрогнулось в последней, долгой судороге, и он прошептал его имя. Эл. Без золотца, без пиццабоя. Просто Эл… Наступила тишина. Глубокая, оглушительная, нарушаемая только их хриплым, выравнивающимся дыханием. Шанс лежал на нем, тяжелый, мокрый от пота, его лицо было скрыто в изгибе шеи Эллиота. Прошло несколько минут. Может, час. Эллиот не следил. Он просто лежал, гладя ладонью по мокрой от пота спине Шанса, чувствуя, как бьется его сердце — часто, громко, в унисон с его собственным. Наконец Шанс медленно приподнялся, опершись на локти. Эллиот увидел его глаза. Они были серыми, как пепел, и невероятно уставшими. И в них не было ни капли насмешки. — Ну что, — хрипло произнес Шанс. — Готов делать мне пиццу? Я проголодался… Эллиот уставился на него, а потом неожиданно для себя самого рассмеялся. Тихим, счастливым смехом, который шел из самой глубины его живота. Он откинул голову на подушку и смеялся, пока из глаз не потекли слезы. Шанс смотрел на него, и на его губах играла та самая, редкая, настоящая улыбка. — Что? — спросил Эл, вытирая глаза. — Да так. Просто... — Шанс наклонился и поцеловал его в лоб. — Впервые вижу, чтобы ты смеялся над моей шуткой. По-настоящему. Он скатился с него на бок, улегшись рядом, и снова достал свою монетку. Подбросил. Поймал. — Орел, — объявил он, даже не глядя. — Значит, в следующий раз ты сверху. Эллиот фыркнул и швырнул в него подушкой. Шанс поймал ее с легкостью фокусника. Тактика изменилась. Игра продолжилась. Но правила стали совсем другими…