Темный лес

      Воздух полнился скрипучей трелью пилы, врезавшейся в сухое сосновое полено. Опилки сыпались крупной золотистой пылью, окрашивая снег в причудливые для него оттенки. И вот отпало очередное полено. Тихон Николаевич, напрягая мускулы, с трудом сдвинул его, чтобы колода удобнее улеглась на козлах. Его руки дрожали от усталости, но он, как уже давно привык, плюнул, сжал и расзжал пальцы, и прежде, чем вернуться к работе, поднял светлые, чуть затуманенные годами глаза и медленно окинул двор взглядом в поисках внучки.        Фигурку в красном платке он приметил сразу. Нина, согнувшись, что-то усердно лепила, таская большие комья снега и складывая их в неровную кучу. Сердце старика на мгновение согрелось — тихая детская радость в морозном дворе. Но стоило ему поднять взгляд, как тепло мигом исчезло… Испарилось в трескучем морозе тайги.        За забором, за снежным пространством, поднималась чёрная гряда старого леса — плотная, непроницаемая, словно живой и древний щит, за которым таилась собственная тьма. Его кроны сплелись в сплошную тяжёлую массу, и даже свет зимнего дня казался здесь чужим. Сам воздух словно был заражён чем-то… враждебным… По небу поползли бесформенные, тяжёлые тучи — тёмные, как мутные воды. Они сгущались и опускались, обещая лишь жестокую метель с воем пронизывающего ветра…        Тихон Николаевич почувствовал, как холод проник под его шинель, впился зубами в кожу. Старик понял, что нужно поторопиться: печь требовалось растопить покрепче, пока тьма и ветер не накрыли двор. Снова он поднял пилу и принялся за работу. Опилки, как золотая пыль, вновь посыпались на снег. Где-то рядом слышались торопливые шажки Нины — лёгкие, детские. Но что-то изменилось: лес замер. Ветер стих. Снег перестал падать. Даже дыхание старика звучало громче, чем прежде. Всё вокруг будто затаило дыхание.        Тихон Николаевич замер на миг, но не успел повернуть головы к двору, как налетел ветер — холодный, пронзительный, как дыхание самой зимы. Он поднял стену снега, и из глубины леса раздался чудовищный вой — долгий, протяжный, похожий на стон. Старик зажмурился, прикрывая лицо рукой… И вдруг всё стихло так же неожиданно, как и началось. Снег упал в тишину. Холодное солнце скрыли тяжёлые тучи, и мир вокруг погрузился в мрачную полутьму.        Тихон Николаевич открыл глаза, проморгался — и увидел… Забор был разбит, доски лежали в беспорядке… А на холодном снегу лежала варежка… Варежка… Варежка Нины! Ни её смеха, ни шагов, ни даже лёгкого дыхания! Нины нет!        Пила с глухим звоном улетела в сторону, когда Тихон Николаевич резко отшвырнул её. Козлы подломились под весом колоды и рухнули в снег. Старик, спотыкаясь, бросился вперёд — к тому месту, где ещё мгновение назад лепила снег Нина… Его внучка.       — Нина! Нина! — голос его сорвался, превратился в хрип.       Он упал на колени, подхватил варежку, сжимая её в дрожащей руке. Снег был сбит, растоптан, а дальше — ничего. Ни следа, ни отпечатка. Только размытая вьюгой тропа, тянущаяся к лесу. Тихон Николаевич снова позвал, но ответом стал лишь стон ветра, прокатившийся по заснеженным ветвям, будто кто-то там, в глубине чащи, повторил его крик — насмехаясь.        Нину искать поднялся весь посёлок, вернее, то, что от него осталось — старики, женщины и безусые подростки. Мороз стянул воздух до хруста, и каждый звук отдавался в нём остро и чисто — лаем, эхом, криком. По тропинкам шли люди с фонарями, их огни качались в снежной пелене, мерцали между деревьев и пропадали во тьме. Свет мигал, дрожал, рассыпался золотыми пятнами на снегу и порождая кривые тени.        Все звали Нину.       — Нина! Ниночка! — голоса разносились в морозном воздухе, перемешиваясь, накатывая волнами издалека. Женщины хрипли, мужчины перекрикивались, старики крестились. Казалось, само имя девочки стало эхом, бродящим по тайге, отзывающимся отовсюду и ниоткуда.       