Язык чувств

      Его Зонтик почти всегда искреннен в своих чувствах. Прямолинейность живёт в его душе в паре с уважением и чуткостью. Часто с мягкостью, не совсем реже — с колкостью. Пожалуй, редки те ситуации, в которых Зонтик бы промолчал о своих эмоциях и переживаниях. Каждый раз сердце начинало отстукивать по рёбрам, давая ему знать о чём-то незавершённом. Если уж решил говорить, то шёл до конца.       Слова Зонтика лились словно мёд на сердце и уши: его спокойный, мягкий голос — услада для слуха Куромаку, когда тот рассказывал о своём проведённом в больнице дне или просто дома, с котами. Громким и ворчливым он бывает, пока рассказывает об уже других днях в этой же больнице, где недовольные пациенты возмущались на всё отделение. Так же громко, но задорно, звонко и с похрюкиваниями, Зонтик уже смеялся над какой-нибудь нелепой ситуацией. И вот прошло с начала их отношений девять лет, а Куромаку всё никак не может поверить, что в такой же любви к нему, как и он в него, такой прелестный человек, как Зонтик.       Но всё-таки общался он не только словами. Куромаку сам в этом убеждался множество раз, когда перед ним почти каждый день появлялась тарелка чего-то пряного, душистого, щекочущего нос, так что он чихал. Что-то, что своим трепетным ароматом, расплывшимся почти осязаемыми волнами по подъезду, заставляло принюхиваться всех жильцов многоэтажки. Нередко к ним заходили и дети, и мужчины, и женщины, чтобы выяснить, чем это приятным таким пахнет. С искренним радушием Зонтик хихикая приглашал их в дом на несколько минут на угощение.       Очень часто это что-то отправляло даже самых вредных, самых брезгливых и сварливых людей в тёплое, беззаботное и до боли светлое время. Это тоже Куромаку испытал на себе, когда впервые попробовал от него что-то персиковое, рассыпчатое, такое родное и согревающее. Это было такое странное, но трепетное чувство, что Куромаку всё никак не мог насытиться. И так каждый раз, когда с ласковой улыбкой он ставит перед ним персиковый пирог. Последний раз мама готовила ему такой же пирог месяца три назад, пока ещё жили в одном городе и Куромаку с Зонтиком могли её навещать. Сейчас, после переезда за сотни километров, конечно, на это время выкроить ещё нужно постараться, но Куромаку уже сделал себе заметку приехать к маме, да и Зонтик охотно согласился.       Он знал, что Зонтик обязательно положит что-то в качестве гостинца для его мамы. Что-то, сделанное так щепетильно и с такой бережностью, что Куромаку даже страшно везти в машине такое: вдруг всё испортит? Но Зонтик всё время уверяет, что всё будет хорошо. И в самом деле. Так и было. Да даже если бы и не было, долго бы он сидел расстроенным? Может быть. Однако в конце концов купил бы все ингредиенты по дороге, так в гостях сам сделает что-то. Что-то, от чего Рэна, мама Куромаку, улыбнётся и похвалит любовь своего сына. Каждый раз, видя на кухне его со своей мамой, смеющихся, шутящих и непринуждённо болтающих, Куромаку мысленно спрашивал у кого-то, чем он заслужил такую жизнь? Чем заслужил таких прекрасных людей рядом с ним. Скорее всего, Рэна даже попросит Зонтика показать ей, как он сотворил это.       И это было разным. Сладким, когда у Зонтика особенно игривое и любвеобильное настроение. Хотелось лезть к своему Куромаку и мурлыкать ему под ухо. Внутри словно взрывались фейерверки, а шутки и смех не переставали исходить из него. Пах в такие моменты он или корицей, которую любит добавлять всегда и везде (и порой всё равно, к месту она или нет), или клубничными данго. Куромаку не очень любил сладкое. Но были тем не менее исключения. Так, например, моти, умело слепленное аккуратными движениями приноровившихся рук, он уплетал за обе щеки. И Куромаку правда не знал, почему так происходит. Коллеги в школе вечно твердили, что такое продлится недолго: «Пару лет — и завянут твои цветочки». Вроде ничего не завяло. Напротив. Расцвело. Да, может расцветает шипастая роза. Но её бутон прекрасен.       Редко, но метко Куромаку обжигает язык о еду Зонтика. А может ли быть иначе, когда от самого Зонтика во все стороны мечутся гром и молнии? Даже кошки, видя этот ураган в теле их хозяина, предпочитают оставаться в стороне. Словно во всех грехах мира виноват Куромаку, бессознательно специй он не жалеет. Сыпет всего и побольше: паприка, перец красный и чёрный (и молотый, и горошком). Добавит хрен в пасту, а чеснок полетит в какую-нибудь запеканку вместе с имбирём. Зонтик сам не видит ограничений, а Куромаку о них стоит молчать и подавно. Лучше просто подождать, пока голубой вихрь усмирится.       