je te déteste?

Чуя брыкалась, собирая в ком белоснежную свежевыстиранную простыню, и почти выла от отчаяния, сжимая до побелевших костяшек новый телефон. Рыжие кудри в беспорядке разметались по подушке, а нежное девичье лицо исказилось в странной гримасе, сочетавшей гнев и печаль. Губы дрожали от плохо сдерживаемого приступа ярости, пока по лицу градом катились слезы, оставляя на постельном белье мокрые пятна. Периодически хныканья сменялись односложными злостными репликами в духе «какая же ты все-таки сволочь» или, ставшая любимой, «лучше бы я правда тебя ненавидела» Глупо описывать спектр эмоций, который могла бы ощутить Накахара пару лет назад, увидев себя в таком состоянии после очередной фото Дазай в обнимку с Одасаку. «Чем я хуже нее?» В картине мира рыжеволосой все было до нельзя просто – любовь никогда не приходила к ней просто так. Все нужно было заслужить, все хорошее выгрызалось до окровавленных десен и покрасневших от слез глаз. Какой бы самодостаточной ей не хотелось казаться, она из раза в раз оказывалась в ситуации, где приходилось выпрашивать хоть крохи любви, привязанности и внимания к своей персоне. Она не могла и допустить мысли, что ее могут любить просто так – неидеальной, временами скучной, серой. И, когда казалось, что все это позади, и фокус на карьеру представился единственно верным решением, появилась она. Разумеется, слово «появилась» в контексте Осаму Дазай – слово крайне неподходящее. Шатенка влетала в жизнь каждого, словно ураган, и этот сильный порыв ветра вдруг всколыхнул израненное сердце Чуи. Накахара знала, что проще выпить яд и пустить себе в висок пулю, нежели попытаться установить контакт. Кусаться в ответ или подставить вторую щеку? Она получала удары, пощечины, ввязывалась во всевозможные словесные перепалки, чтобы по вечерам сталкерить чужой профиль и рассматривать чужие фото, где обнимают не ее.  Об адекватном общении и речи не шло. Любая реплика воспринималась в штыки, любая дешевая попытка провокаций оказалась пресеченной до ее исполнения. - Чуя, поверь мне на слово, если ты хочешь вызвать мое внимание, прекрати быть такой.  Но она не понимала…Такой – это какой? В самом деле, за весь этот ужас она не удосужилась понятного обьяснения? Осаму никогда не давала инструкций, четких указаний – ввиду тяги к свободе ей было проще ляпнуть что-то, что можно было трактовать тремя, а то и пятью способами, и уйти восвояси, наслаждаясь издалека собственноручно созданным хаосом. Накахару никто не жалел. Да и не за что. Любой в мафии прекрасно понимал, что коммуникация с Дазай – дело гиблое, и что надо отчаяться, чтобы так упрямо стучать в закрытую на несколько замков дверь. Когда-то шатенка прилюдно сообщила, что больше не собирается иметь ничего общего с рыжеволосой, и тогда ее крайне удивила слеза, так невовремя скатившаяся с розовой щеки напарницы. Тогда Чуя поспешила удалиться, и ее след простыл еще на неделю. Возвращение было фееричным – полуголые бега из квартиры Тачихары к Рюноске и обратно, щедро приправленные запахом вина и сигарет. Никто не знал, что именно произошло, но, казалось, Накахара знала и того меньше. Пара бесед с Кое, выговор от Мори, и черная шляпа вновь стала мелькать на еженедельных собраниях мафии. Месяц штиля неожиданно сменился девятым валом. Прилюдная драка, громкие оскорбления, полностью разгромленный кабинет и…слезы?  - Ну и шляйся дальше по мужикам, стерва! - С кем хочу, с тем и гуляю, заткни пасть! Обмен любезностями пришлось прервать. Тогда их разъединили, что оказалось крайне «полезным» для обоих. Дазай стала непохожей на себя - нервозной, почти не отходившей от Одасаку. И немой взгляд, выискивающий в толпе знакомый силуэт, было не скрыть. Накахара справлялась хуже. Запах табака распространялся на все помещение, одежду. Казалось, что ее кожа пропиталась терпким дымом – усталость и моральное состояние брали верх, и даже прокусить кнопку вишневых сигарет казалось невозможным.  Так она и проводила дни, рассматривая потолок, выкуривая по пачке в день, изредка принимала гостей в лице Тачихары и Рюноске, которые и сами были не в восторге от спасения утопающей. Всеобщий лимит терпения был исчерпан. «Лучше бы я правда тебя ненавидела?» Чуя знала, что ее больную привязанность можно было оправдать, просто ее вряд ли трактовали бы верно. Их с Осаму объединяли общие проблемы, работа и особенности характеров, но самой главной общей чертой была пустота внутри, черной дырой пожирающая остатки того, что люди называют сердцем. Все их действия были гимном этой пустоты, беспомощности перед ударами судьбы и таким ярким желанием освободиться от оков, что они обе чувствовали себя одновременно всем и никем и одновременно. Пустота была клеймом, поставленным рабу. Кожа на груди горела от нее хуже ожогов. Засевшая глубоко тьма проступала наружу синими венами на руках, черными от злобы зрачками. Они не были людьми – волками, отбившимися от стаи, ранеными зверьми, готовыми откусить конечность, лишь бы не оставаться в капкане. Каждый выход в люди – и словно хищник внутри выпускал когти, атакующий вне зависимости от уровня опасности. Чуя знала. Родитель такой пустоты – боль. Эта тьма – свежие раны, которые не затягиваются коркой, а лишь сильнее рвутся.  «Ненавидь меня, бей меня, унижай меня. Я буду рядом столько, сколько мне отведено в этом мире»