Собаки метались, рвались с поводков, брали след и теряли его в сугробах. Их лай звучал то близко, то из глубины леса, заставляя людей оборачиваться и бежать туда, где, может быть, мелькнёт знакомый платочек. Но — ничего. Только густой снег и ветки, покрытые инеем, будто сотни белых пальцев, тянувшихся к небу.        Люди входили в лес. Среди стволов свет фонарей казался тонущим — крохотные огоньки меркли, когда шаги уходили всё дальше в непроницаемую темноту. Они звали, кричали, шарили по сугробам, ломая ветки, пробивая путь сквозь молодые ели. Звуки перекликались, обрывались и снова возвращались эхом, будто лес жил своей жизнью.        У кого-то дрожали руки, у кого-то слёзы смерзались на ресницах. Мужчины все крепче сжимали ружья. Люди теряли счёт времени, ночь сгущалась, мороз сковывал дыхание. И вдруг — раздался голос, резкий, твёрдый.       — Пора возвращаться! Все домой!        Тишина спустилась на лес словно плотный саван. Люди остановились. Их лица в свете фонарей были бледны, глаза — напряжены.        Тихон Николаевич, идущий впереди остальных, резко обернулся. Вглядываясь в темноту, он встретился взглядом с Дункаем — старым другом, тунгусом, что знал этот лес лучше самого Тихона. Его глаза сверкнули в тусклом свете, и в них сквозила не только тревога, но и какое-то знание…        Тихон Николаевич, не убавляя шаг, подошёл к Дункаю, с силой вдыхая морозный воздух. Он шипел сквозь зубы, кривя заячьей губой.       — Мы почти нашли след… нельзя уходить.        Дункай, сдвинув плечи под тяжестью старой шубы из волчьих шкур, склонил голову, глаза его сверкнули в свете фонаря. Его голос был низким, едва слышным:       — Тихон… твою внучку забрали совсем не волки и не любой другой зверь.        Тихон замер. Снег скрипнул под валенками.        Дункай продолжил, не отводя взгляда от темноты:       — Продолжим поиски — только погубим остальных.        Слова тунгуса повисли в воздухе, холодные, как сама ночь. Впереди — чаща леса, чёрная и бескрайняя. А за спинами — свет фонарей и голоса тех, кто, усталый, но не желающий оставить девочку, всё ещё звал Нину.        Тихон сжал зубы. Он сделал шаг вперёд.       — Я не брошу свою внучку. — процедил он.       — Её не вернуть, Тихон. — снова повторил Дункай, оглядываясь по сторонам. — Её забрал лес… тот, кто здесь хозяйничает.       — Боже! — вскрикнул Тихон. — Что ты такое говоришь?!       — Ты не хуже меня знаешь, что бога здесь нет, — лицо старого тунгуса стало мрачнее. — По крайней мере того, в кого верят христиане. Твоя внучка мертва. Её не вернуть, а вот нам возвращаться пора.        В глубине леса стало ещё темнее. Тьма сгущалась, как густая смола, и давила на плечи, сжимая сердце. Даже тусклый огонёк в лампе Тихона задрожал, словно поддавшись чужому дыханию.        Тихон остановился, подняв лампу ближе к лицу. Его взгляд стал тяжёлым, глаза — тусклыми. Лицо старика омрачилось. Он тихо, сквозь сжатые зубы, произнёс:       — Я не вернусь.        Дункай повернулся к нему, внимательно глядя:       — Почему? У тебя ещё есть сын, живы хоть ради…       — Нету у меня сына, — перебил Тихон, голос его дрожал от гнева и боли. — Погиб он… в Сталинграде. Месяц назад прислали похоронку.        Всё вокруг, казалось, замерло. Даже ветер притих, словно в страхе перед их словами. Между двумя стариками повисло тяжёлое, тягучее молчание — тьма леса казалась готовой проглотить их обоих.       Только где-то далеко, в самой чащобе, послышался глухой стон ветра, почти человеческий… и лампа в руке Тихона снова задрожала.       — Я не вернусь.        Дункай медленно кивнул, вглядываясь в лицо старого друга. Он понимал упорство Тихона, но видел и цену, которую тот готов заплатить. Без слова он отвёл взгляд, опустил плечи и, тяжело шагнув, повернулся в сторону тропы, ведущей к посёлку.       — Пора, — сказал он тихо, почти себе под нос. Люди последовали за ним, их голоса глохли в стоне ветра и хрустальном скрипе снега. Они исчезали один за другим, пока их шаги не растворились в ночной мгле.       Тихон остался стоять среди леса… Один. Лишь лампа в его руке была с ним — тусклый, трепещущий огонёк, который боролся с густой тьмой. Свет дрожал.        Старик вдохнул морозный воздух. Лес замкнулся вокруг него, обвивая стволами и ветвями. Тишина стала ощутимой, плотной, как тяжёлая ткань. Лишь где-то вдалеке, в глубине чащи, раздался тихий, долгий стон — и лампа в руке Тихона дрогнула сильнее.        Он развернулся, поправляя ремень старой мосинки на плече… А потом пошел дальше в самую глубь леса. Тьма тут же опустилась на него, как тяжёлое одеяло. Лес стал другим — давящим, немым и враждебным. Фонарь в его руке испускал только слабый, дрожащий луч, едва пробивающий черноту. Вокруг не было ничего, кроме стволов, которые тянулись вверх, сливаясь с ночным небом в беспросветную стену.        Снег под ногами перестал хрустеть обычным морозным звуком — теперь он отдавал приглушённым, глухим шорохом, словно кто-то крался совсем рядом. Ветви низко свисали, цепляли одежду, щекотали лицо, оставляя морозные царапины. Воздух был густым, холодным, словно смесью инея и гнили.        Вдруг Тихон услышал — тихий, едва уловимый скрежет. Где-то далеко, но в то же время близко. Сердце застучало быстрее. Он остановился. Лампа мигнула, как будто испугалась, и на секунду погасла. В этот миг среди деревьев мелькнуло движение — тень, бесшумная и скользящая.        Он дернулся, крепче сжал лампу. Вокруг зашумел лес — словно тысячи шорохов, стонов и скрипов слились в один страшный гул. Казалось, сама чаща шевелилась, дышала, следила за ним.        Тихон остановился у старого, иссечённого временем дерева. По охотничьей привычке он достал из ножен на поясе нож — клинок, когда‑то вырванный у японского солдата, с нацарапанными на рукояти какими‑то странными знаками… Иногда Тихон задавался вопросом, что это значит. Лезвие слегка блеснуло в свете лампы. Тихон провёл ножом по коре, оставляя глубокий, чёткий знак — метку, чтобы, если заблудится, суметь найти путь назад.       Рука двигалась уверенно, почти механически. Мерцание лампы отбросило тени, которые играли на стволах деревьев, словно живые. Дерево будто шептало, отдавая ему в ответ скрип старой коры.        Когда последний штрих был сделан, Тихон остановился. Краем глаза он уловил движение. Лампа поднялась выше, вырывая из темноты крошечный кусок чащи. Там, неподалёку, среди стволов, замерла лиса. Не просто лиса — её глаза светились странным, неестественным светом, как два горячих уголька. Она смотрела прямо на него. Без звука, без движения, только горящие глаза…        Тихон напрягся и крепче сжал нож. Лампа дрогнула в его руке, вырывая из темноты лишь бледный круг света. Лиса не отступала, а лишь чуть наклонила голову, и на миг Тихону показалось, что она улыбается — жуткая, искривлённая улыбка, которой не может быть у обычного зверя.        Сердце сжалось от непонятного страха. Старик резко шагнул вперёд и гневно, срываясь на крик, прогнал лису:       — Иди прочь, чёртова тварь!        Свет лампы мелькнул, и лиса будто растворилась в темноте — ни звука, ни следа. Только в ушах Тихона остался долгий, тихий шелест, как будто сама чаща тихо смеялась.        Тихон, пряча нож за пояс, выпрямился и, стряхнув с плеч морозную пелену, снова пошёл дальше, уходя вглубь леса, где тьма становилась ещё гуще.        Тихон шагал вперёд, и тьма вокруг сгущалась. Ветки сгибались над ним, словно тянулись руками, чтобы схватить, обхватить, утащить. Каждый шорох превращался в глухой шёпот — то ли ветра, то ли голосов, которых здесь быть не должно.       Лампа Тихона издавала треск, и её свет начинал мерцать… Сама тьма сопротивлялась его сиянию. В глубине чащи слышался странный шум — где-то низкий гул, который то усиливался, то угасал. Казалось, лес живёт и наблюдает. Деревья стояли всё теснее, их стволы вытягивались в неестественные силуэты, словно древние стражи, стоящие у входа в иной мир.        