И потом, когда вся ядерно-огненная готовка окажется около раковины, а Зонтик тихо сядет на стул, массируя кожу на висках, Куромаку подойдёт и сядет рядом. Зонтику необязательно было говорить. Но если он захочет, Куромаку, конечно, осторожно спросит, в чём проблема и может ли он как-то помочь её решить.       В первые месяцы их отношений, когда Зонтик вот так создавал лаву в кастрюле, а потом скармливал её непереносящему очень острое Куромаку, после того, как остывал, начинал извиняться и плакать. На самом деле Куромаку всегда готов съесть даже самое остро-горяче-пряно-пикантно-жгучее, что приготовит Зонтик. Только бы он себя не корил. Куромаку понимает, как Зонтику бывает тяжело на работе: сам ведь иногда мрачным домой приходит. И его Зонтик всегда возле него, только почувствует, что Куромаку это нужно.       Ещё было оно солёным. Точнее, пересоленным. И есть разные причины, почему именно: то ли из-за задумчивости, то ли из-за печали. Может, Зонтик настолько погрузился в собственные мысли, что не заметил, как добавил соли раз в пять больше, чем нужно. Когда он оторван от реальности, обычно подолгу стучит ногтями по столешнице — неизменная привычка. Куромаку понимает это ещё по сдвинутым к переносице бровям.       А может быть оно такое из печали? Бывает и такое. Что необъяснимое уныние и грусть накатывают нежданной волной, как грозовые тучи окутывают ясное небо. В такие периоды жизни Зонтик снова готовит. И, наверное, раздумывает о чём-то тоскливом, что не замечает, как эта печаль собирается в солёных кристаллах слёз. На пару секунд с солонкой в руке ушёл в себя, что не заметил, как и соли насыпал больше, чем нужно, так и пару капель собственной грусти скатились по щекам в кастрюлю душистого супа или тесто для печенья.       И по той атмосфере, какая кружила в воздухе на кухне в разные моменты пересоленести еды, Куромаку понимал, какая именно у этого была причина. Понимал и принимал решения посидеть — когда Зонтику это было нужно — близко к нему, подставив под его пылающие щёки свою грудь или плечо. В тишине или во всхлипываниях. Куромаку был вместе с ним. Видел, как с поднятием его настроения менялось пространство вокруг. Ведь сердцем их дома была как раз кухня. Место Зонтика. Но не в том ужасном смысле, будто это его обязанность и кроме этого он ничем не может заниматься. Совсем нет.       Наверное, если бы Куромаку хоть раз заявил бы ему такое, то сам себя отлупил. И дело как раз в том, что все эти годы Зонтик сам выбрал готовить, быть ответственным за кухню. Всё-таки она, кухня — собственный сад для умиротворения Зонтика, его тихая гавань, в которой можно побыть одному или с любимыми.       Куромаку однажды сказал ему, пока тот снова что-то творил ранним утром:       — Зонт, ты же в курсе, что я тоже не безрукий и могу еду сам сделать? Почему бы тебе не поспать подольше, готовка не твоя прямая обязанность.       — Да ну тебя, — хихикнул он тогда, щёлкнув испачканными в муке пальцами по его лбу. А затем нараспев продолжил, вытаскивая что-то горячее из духовки: — Я знаю, что могу не готовить. Но я ведь тебя люблю.       — Взаимосвязь?       Зонтик в тот момент встряхнул руки, положил противень на деревянную доску и заглянул своими яркими, точно два больших голубых бриллианта, глазами словно в самую глубину души Куромаку. Улыбнулся, поправил его съехавшие очки и чётко сказал:       — Я тебя люблю. А любовь я всегда выражаю в готовке. Это... мой язык любви, ха-ха!       И так было всегда. Даже когда они были обычными студентами, соседями по комнате. Зонтик учился на биомедицинском факультете, а Куромаку — на историческом. Встречаясь в коридорах кампуса, в общей столовой и во дворе университета, они нередко кидали мимолётные заинтересованные взгляды друг другу, но никто не решался подойти.       Однако дело переменилось, когда студенты с разных направлений собрались на площадке за училищем и встали по разные стороны сетки и соревновались в волейболе. Удар за ударом, очко за очком, и вот мяч попал в руки Зонтика, до этого сидевшего на скамейке. Он просто наблюдал за игрой, сам не решаясь в неё зайти. Но после недолгих уговоров друзей всё-таки встал за белую отметку поля.       