Магниты

— Так люблю, так хочу тебя, Дин, — бормочет Сэм, утыкаясь носом в подушку. Обхватывает ее руками и отрубается настолько капитально, что заявись сейчас в комнату толпа демонов во главе с Азазелем — даже не шелохнется. Дин опускается на стул возле его кровати и проводит рукой по лицу, стирая слезы. Никак не может оторвать от спящего Сэма взгляд. Любит. Дин тоже любит. Конечно, блядь, любит. Всем сердцем, которое ощущается в груди настолько огромным, что давит на ребра, мешая нормально дышать. Хочет. И Дин хочет. Хочет и временами никак не может вспомнить ни одного из аргументов в пользу «нельзя». Вот как сегодня, когда можно безнаказанно облизывать взглядом полоску голой кожи между джинсами и задравшейся рубашкой. Только это «нельзя» всегда бьется где-то в подкорке, на периферии. Некий базовый инстинкт самосохранения. У Дина хроническая адреналиновая ломка — какое, спрашивается, самосохранение. Но «нельзя» держит крепче накинутой на шею удавки. Засунешь руку в огонь — получишь ожоги третьей степени. Прыгнешь с небоскреба — размажешься фаршем по асфальту. Ответишь Сэму на его бесконечные немые и вербальные предложения «да» — потеряешь себя окончательно. Когда-то, вечность назад, Сэму позарез захотелось выполнить лабораторку по физике, для которой нужны были магниты. Дин тогда стащил их из ближайшего супермаркета, лишь бы Сэм перестал ныть. А потом сам с неожиданным интересом наблюдал за тем, как из-за неправильного положения магнитное поле держит кусочки металла на расстоянии, не позволяет сблизиться вплотную. Но если поставить их ровно, преодолеть сопротивление, то — бах! Приклеиваются друг к другу намертво, едва не спаиваются в единый кусок. И потом нужно приложить непропорционально много силы, чтобы их растащить. Дин сомневается, что в мире существует сила, которая сможет потом растащить их с Сэмом. Нет, не выйдет. Слепятся, скляется, перемешаются, к чертям собачьим, атомами. Растворятся в этом ненормальном, запретном, сумасшедшем. Но нельзя же им так? Нельзя. Сэм слишком прекрасен таким, какой он есть. Незачем ему перемешиваться с Дином, пачкаться об него. Просто незачем. Только Сэму этого не объяснишь. Он ведь упрямый — хуже, чем был отец. Вбил себе что-то в голову и ломится к своей цели, сшибая лбом преграды. Убивает Дина своей честностью и прямолинейностью. Прямо как тогда, когда предложил впервые. И ведь подготовился же, сволочь. Продумал все до мелочей. Дождался, пока отец в очередной раз оставит их одних и разложил себя на капоте Детки, сразу заходя с козырей. Еще и отмел любую неоднозначность трактовки позы твердым: «Я не буду потом жалеть, Дин. Бери». Дин до сих пор не понимает, как нашел в себе силы отвернуться и на своих двоих дотащиться до ближайшего бара. Нихрена же тогда не видел. Перед глазами, будто выжженная на сетчатке, стояла картинка — распростертый на капоте Сэм в бесстыдно расстегнутых джинсах и чуть задравшейся футболке. Действительно, бери, как захочется. Весь твой. Хотя Дин не только дорогу до бара не помнит, но и то, сколько он выпил, прежде чем снял высокую короткостриженную девчонку. Не появлялся дома три дня, шатаясь от бара до бара и от одной случайной подружки до другой, пока не дождался возвращения отца. Надеялся, идиот, что Сэм обидится, будет слишком гордым, чтобы свое предложение повторить. Ага. Как же. Если бы все было так просто. Впрочем, «просто» — это в принципе не про жизнь Дина. У него всегда все сложно, сложнее, чем у всех, кого он когда-либо встречал. А уж Дину точно есть, с чем сравнивать — он с детства только и делает, что с новыми людьми знакомится. Нет, «просто» — это не про него. Для его жизни больше подходят такие определения, как «трудно», «больно», «страшно». «Страшно» Дину не нравится сильнее других, потому что оно всегда означает какой-то полный пиздец, с которым непонятно, как потом жить. Вот, например, еще