И чем дальше шёл Тихон, тем холоднее становилось вокруг. Воздух налипал к лицу ледяной коркой, дыхание превращалось в пар, а шаги — в тяжёлый бой с чем-то невидимым. Он знал: чем глубже в лес, тем ближе к тому, что забрало Нину.        И вдруг Тихон замер. В гуще мрака перед ним заблестели огоньки — их было много, и они танцевали в темноте, словно застенчивые светлячки, собравшиеся в таинственный хоровод. Они не дрожали от ветра, а пульсировали собственной волной света.        Старик почувствовал, что сердце бьётся быстрее. Он скинул мосинку с плеча, забыв о морозе и усталости, и рванул вперёд. Снег под ногами разлетался, скрипел под его сапогами.       — Нина! — проревел он, и его голос рвался сквозь ночную тьму, отрадаясь от каждого ствола. — Нинааа!        Тихон бежал, не чувствуя под ногами земли — только тяжесть шагов и холодный жгучий воздух, врывающийся в грудь. Сердце било в висках, будто кузнечный молот, и с каждым ударом казалось, что старое тело вот-вот развалится. Мороз впивался в кожу, цеплялся за бороду, за ресницы, обмерзал волосы инеем. Но он бежал, не думая, не чувствуя. Только имя внучки стучало в голове, как молитва: Нина. Нина. Нина…        Свет впереди манил. Он рос, колыхался — как будто за деревьями плясал хоровод светлячков. Но чем ближе подходил Тихон, тем яснее понимал — это не свет, не спасение. Что-то не так…        Он остановился. Пламя лампы дрогнуло, будто само испугалось. И тогда старик увидел. То были не светлячки… Не костры…        Глаза.       Десятки глаз — жёлтых, горящих, хищных. Они вспыхивали из-под снега, из-за корней, из самой тьмы. Низкие, настороженные, неподвижные. В их холодном блеске было что-то бесчеловечное, как в самой ночи. Тихон сделал шаг назад. Снег хрустнул. Тени пошевелились.        Лес ожил рычанием — глубоким, сдержанным.       Лампа в руке старика задрожала. Он поднял её выше, и колеблющийся свет выхватил из тьмы силуэты: десяток волков, с оскаленными пастями, блестящими от инея. Их шкуры поблёскивали, а лапы оставляли в снегу глубокие вмятины. Один — крупный, чёрный, с рваными ушами — сделал шаг вперёд и тихо зарычал. От звука этого рыка мороз пробежал по спине.        Тихон не отводил взгляда. Рука дрожала, но "мосинку" он держал крепко. Пламя лампы било по глазам, ослепляя. Старик вдруг понял: если не сейчас — всё.        Он размахнулся и со всей силой бросил лампу в сторону ближайшего дерева… Масляный сосуд ударился о ствол, разлетелся с треском, и масло вспыхнуло ярким факелом. Огненный свет рванул по снегу, разрывая мрак. Вспыхнули стволы, ветви, глаза волков. На миг тьма отступила.       Тихон вскинул мосинку. Выстрел — сухой, короткий, как удар кнута. Пламя вырвалось из дула, и один из волков завыл, упал в снег, катаясь в кровавой каше. Эхо выстрела понеслось по лесу, отскакивая от стволов.        И всё обратилось в хаос.        Стая взвыла — и бросилась вперёд. Снег взлетел. Воздух наполнился паром и рёвом. Тихон успел перезарядить — щёлкнул затвор, вторая пуля сорвалась в темноту, третья ударила в сугроб. Он шагнул назад, нога скользнула, сердце взвыло вместе с ветром.       Волк прыгнул — огромный, серый комок мрака. Старик выстрелил почти в упор. Пламя вспыхнуло между ними, и тварь рухнула, сбивая его с ног. Тихон упал в снег, глотая ледяной воздух. Кровь — горячая, звериная — брызнула на грудь. "Мосинка" вырвалась из рук, но старик схватил нож.        Один волк навалился сверху — Тихон ударил. Ещё раз… Ещё… Кровь заструилась по снегу густыми, алыми нитями. Лес взвыл. Волки метались вокруг, кружили, не решаясь подойти. В свете горящих веток их глаза поблёскивали, и казалось — сам мрак дышит, наблюдая вместе со зверьми.        