Так как в средней и старшей школе Куромаку играл в волейбольной команде и был лучшим игроком, его сокомандники полагались на то, что именно он примет подачу Зонтика. У Куромаку в голове тогда промелькнуло сомнение: а перелетит ли мяч через сетку вообще? В мешковатой толстовке он выглядел худым, совсем неспособным на сильные броски. Зря он его недооценил.       Слишком разуверевшись в себе, Куромаку расслабил мышцы. Видимо, мышцы глаз тоже, раз не заметил, как на невероятной скорости в него летит волейбольный мяч! Похожий на пушечное ядро, он впечатался прямо в его живот, да так что он потерял равновесие и рухнул на спину.       Завизжав на всю площадку, Зонтик тут же подлетел к нему. И за ним тянулись несколько пар выпученных глаз. С стеклянными бриллиантовыми глазами, готовыми вот-вот расплакаться, он быстро — но совсем осторожно — помог Куромаку подняться и отвёл в свою комнату в общежитии (она находилась на первом этаже и до неё было ближе всего), чтобы уже там осмотреть Куромаку. К огромному счастью Зонтика, с его случайной жертвой ничего серьёзного не произошло.       Чувствуя вину за такое неудобство, Зонтик, даже на все уговоры Куромаку не утруждаться, всё равно накрыл на стол: разлил чай, поставил омурайсу, приготовленное за минут двадцать, и пытался предложить Куромаку ещё сотню вкусностей, какие только успеет приготовить. Но в итоге обошлось без шведского стола.       На удивление, казавшийся закрытым и стеснительным, Зонтик с ненавязчивостью и искренностью разговорился с Куромаку. У последнего же, обычно ограждавшегося от незнакомых людей и не желавшего вступать с ними в светские беседы, будто развязался язык: обсуждения самых разных тем наполняли чистую общажную комнату непринуждённостью и лёгкостью. Будто они уже несколько лет знакомы.       И как только Куромаку попробовал рис вместе с омлетом, приготовленные новообретённым знакомым, то глаза его расширились, а рот приоткрылся. То ли из-за атрофировавшихся из-за уценённых гастрономических ужасов, которые он приобретал за счёт своего небольшого заработка, то ли он действительно вкусил самый нежный, самый трепетный и бархатный омурайсу в своей жизни, но Куромаку всеми силами старался понять, в чём секрет того, что в тот момент порадовало его живот. Да, быть может, тогда Зонтик его пересолил, но Куромаку было отнюдь не до этого.       Чем чаще они пересекались, тем более продолжительными и личными становились их разговоры. Если поначалу виделись они только в буфетах и в коридорах, то спустя несколько месяцев, когда на носу были экзамены, регулярнее становились их прогулки по набережной в лучах закатного солнца, в снегопад зимней ночи или обычные беседы на детской площадке на качелях. А ещё через время дело дошло и до взаимных приглашений в комнаты друг друга. Там они продолжали то, чего не успевали днём. Порой на ноутбуке или телефоне кого-то из них смотрели какой-то глупый фильм, закусывая вкуснейшими персиковыми данго. Куромаку они, конечно, казались слаще, чем те, что он пробовал в разных заведениях, но тем не менее после него оставались одни только шпажки.       И случилось однажды так, что Зонтик лишился своего места в общежитии. Находясь в отчаянном положении, — денег нет, степендии не хватает, а родители за сотни километров от него — Зонтик долго плакал от страха и незнания, что же ему делать, на плече Куромаку. Его сердце по-прежнему щемит, стоит только вспомнить, как горестно он уткнулся в его грудь, а бриллианты его глаз были полны слёз. Готовый переругаться со всей администрацией, Куромаку с упрямой решимостью добился того, чтобы Зонтика переселили к нему. Так они начали жить вместе. И при этом словно почти ничего не изменилось: беседы продолжались, Зонтик поддерживал Куромаку в его трудные минуты, а тот в свою очередь оказывал помощь. Просто... тактильности в жизни стало больше. Больше объятий, больше поглаживаний. Больше всего, от чего сердца обоих порой гремели громче барабанов в полной тишине.       И что, пожалуй, самое любопытное, так это то, что еды стало во много раз больше. Порой казалось, что она появляется даже тогда, когда Зонтик спит: общажная кухня будто принадлежала ему и признавала только его. Если у кого-то газовая плита включалась с пятьсот пятой попытки или крышки кастрюль неожиданно ломались, то в руках Зонтика мало того, что всё работало как на кухне пятизвёздочного ресторана, так ещё и даже самая обычная лапша становилась каким-то произведением искусства. Интересно то, что даже если он готовил одно и то же блюдо, оно несколько раз имело разные вкусы: какой-то приятно горчило, в другой было душисто, пряно. А в третий и четвёртый вообще могло иметь карамельные нотки! Но, как считал (и считает до сих пор) Куромаку, хуже от этого ни сколько не становилось.       