Тысяча лет разлуки и один рассвет.

После того дождя, после этого неловкого, вынужденного путешествия под одним зонтом и того внезапного, инстинктивного жеста защиты, в душе Фэн Синя что-то окончательно и бесповоротно сломалось. Треснула не просто стена непонимания, которую он выстроил. Рухнула целая крепость отрицания, возведенная вокруг самого факта существования Му Цина как чего-то большего, чем просто коллега. Он больше не мог делать вид, не мог отмахиваться, не мог списывать все на чудачество или скрытую симпатию. Призрак из прошлого Му Цина перестал быть абстракцией. Он стал плотским, дышащим, невероятно болезненным вопросом, вставшим перед ним во весь рост. И теперь, лишенный защиты своего собственного равнодушия, Фэн Синь начал замечать. Замечать то, на что раньше предпочитал не обращать внимания, что интуитивно обходил стороной, как обходят могилу на кладбище. Он заметил, как Му Цин, обычно такой собранный и контролируемый, инстинктивно, всем телом вздрагивал и отворачивался, когда в учительской кто-нибудь из рассеянных коллег слишком громко, с грохотом, хлопал дверью. Это был не просто испуг. Это была мгновенная, животная реакция, реакция человека, чье тело помнило звук, предшествующий взрыву, лязг оружия или грохот обрушающихся стен. Он не просто пугался – он на мгновение застывал, его плечи напрягались, а взгляд становился острым, выжидающим, будто он сканировал пространство на предмет угрозы, которой здесь, в безопасности школьных стен, быть не могло в принципе. Он заметил, как взгляд Му Цина иногда, обычно под вечер, замирал на западных окнах, где закатное солнце окрашивало небо в тревожные, багрово-золотые тона. И в его темных, обычно таких невыразительных глазах, вспыхивала такая бездонная, всепоглощающая тоска, что Фэн Синю, наблюдающему за ним украдкой, становилось физически не по себе. Возникало ощущение, будто он подсматривает за чем-то очень личным, очень страшным – за тихим, ежевечерним ритуалом скорби, длящимся вечность. Он заметил и более приземленные, но оттого не менее показательные вещи. Как однажды, уже уходя последним, Му Цин, пробормотав что-то невнятное о «необходимой осторожности» и «участившихся кражах», подошел к главной входной двери и перепроверил тяжелый замок. Не один раз, а три. Сначала дернул ручку. Потом повертел ключ в замочной скважине. Потом снова дернул ручку. И все это с сосредоточенным, почти одержимым видом человека, который не может позволить себе ни малейшей ошибки, ни малейшей оплошности, потому что цена этой оплошности когда-то оказалась слишком высока. Это было не просто чудачество. Не особенность характера. Это было… знание. Глубокое, выстраданное, впитанное с кровью и болью, идущее из самого нутра. Знание о том, что мир – хрупок, ненадежен и полон опасностей. Что все, что тебе дорого, можно потерять в одно мгновение. В один миг. Из-за одного неверного шага, одного незапертого замка, одного недосмотра. И Фэн Синь, против своей воли, начал чувствовать отголоски этого знания. Они приходили не как воспоминания, а как смутные, тревожные ощущения. Словно далекий, подземный гул, предвещающий землетрясение. Или раскат грома за горизонтом, за несколько часов до начала настоящей бури. Бури, о которой он сам, казалось, давно и прочно забыл, но которую его душа, его плоть, почему-то помнили и боялись. Однажды вечером, когда они снова засиделись допоздна – на этот раз из-за подготовки материалов к предстоящей городской олимпиаде по математике, – Фэн Синь не выдержал. Напряжение, копившееся неделями, достигло своего пика. Тишина кабинета, нарушаемая лишь шелестом бумаги и скрипом его собственного стула, стала невыносимой. Он отложил в сторону красную ручку, которой помечал ошибки в задачах, и поднял взгляд на Му Цина. Тот сидел напротив, склонившись над какими-то старыми архивами, которые он вызвался помочь систематизировать. Длинные, иссиня-черные пряди его волос выбились из небрежного хвоста и падали на лицо, скрывая его выражение. В свете настольной лампы, падавшем под острым углом, его кожа казалась почти прозрачной, фарфоровой, а глубокие тени под глазами – фиолетовыми синяками, проступающими на самой поверхности. Он выглядел не просто уставшим. Он выглядел изможденным. Выжатым, как лимон. И… потерянным. Словно он был не здесь, не в теплом, освещенном кабинете, а в каком-то другом, холодном и пустом месте. — Почему? — тихо спросил Фэн Синь. Его собственный голос прозвучал непривычно хрипло, сорвавшимся. Му Цин вздрогнул, словно его ударили током. Он медленно поднял голову, и его темные глаза, казавшиеся в этот момент огромными на бледном лице, уставились на Фэн Синя с немым вопросом. —Что… «почему»? — Почему