Тихон поднялся, тяжело дыша, опёрся на "мосинку". Лицо его было белым, дыхание — рваным. Кровь текла из разодранного рукава.        Снег под ногами был грязным, смешавшимся с кровью и клоками шерсти. Пламя гасло, с каждым мигом становясь слабее. А в темноте, между деревьев, снова вспыхнули глаза. Ещё ближе. Ещё больше.        Тихон тяжело дышал, чувствуя, как грудь с каждым вдохом рвётся изнутри. Руки ныли, пальцы окоченели, "мосинка" казалась свинцовой. Он опёрся спиной о ствол дерева, чувствуя за спиной холод и шероховатость коры. Мир вокруг кружился — снег, дыхание, пар, багровые отблески пламени. Волки медленно сжимали кольцо, рыча, опускаясь всё ниже к земле.       Старик поднял ружьё, но понял — патронов почти не осталось. И сил… тоже.       Сердце било в груди, как пойманная птица. Он уже видел — конец близко. И тут — сквозь рёв, сквозь тяжёлое дыхание, сквозь этот хриплый вой — прорезался голосок… Тонкий… Знакомый… Детский…       — Деда…        Мир застыл.        Тихон перестал дышать.        Голосок был тихим, но ясным — будто небо само проговорило сквозь метель.       Тихон медленно повернул голову. Волки — и те притихли. Их рычание оборвалось, головы повернулись в ту же сторону, что и взгляд старика.       Из тьмы, между деревьев, между чернеющих стволов… показалась маленькая фигурка. Красный платочек. Маленькая варежка на одной руке.        Нина.       Она стояла неподвижно, как будто и правда только что вышла из дома, а не из глубины тайги. Снег ложился на её плечи, на личико, но она не отряхивалась. Глаза — большие, ясные, только слишком неподвижные, слишком спокойные.        Она улыбалась.        Тихон сделал шаг. Сердце ухнуло вниз.       — Нина… — выдохнул он, и его голос сорвался, сломался на полуслове. — Ниночка…        Волки не двигались. Они расступились, словно подчинившись чему-то невидимому.        Девочка шагнула вперёд — легко, как будто шла не по снегу, а по воздуху. Пламя горящей лампы дрогнуло, и тень её мелькнула по стволам.       — Нина… где ты была?.. — Тихон протянул к ней руку. — Слава тебе Господи, я думал… я думал, что ты…        Она подняла голову. И вдруг улыбка её изменилась. Тихая, тонкая, неестественная… Как у той лисы.        Тихон замер, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. И где-то позади вновь раздалось рычание — низкое, глухое, но теперь оно будто звучало из самой земли. Волки легли на снег, морды опустились вниз, хвосты прижались к лапам. Они не нападали. Они — кланялись. А Нина стояла посреди круга, неподвижная, с красным платком, и смотрела прямо в глаза Тихону.        Её зрачки блеснули золотом.        И вдруг за спиной Нины тьма дрогнула.       Как будто сама ночь приподнялась, вздохнула и обрела форму. Сначала Тихон услышал звук — низкий, глухой, словно железо задело камень. Потом — звон, только теперь не издалека, а рядом, тяжёлый, доносящийся будто из самого воздуха.       Звон нарастал, гудел, и снег вокруг задвигался, будто его колеблет волна. Волки отпрянули, припали к земле, жалобно заскулили.        И тогда — он вышел.        Из-за стволов поднялась фигура — выше ели, тень на фоне мертвенно-серого неба. С каждым шагом земля будто прогибалась под её тяжестью. Свет угасающего пламени дрожал, цепляясь за очертания чудовища, не в силах их удержать.        Тихон побледнел. Воздух стал густым, будто его можно было резать ножом… Хозяин леса…        Сначала он различил козлиную морду — вытянутую, мёртвую, похожую на обнажённый череп, по краям которого торчали жёлтые, как старый зуб, клыки. Из приоткрытой пасти тянулся длинный, змеевидный язык, скользивший в воздухе, вынюхивающий страх.       Над черепом поднимались рога — две огромные, искривлённые дуги, к которым примыкала ещё пара меньших, образуя уродливую, нечеловеческую корону. Между ними мерцали огни — шесть глаз, живых, блестящих, как мокрые камни в ручье.       