И Куромаку правда сожалел, что не знал об этом языке в то время. Ведь незнание однажды почти вышло ему боком. Очень давно, но тот осенний вечер всё ещё порой всплывает перед глазами.       В один из дождливых выходных дней, когда ветер пугающе завывал на улице, а дождь вместе с ним почти выбил стекло в их комнату, атмосфера стояла напряжённая. Воздух был прохладен, и не только потому, что окно закрыли несколько минут назад. Зонтик поджал губы и отстукивал ногтями по тарелке в руке. За окном, вплотную к которому стоял рабочий стол, вертела головой сорока. Временами клевалась в окно, но Куромаку только пожимал плечами. Как тут вместе с дребезжащим грохотом она слетела с окна! Куромаку даже подпрыгнул от неожиданности — такой громкий и резкий был шум, словно что-то тяжёлое упало на стол! Впрочем, так оно, наверное, и было.       Перед Куромаку резко появилась тарелка с наложенной в неё порцией риса и омлет сверху. И уже просто вдохнув пар, вздымающийся над блюдом, он чуть не задохнулся: до того много перца там было, что, казалось, он себе дыхательные пути обжёг. Откашлявшись, Куромаку спросил:       — Зонт, это что?       — Еда. Приятного. — Говорил Зонтик отнюдь не доброжелательно, стоя спиной к нему и протирая тарелки.       — Приятного боя с изжогой? — буркнул Куромаку. — Зонт, ты же знаешь, что я не люблю настолько острое. Зачем же готовишь?       Наверное, будь у Зонтика кроличьи уши, они бы тотчас навострились и выпрямились. Закинув тряпку себе на плечо, он обернулся к Куромаку.       — Я тоже много чего не люблю, но почему-то ты, — он ткнул пальцем в грудь Куромаку, как только подошёл ближе. — Ты, дорогой, позволяешь себе лишнее.       Куромаку вздохнул и закатил глаза, что-то прохрипев себе под нос.       — Зонт, умоляю, только не говори, что ты будешь дуться из-за этого, — шумно выдохнул слова Куромаку, прикрыв глаза и отложив очки. — Это же глупо.       И причина их ссоры была действительно нелепой, даже до абсурда простой: Куромаку забыл закрыть окно по просьбе друга, так что их комната превратилась в морозильник, а Зонтик в свою очередь благополучно выкинул из памяти уборку. Поначалу Зонтик просто возмутился, но явно уставший до чёртиков от учёбы Куромаку слишком остро среагировал, упрекнув за излишнюю болтливость друга. И, конечно, не он один чувствовал себя подавленным от всей той нагрузки, что свалилась уже в начале года: слово за слово, и вот они с Зонтиком вступили в настоящую перепалку, где каждый высказал то, что... не следовало бы говорить. Первый возмущался частыми комментариями другого, второй — об избыточной тревожности первого. И третье, и десятое. На фоне усталости это всё превратилось во взаимную перестрелку словами. Пустяки, которые в обычный день прошли бы с усмешкой, звучали как обвинения. Вряд ли кто-то один в этой глупости полноценно виноват. Но отступать не думал никто.       А Зонтик ему не ответил. Он правда пытался сохранить невозмутимое лицо, но тяжёлые шаги, сопровождаемые бренчанием тарелок и чашек, выдавали раздражение лучше любых слов.       — Брось, Зонтик! — взмахнул руками Куромаку, обернувшись к нему. — Как будто ты ни о чём не забыл!       — Это не я по крайней мере начал всю эту переброску словами с того, что кое-кого возмущают мои «вечные разговоры»! — взаимно зашипел на него Зонтик.       — Зонт, но ты ведь правда разговариваешь чересчур мн... — Куромаку тут же закрыл себе рот рукой. Да. Этого явно не надо было говорить.       Зонтик вздёрнул брови и приоткрыл рот от удивления. Может, зрение у Куромаку было отстойным, но всё же он прекрасно видел тот голубой огонь, который с каждой секундной разгорался внутри него всё сильнее.       Сжав чашку в руке (ручка почти отломилась!), Зонтик многозначительно опустил её так, что та могла треснуть вместе со столом.       — Раз так, — начал Зонтик и указал на Куромаку. — То ты от меня с этого момента вообще слова не услышишь, понятно?!       Хотелось хлопнуть дверью, но недавно к ним заходила старая смотрительница и весьма чётко дала понять, что если закрывать дверь чуть сильнее, чем она выдерживает, то уже можно начинать заказывать себе гроб.       — Пф, да пожалуйста, — отмахнулся Куромаку, вновь взявшись за написание реферата. — Зонт, ты завтра же утром забудешь об этом, и всё вернётся на круги своя. Запомни мои слова, — саркастично усмехнулся он.       Заглянув через плечо, он наблюдал лишь читавшего учебник по молекулярной биологии Зонтика. Он ему не ответил. Куромаку повторно фыркнул, мысленно развеяв тревожные мысли. Они с Зонтиком дружили на тот момент уже второй год, и перепалки между ними часто происходили. Но до «ты от меня и слова не услышишь» ещё ни разу не доходило. И разве что-то поменяется? Они мирились через несколько часов после конфликта, неужели в этот раз будет иначе?       Будет.       Зерно этого слова поселилось тогда, когда наутро воскресного дня Зонтик, как ему присуще, не разбудил его поглаживаниями по голове. Или щёлканьем по лбу. Или своим звонким хохотом над его ухом. Вместо этого его разбудили дикие вопли студентов в коридоре, пубертат которых либо в самом расцвете, либо только начинается. Оглянувшись, нацепив на себя очки, Куромаку взглянул на лежавшего на противоположной кровати Зонтика, смотревшего фильм с чаем в руке.       — Доброе утро... — зевнул он, разминув шею. Ему не ответили. Просто проигнорировали в ответ. Куромаку закатил глаза и простонал в подушку. — Та-а-ак, ладно, хорошо. До утра ты продержался. Но, Зонт, сколько ещё ты так планируешь сидеть?       И снова в ответ ни слова. Даже ни самого короткого мычания. Только еле уловимые отрывки из фильма и покачивания головой.       — Хорошо. Значит продолжаем играть в молчанку, так уж и быть. Будь по-твоему.       Он подложил под голову руки и всматривался в друга. По выходным он всегда неряшлив: спутанные волосы, торчащие во все стороны, как одуванчик, потрёпанная майка и испачканные в муке домашние штаны и до нелепого странные носки с оленями. Но это настоящий Зонтик. И именно от такого дыхание Куромаку сбивалось.       Казалось бы: это то, чего он хотел. Тишины по утрам. Ведь Зонтик действительно с самого начала дня болтал много и долго. Иногда голова начинала гудеть. Но вот оно наступило. Молчание. И почему он не рад? Куромаку нахмурился, смотря в пол. Быть может от того, что эта тишь началась с не самой приятной ноты.       — Так, Зонтик! — Куромаку вскочил с кровати и пригрозил ему пальцем. — На меня твои манипуляции не сработают, понятно? Не хочешь поговорить со мной и решить проблему — пожалуйста. Но первым я не прибегу, ясно тебе?!       Зонтик вскинул брови, посмотрел на Куромаку как на полоумного и продолжил хлебать чай. Куромаку поморщил нос и вновь насупился. Как тут же поймал слабые нотки ванили. Так ещё и воздух какой-то тёплый. Он обернулся к своему столу. А на нём блестели от подтаявшего сливочного масла на тарелке пышные, поджаренные до золотистости панкейки, над которыми поднимался ароматный дым.       Куромаку как-то недоверчиво посмотрел сначала на тарелку, потом на Зонтика. Заметил рядом с ним блюдце — а он уже и позавтракал. И совсем не разговаривал с Куромаку. Так что вряд ли на его вопрос касательно остроты он ответит. Короткий вздох вырвался из груди.       Подобравшись к заманчивому завтраку, он взял в руки вилку, лежавшую рядом. Потыкал в панкейки — до невозможного мягкие. Как это вообще получилось у него с той-то сковородой, что была у них на кухне? Снова глянул на Зонтика и только потом разрезал вилкой одну штуку. И как только отправил кусок в рот, плечи его расслабились. Он тут же взял второй. И третий. И, казалось, мог бы попросить добавки. Да только уши по-прежнему глушила неприятная тишина.       Нежнейшие. Наверное, Куромаку и правда попробовал воздушные облака. Пусть слегка пересоленные, но такие согревающие в прохладное утро. Или это не от вкуснейшего завтрака? Быть может, это потому, что Зонтик, приготовив себе, не забыл про него? Куромаку сжал зубами вилку. Он не мог вспомнить ни одного случая, когда Зонтик готовил только для себя. Всегда в комнату он заходил с двумя тарелками и чашками. Что-то острое кольнуло его в бок.       «Ох, Зонтик, что же ты за человек такой...»       Невероятный. Куромаку подумал, что в прошлой жизни продал душу, чтобы в этой встретить его. Вспоминая свою дружбу с Зонтиком сейчас, он никак не жалеет за тот прилетевший ему в живот мяч.       — Ты... — начал тогда Куромаку, но не закончил. Ком встрял в горле. Может, смущение? Обычно бледные щёки Куромаку тронул редкий румянец.       