вчера последние слова отца казались самым страшным, что Дин слышал за всю свою жизнь, но сейчас они блекнут в сравнении с выпрошенным Сэмом обещанием. Впрочем, Сэм всегда отличался талантом заставить Дина говорить то, чего не хочется. Что никогда не должно было быть озвучено. Самое постыдное и тайное. Самое, блядь, сладкое. Выпросил в свое время, вымолил, находясь от Дина за тысячи миль в своем чертовом колледже. «Скажи, — говорит, — хоть раз. Пожалуйста, Дин, скажи». И Дин сдался. Признался хриплым от едва сдерживаемых слез голосом. Открыл Сэмми то сокровенное, что божился никому и никогда не рассказывать. Ведь так, до боли сжимая телефон, легче было признаться, что да, да, он тоже, да, давно, да, очень, очень, аж до боли. А когда прозвучало жаркое и отчаянное предложение приехать, Дин малодушно оборвал звонок. Сидел потом, наверное, не меньше часа, уткнувшись носом в колени и всхлипывая, как девчонка. Был уверен, что теперь-то уж точно они с Сэмом закрыли этот вопрос раз и навсегда. Наивный. Когда это его упертый брат так легко отказывался от желаемого? Приходится Дину теперь раз за разом отказываться за двоих. Выстраивать между ними эту стену. Казалось бы, со временем Сэм должен был стать скромнее, перерасти дурное подростковое буйство гормонов, некогда толкающее на глупости, сделать выводы. Оставить надежды затащить Дина в постель. Хотя, если уж на то пошло, выводы Сэм и правда сделал — с тех пор, как они снова начали охотиться вместе, он редко озвучивает свои желания, обычно действует тоньше. То ходит полуголый по номеру, едва прикрывшись полотенцем и позволяя Дину захлебываться слюнями. То трогает к месту и не к месту, давая возможность сходить с ума от каждого вроде бы невинного прикосновения. То срывается, нашептывая жаркие обещания и предложения, от которых Дин снова и снова сваливает по проторенной дорожке в бар. Больно. Больно, стыдно и хочется, чтобы Сэм, наконец, смирился. Чтобы понял — этого никогда между ними не будет. Чтобы оставил Дина в покое. Но, возможно, Сэм не прекращает, потому что Дин ни разу не сказал на все это твердого и безоговорочного «нет». Дин в принципе никогда и ничего ему в такие моменты не говорит. Просто не может. Язык будто прилипает к небу, слова застревают в глотке. И остается либо молча сглатывать, запоминая очередной стыдно-сладкий эпизод на будущее, либо сбегать, трусливо поджав хвост. Дин не знает, почему до сих пор не сорвался сам. И иногда забывает, зачем вообще отказывается от того единственного, чего больше всего на свете желает. Не от секса, конечно, нет. От них. От возможности ощутить его всем телом, всем собой. Наконец-то разделить эту сумасшедшую любовь. Показать губами и языком то, что не получается донести словами. Потеряться в его вкусе и запахе. В дрожи ресниц и жадности потемневшего взгляда. В упоительных поцелуях и заполошном биении сердец. Рваным ритмом рассказать, как он значим, дорог и важен. Расплескаться с ним вместе. Разлететься в пыль. Сэм мычит в подушку, шевелится, отвлекая Дина от мыслей, привычно переключая внимание на себя. Сворачивается, подтянув колени к груди и прижав к себе загипсованную руку. Слишком красивый, чтобы быть реальным. Слишком уязвимый, чтобы не пытаться его защищать. Слишком родной. Слишком… Слишком. Дин поднимается на ноги, сдергивает со своей кровати покрывало, накрывает Сэма. Разворачивается, собираясь пойти умыться, но Сэм неожиданно ловит его за рукав рубашки и тихо просит: — Посиди со мной еще. Будто все это время не спал, а тоже наблюдал за ревущим у его кровати Дином. Может, и наблюдал — с ним сложно быть хоть в чем-то уверенным наверняка. Дин покорно садится обратно на стул. Опускает голову на сложенные на коленях руки. И даже не противится, когда Сэм запутывает пальцы у него в волосах, даря непрошенную, лишнюю, такую остро-необходимую ласку. Хоть так, да, Сэмми? Хоть так.