вы… — Фэн Синь жестом, резким и раздраженным, обозначил пространство между ними, будто проводя в воздухе невидимую линию. — Все это? Кофе по утрам. Еда. Эти ваши идеальные, дотошные графики дежурств. Ваша… забота. Почему? Му Цин замер. Секунду, другую, он просто смотрел на Фэн Синя, и в его глазах мелькали быстрые, сменяющие друг друга тени: ужас, острая, почти физическая боль, и – самое странное – что-то похожее на хрупкую, испуганную надежду. Потом он опустил взгляд, уставившись на свои тонкие, бледные пальцы, сжимающие дешевую шариковую ручку. Он сжимал ее так сильно, что костяшки его пальцев побелели, а сама ручка вот-вот готова была сломаться. Тишина в кабинете затянулась. Она была густой, тяжелой, словно наполненной свинцовой пылью. Фэн Синь уже почти решил, что ответа не будет, что Му Цин просто встанет и уйдет, как всегда, замкнувшись в своем молчании. — Вы… — голос Му Цина прозвучал беззвучным, прерывистым шепотом, едва долетающим сквозь тишину. Он казался таким же хрупким, как и он сам. — Вы напоминаете мне одного человека. Сердце Фэн Синя дрогнуло и сделало в груди болезненный, неуверенный толчок. Он поймал себя на том, что затаил дыхание. Не «похожи». Не «напоминаете». А «напоминаете мне одного человека». Словно этот человек был для Му Цина точкой отсчета, центром вселенной. Пропавшей, исчезнувшей вселенной. — Что с ним случилось? — спросил Фэн Синь, и его собственный голос, к его удивлению, прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. В нем не осталось и следа от привычного раздражения или резкости. Му Цин медленно поднял на него взгляд. И в этот миг Фэн Синь увидел в этих темных, бездонных глазах не просто грусть. Не просто печаль. Он увидел пустыню. Бескрайнюю, выжженную дотла солнцем и горем пустыню, где не росло ничего, кроме колючек воспоминаний. Пустыню, простиравшуюся до самого горизонта и дальше, на тысячу лет вперед и назад. — Я его потерял, — просто сказал Му Цин. Его голос был ровным, почти бесстрастным. В нем не было слез, не было истерики, не было даже дрожи. Лишь холодный, безжалостный, выверенный факт. Факт, высеченный на надгробии его души. — Он умер у меня на руках. Тишина в кабинете сгустилась, стала почти осязаемой, плотной, как вода на большой глубине. Фэн Синь почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки. Слова Му Цина отозвались в нем странным, глухим эхом, будто упали в пустой колодец его собственной памяти. В ушах снова зазвенел тот самый, знакомый до тошноты тонкий звон. И перед глазами, на одно короткое, ослепительное мгновение, мелькнуло смутное, обрывочное видение: клубы едкого, серого дыма, обжигающая, разрывающая грудь боль, и чье-то лицо… искаженное страданием, залитое слезами и грязью, но такое любимое, такое родное… совсем близко… Он резко, почти болезненно, встряхнул головой, прогоняя наваждение. Видение исчезло, оставив после себя лишь смутную, давящую тревогу и учащенное сердцебиение. — Я… мне жаль, — пробормотал Фэн Синь, чувствуя оглушительную нелепость и полную беспомощность этих слов. Что они могли значить перед лицом такой потери? Му Цин слабо, едва заметно улыбнулся. Это была самая печальная, самая безнадежная улыбка, которую Фэн Синь когда-либо видел в своей жизни. Улыбка-призрак. —Не стоит. Это было очень давно. Но Фэн Синь смотрел на него, на эту улыбку, на эти глаза, хранящие в себе выжженную пустыню, и понимал – для Му Цина это было не «давно». Это было «всегда». Этот человек умирал у него на руках не когда-то в прошлом. Он умирал каждую секунду. Каждую минуту. Каждый день. Вот уже… Боги, как долго? Сколько лет, веков, тысячелетий можно так жить, не сходя с ума? Не рассыпаясь в прах? Он больше не спрашивал. У него не осталось слов. Не осталось даже мыслей. Он просто сидел и смотрел, как Му Цин снова, с тихим, покорным вздохом, склоняется над бумагами, его хрупкие плечи сгорблены под невыносимой, нечеловеческой тяжестью памяти. И впервые за все время знакомства с этим странным, молчаливым, неотступно следующий за ним человеком, Фэн Синь почувствовал не раздражение. Не недоумение. Не любопытство. Он почувствовал нечто иное, куда более острое и опасное. Острую, колющую, почти физическую жалость, смешанную с чем-то огромным, темным и пугающим. С чем-то, что он боялся назвать даже в самых потаенных уголках своего сознания. С чем-то, что было опасно, мучительно, смертельно близко к признанию. Признанию в том, что, возможно, он и есть тот самый призрак. Тень из чужого прошлого. Тот самый человек, что умер на его руках. Тот, чья потеря иссушила его душу и превратила ее в пустыню. Призрак, в существование которого он не верил, но от которого теперь не знал, как избавиться. Да и хотел ли?