Куромаку прикусил губу и томно вздохнул. Пока он не мог ему ничего не сказать. Ни утром. Ни днём. Ни вечером.       Однако было то, за что Куромаку готов биться головой об стену. Он. Снова. Ему. Готовит. На обед рис с курицей — острой, но не настолько, что Куромаку не смог бы съесть. Рис совсем нежный, каждое зёрнышко пропиталось куриным ароматом и соком. Всё таяло во рту. Куромаку чуть ли не подавился собственным удовольствием. Поужинал он сквозь неловкость и сопротивление копчёной, пряной рыбой со сладкими овощами. Но всё ещё в удушающем молчании. Точно не в том, в котором он хотел. Обычно если они и не разговаривали, то атмосфера была не напряжённой, напротив, весьма беззаботная, спокойная и уютная.       Хотелось разговорить наконец Зонтика. Но почему-то он сам промолчал. Только с явно притворной невозмутимостью принимал творения Зонтика. Получалось плохо. Каждый раз, когда за спиной слышался звон тарелок и вилок, щёки и уши алели.       Так прошёл первый день. В скучном, совершенно бессмысленном безмолвии. Куромаку лёг спать с мыслью, что...       «Вот завтра точно проболтается! И всё станет как раньше, правда...»       Но мысль эта разбилась в дребезги ровно в ту же секунду, когда на вопрос Куромаку, куда тот положил его учебник по всеобщей истории, он просто прошёл мимо него. Длинные голубые волосы потянулись за ним, точно волна, по пути пощекотав нос Куромаку. Последний же в удивлении распахнул глаза и досадно застонал. Нет. На второй день ничего не поменялось.       Всё прошло почти так же, как и вчера, разве что прибавилась учёба. Убежав из комнаты раньше, Зонтик оставил Куромаку (которому надо было ко второй паре) на столе пару простых сэндвичей и чашку кофе. И даже простые ветчина, сыр и листья салата с помидорами, зажатые поджаристыми ломтика пористого хлеба в золотых руках Зонтика превращались во что-то, совершенно далёкое от настоящего времени и мира. А вот кофе вышел терпким. И, Куромаку, конечно, могло показаться, он ещё и был... солёным? Совсем немного. До того момента он бы никогда в жизни не подумал, что будет разглядывать кофе в поисках чего-то человеческого. Он всё выпил и съел.       В коридоре они просто кивнули друг другу. Пик, двоюродный брат Куромаку, высказал свой интерес. Куромаку же отмахнулся, но осадок остался. Вечер прошёл быстро: Зонтик быстро заварил лапшу и добавил чего-то от себя. Подал её он со стеклянными глазами. Куромаку снова могло привидеться. Хотя вряд ли. Руки у Зонтика дрожали. Он машинально перевёл взгляд на окно. Закрыто. Зонтику не холодно, да только согреть его хотелось.       Без слов, без ярых обсуждений чего бы то ни было, без смеха они снова легли спать. Даже фильм, который они планировали, посмотреть не удалось. Оба любители прокомментировать; считали, что без этого просмотр любого фильма будет неполноценным.       И вторник прошёл так же. Ночью — мысли, что вот завтра точно разговорится. И неясно, чьи это мысли. И непонятно, кто же разговорится.       Утром — солоноватые вафли и персики с корицей. Правда её много; персики горчили.       Днём они остановились в коридоре, переглянулись. У каждого в голове — зыбкий рой мыслей. Но ни один не выдавил из себя даже приветствия. Разве что Куромаку более явно хотел что-то сказать, но не знал что именно. Видел перед собой только мнущегося Зонтика, переступавшего с ноги на ногу. Словно думал наконец обратиться к Куромаку. Однако сдержался. До вечера.       С сумерками Зонтик принёс два контейнера салата. Листья были горьки, но Куромаку всё поел. Хотя бы потому, что это пока что единственный способ хоть как-то общаться с Зонтиком. И лишь поглядывал, вздыхая. Так захотелось коснуться его волос — голубых, волнистых, как море. Он одёрнул себя. Зонтик сидел на кровати. Не читал, не смотрел фильм. Перебирал пальцы, уставившись в одну точку.       Следующий день отличался только вкусом еды — пересолена. Куромаку даже не помнил, что ел.       Четверг тоже прошёл без изменений. Зонтик всё так же готовил, хотя Куромаку просил перестать. Не потому, что еда становилась невкусной, совсем нет! Она горчила и становилась более солёной, но точно не невкусной. Ему не хотелось, чтоб Зонтик устал от этого. Хотелось напомнить, что готовка — не его обязанность, что он сам в силах прокормить и себя, и его. Зонтик и молчал, и не слушался. Только фыркал, закатив глаза.       И, впервые за эти несколько дней, улыбнулся. Куромаку тогда из кухни выходил и заметил эту улыбку только краем глаза. И всё же она отчётливо промелькнула на его лице. Греющая, живая, настоящая.       