От чудовища исходил смрад гнили, сырости и чего-то звериного, дикого, как сама тайга. Его плечи закрывал плащ из шкур, листьев и костей, трепещущий от ледяного ветра. На шее висел колокол — огромный, тяжёлый, почерневший от времени, каждая нота которого будто отзывалась в костях. А под колоколом, на поясе, висели кости — человеческие и звериные, просверленные, шлифованные, нанизанные на кожаные ремни. Они звенели при каждом шаге, издавая сухой, звонкий перезвон — как будто сама смерть шла в ногу с этим звуком. Руки чудовища — длинные, покрытые шерстью, кончались когтистыми лапами, каждая — с пальцами длиннее человеческих. Они лениво двигались, как будто перебирали воздух, издавая слабый, почти музыкальный скрежет. Ноги — массивные, изломанные, с раздвоенными копытами, тонули в снегу, оставляя глубокие следы, из которых валил пар.       Хозяин леса остановился за спиной Нины. Тень его падала вперёд, накрывая девочку и старика. Свет умирал в этом мраке, словно сам лес не позволял ничему гореть в его присутствии.Тихон стоял, не в силах двинуться.       Снег падал медленно, беззвучно. Колокол качнулся, гулко ударил, и от этого звука мороз проник в самую душу. Нина не шевелилась. А чудовище склонило голову набок — и вдруг издало низкий, певучий звук, не похожий на рык. Это был зов, хоровой, дрожащий, состоящий из сотен чужих голосов. От него закладывало уши, и старик почувствовал, как внутри него всё обрушивается, как будто под сердцем лопнула нить.        Он хотел крикнуть. Хотел поднять ружьё. Но тело не слушалось. Глаза Хозяина загорелись ярче, отражая слабый свет угасающего пламени.        Тихон вдруг рванулся вперёд. Отчаянно, без мысли, без расчёта — только инстинкт, только зов крови. Он хотел схватить Нину, прижать к себе, закрыть от всего этого кошмара. Хотел, чтобы всё кончилось, лишь бы она жила.        Снег взвился под его ногами. Он почти добежал — ещё один шаг, и пальцы уже тянулись к красному платочку на её плечах.        Но воздух вокруг сгустился, как смола. Тень заслонила всё. В следующее мгновение Хозяин Леса пошевелился.        Одним движением, будто играючи, чудовище схватило старика за грудки и подняло в воздух. Сухие кости на его поясе звякнули.       Хрип. Воздух вырвался из груди, словно кто-то выжал из него жизнь. Лицо Тихона побледнело, пальцы вцепились в шерсть, покрывающую грудь чудовища.       Он выхватил нож и из последних сил вонзил его под рёбра твари. Раздался глухой звук — как если бы лезвие вошло в сырое дерево. Ни капли крови. Только тугой отпор, и под пальцами — холод, как от промёрзшего ствола.       Хозяин медленно опустил взгляд. Шесть глаз разом моргнули — не от боли, а от скуки. Он безразлично посмотрел на нож, торчащий из груди, и тихо выдохнул. Из пасти вырвался пар — густой, как дым.        А потом — движение. Одно, почти неуловимое… Мир перевернулся…        Тихон не сразу понял, что произошло. Его спина пронзена. Воздух наполнился треском ломающегося дерева, а потом — болью.        Старика пригвоздило к стволу. Ветка, толстая, как рука, прошла сквозь него, пробив шинель и плоть. Он попытался вдохнуть — не смог. Губы приоткрылись, и на снег капнула кровь. Красная, парящая.       — Отдай… — хрипел он, задыхаясь, роняя слова вместе с алыми брызгами. — Отдай…       Он пытался выговорить имя, но язык уже не слушался.       — Мо… я… внучка…       Чудовище наклонило голову набок, разглядывая умирающего. Из его груди донёсся низкий, вибрирующий звук, похожий сразу на звериный рык и человеческий шёпот.       — Больше… нет-т…        Голоса сливались, как эхо, как хор — будто весь лес повторил за ним: нет-т… нет-т… нет-т…        От этого звука снег задрожал, и даже волки поползли прочь, прижимаясь к земле.        Тихон захрипел, глаза закрывала пелена. Последнее, что он увидел, — как Нина поднимает взгляд. Её зрачки жёлтые и блестящие, а на лице играла улыбка… Лисья улыбка.