В пятницу нервы сдали уже у Пика.       — Вы уже реально заебали.       — Прости?       — Не прощаю! — рявкнул он, приготовившись втащить ему. — Куромаку, вы друг другу глазки строите, а поговорить — как нормальные взрослые — не можете!       — Мне кажется, что нам уже просто неловко, — сдавленно простонал Куромаку, подперев голову рукой.       Сидели они за обеденным столом в столовой на длинных скамьях.       — А что ещё кажется?       — Кажется, что он повёл себя по-детски! Хотя... и понятно... Все эти зачёты, лекции. Он мне ещё неделю назад жаловался, что преподы ему конченные попались. Мы сорвались из-за... из-за пустяков!..       — Из-за не сделанной уборки и открытого окна, ага, — буркнул Пик, помассировав кожу на висках. — Маку, серьёзно. Просто поговорите. Вы так всегда делаете. Этот цирк уже несколько дней продолжается! Он хоть знаки подаёт?       Куромаку задумался, выпрямившись. Знаки? Возможно.       — Он... Зонтик всегда готовит по настроению. Когда рад — что угодно, но чаще сладкое. Когда зол — острое или совсем простое, безвкусное. Когда тревожен — это будет выпечка в девяносто процентов случаев. А в последнее время всё... Горчит и пересолено..!       — И ты не видишь никакой параллели?       Куромаку прикусил губу, притих. Конечно, видел. Теперь точно. Зонтику самому печально молчать, а по-другому он сказать не мог.       — Мне... — начал Куромаку, схватив свою сумку со скамейки. Поспешив к себе в комнату, он бросил по пути брату: — Короче, я тебе напишу позже!       — Если ты снова будешь мне в три часа ночи писать, как чудесен Зонтик и будешь страдать по нему, я тебя заблокирую нахер! Ты услышал?! — прорычав, пригрозил ему Пик.       — Уже морально готовлюсь, ха-ха!              Тучи на небе начали медленно, но верно открывать тёмное, вечерее небо. А Куромаку уже пять раз пожалел о своей идее и десять раз согласился с ней. Медлить уже было нельзя. Щёки пронизывал холод мелкими иголками, а руки тёрлись друг об друга в попытке согреться. Перед выходом он, конечно, посмотрел на прогноз погоды и оделся по температуре, но точно не ожидал, что холод будет гораздо сильнее, чем обещали.       Куромаку скоро начал бы прыгать на месте, пока не завидется в толпе выходивших из корпуса студентов-медиков знакомая голубая макушка. Наконец, такая появилась на горизонте. И причём двигалась она вовсе не медленно, как другие, а стремительно летела к выходу! Куромаку даже моргнуть не успел, как в его грудь на большой скорости врезался Зонтик! Только охнуть он и смог — тут же свалился на пол. Но сумел удержать друга за спину, чтобы тот не покатился дальше.       Хорошо, что на них даже внимания не обратили: все были заняты лишь тем, как по-быстрому попасть домой. Куромаку потёр копчик, а Зонтик — лоб.       Вместе с ударом в грудь, Зонтик как будто выбил из Куромаку слова, которые тот репетировал по пути к медкорпусу всё время, пока ждал. Но только увидел взгляд, каким на него смотрели небесные глаза Зонтика — всё нужное вернулось на язык. Он смотрел на него ярко и вместе с тем... виновато. Куромаку похлопал ресницами, поправил съехавшие набок очки и, встав, помог другу подняться.       И тут же его, зацепившись за рукав, поволокли в сторону от потока студентов, в тёмный угол, куда еле падал рассеянный фонарный свет. Зонтик встал напротив Куромаку, поднял голову, глядя на него снизу. И стала заметна ещё деталь: его искусанные губы.       С полминуты они просто стояли и смотрели друг на друга. Зонтик заглядывал в серые глаза Куромаку бегло, встревоженно. Воздух будто натянулся между ними, как струна, дрожал, как ресницы Зонтика. И только одна фраза заставила тревогу вокруг рассеяться вмиг:       — Нам нужно поговорить!       Только сказал это не Зонтик. И не Куромаку. Они выпалили свою нужду вместе.       Воздух, ещё секунду назад неприятно охвативший горло, наконец делался лёгким, точно летним ветерком.       — Да... — шумно выдохнул Куромаку, потерев лоб ладонью. — Именно это я и хотел сказать.       — Боже, Куромаку! — захныкал Зонтик, присел на корточки и зарылся лицом в руки. — Прости меня, слышишь? Прости пожалуйста! Это... Чёрт, как же это было глупо...       Куромаку в молчании присел рядом с ним. Сначала замешкался, но всё же положил руку на спину друга. Пока что он решил просто слушать.       — Я... Господи, так сорваться, не говорить с тобой несколько дней — это было так по-дестки, так тупо! — голубые, пушисте ресницы Зонтика задрожали, намокли. Его нижняя губа поджалась, но горло с каждым словом будто освобождалось от цепей: — Маку, прости, серьёзно! Я очень устал... Все эти сессии, мои проблемы с преподами, ещё и проблемы с подработкой — это всё так разом навалилось... Вот я и... Слишком радикально как-то к тебе... Прости...       Он судорожно вобрал в лёгкие колючий воздух и вновь хотел закрыть горевшее алым лицо. Но почувствовал около себя тёплое, немного трущееся об его нос... плечо. Куромаку его обнял. На самом деле он не знал, насколько правильным было это движение. Но, судив по хныканью и тому, что тот в ответ прижал Куромаку к себе, не побрезгав сесть коленями на влажную землю, сделал вывод, что и Зонтику это было очень нужно.       — Не ты один виноват, ясно? — прошептал Куромаку ему на ухо. Они вновь встали, но из объятий друг друга не выпустили. — Я тоже повёл себя как дурак, так что не кори себя, Зонт. Никто не святой. И я уж тем более. Я пренебрёг твоими словами закрыть окно, зная, как легко ты простужаешься. Ты справедливо разозлился. Мне не следовало говорить те слова про твою разговорчивость и прочее. Эти несколько дней без твоего смеха, без твоего голоса, были действительно мучительны. Зонтик.       Зонтик кивнул и провёл носом по шее Куромаку.       — Зато... — продолжал Куромаку, с губ которого сорвался смешок. — Зато ещё я понял, что ты можешь общаться не только словами.       — Ты заметил?       — Хотя не сразу... — наклонил голову Куромаку. — Твоя еда — твои чувства. Всё очень просто. Зонтик. Не молчи всегда. В смысле... Если что-то случится — я тебя бешу, кто-то другой тебя бесит. Да что угодно. Говори, если тебе хочется. Если нет — то я всё равно буду рядом, стоит тебе только подать знак.       Зонтик отвёл взгляд в сторону, стиснув воротник куртки Куромаку.       — Ты отвечай честно, ладно? — попросил Зонтик ровным, зато мягким голосом. Куромаку кивнул. — Тебя... Тебе правда порой хочется, чтоб я заткнулся?       — «Заткнулся» — слишком грубое слово, — нахмурился Куромаку, сощурив глаза. — Мне хочется побыть в тишине, это так. Иногда в одиночестве, тоже правда. Но я...       — Но тебе тоже запрещено молчать о своих хотелках, — вскинул голову Зонтик, продолжив. Куромаку поднял брови, взглянув на друга. Его губы изогнулись в нежной, лёгкой улыбке. — Хотеть тишины — нормально. Об этом я и говорю. Я слишком бурно среагировал. Поэтому прошу ещё раз прощения, Маку. Какой-то я и правда дурак... Ой!       Острый щелбан пришёлся на его лоб; он тут же приложил пальцы к этому месту. Больно вообще не было, но Зонтик всё равно хмуро глянул на него.       — Не ты один, — улыбнулся Куромаку. — Мы оба. Не переживай.       — Ну... — Зонтик взял в свои горячие руки пылающее лицо Куромаку, заставив его чуть пригнуться. — Разве не это жизнь? Поступать по-дурацки, а потом учиться на своих ошибках?       — Да, — безоговорочно согласился с ним Куромаку. — По крайней мере, у нас так точно. Зонтик... У нас всё хорошо?       — Уже лучше, — хихикнул он, выдохнув. Вместе с тёплым воздухом с груди словго спали тяжёлые камни, сдавливавшие грудь в молчании. Внезапно его живот заурчал так громко и неожиданно, что Куромаку вздрогнул на месте. — Ой, ха-ха... Извиняй, не ел нифига днём.       — Раз уж подвернулась такая возможность, может, пойдём куда-нибудь поедим? Я так-то тоже ничем не обедал.       — Да, давай! — Зонтик сразу же подхватил Куромаку под локоть. — Я очень устал сегодня, так что с радостью поем что-нибудь от других.       — А мы можем наверстать беседы, упущенные за эти несколько дней? — с надеждой, но принятием любого ответа спросил Куромаку.       И мир будто снова стал привычно тёплым. С такими же трудностями. Зато теперь снова с щебечущим голосом рядом. С его Зонтиком это было неминуемо.       — Сам предложить хотел. Блин, Куро, так хочется поговорить с тобой, а я ведь столько всего узнал вчера! Короче, помнишь того парня, о котором я тебе ещё неделю назад рассказывал?       — Который анатомический манекен украл из вашей аудитории?       — Да-да-да! Так вот оказывается, сделал он это для того!..       Куромаку слушал и слушал. Всё никак не мог наслушаться. Когда они зашли в уютную кафешку, взяв вафли, Куромаку убедился который раз: всё, что делает Зонтик, является частью его чувств. Безотказно. Чудесно.