Забудь его

Прошло уже несколько дней с того момента, как завершился «Извинительный тур» Блица. В особняке царила неестественная, гнетущая тишина, которую не нарушал даже привычный шепот теней. Октавия гостила у Стеллы, и Столас остался в полном одиночестве, которое ощущалось почти физически. Он сидел на кухне, погруженной во мрак, единственным источником света был тусклый отсвет уличных фонарей, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Его фигура, обычно такая величественная и выразительная, сейчас казалась сломанной и поникшей. Перед ним на столе стояла тарелка с нетронутым, давно остывшим ужином. Вид пищи вызывал в нем тошноту, а внутри была лишь пустота, холодная и безразмерная. Его мысли снова и снова возвращались к тому роковому дню. Ярким, болезненным кадром вспыхивал Блиц, его искаженное яростью лицо, резкие слова, которые резали больнее любого клинка. Он вспоминал, как тот отказался извиняться, и самое горькое — его отказ от их отношений, сведенный к унизительному «ничего». Это слово его отзывалось в его сознании, каждый раз наполняясь новым, уничижительным смыслом. Память, к его отвращению, подкидывала и другие фрагменты. Обрывки «Анти-Блицовской вечеринки» у Веросики. Алкогольный туман был настолько густым, что почти стер все детали, но одно воспоминание проступало с пугающей четкостью: поцелуй с тем инкубом. Он был пустым, механическим, лишенным всякого чувства. Тот миг не нес в себе ни тепла, ни страсти, которые он испытывал рядом с Блиц. Это была лишь жалкая попытка заткнуть душевную дыру, которая в итоге стала еще больше. А потом, словно сквозь пелену, он видел и другой момент: Блиц, пришедший извиняться. Но тогда им управляли гордыня и обида, и он, ослепленный болью, наотрез отказал ему, оттолкнул. Теперь же, в тишине и одиночестве, в его груди разгоралось новое, всепоглощающее чувство — вина. Она подступала к горлу комом, тяжелая и удушающая. Собрав волю в кулак, Столас наконец взял вилку. Он начал есть холодную, застывшую пищу, почти не чувствуя ее вкуса. Каждый кусок было трудно проглотить — в желудке стоял комок тошноты. Но он понимал, что дело было не в еде. Это было глубинное, физическое отвращение к самому себе. Его тошнило от его же поступков и слов, которые он, не задумываясь, выпускал в мир каждый день. От того, как он обращался с Блицем,пытаясь купить его внимание и удерживая контрактом. От того, как он пренебрегал своей дорогой дочерью, Октавией, погруженный в собственные проблемы. Даже от того, как он использовал того незнакомого инкуба на вечеринке, сделав его пешкой в своей игре с собственными эмоциями. Он не смог доесть. Чувство тошноты стало невыносимым. Столас медленно поднялся, взял тарелку и, подойдя к мусорному ведру, без сожаления выбросил в нее остатки ужина. Он стоял, опершись о столешницу, его лицо в полумраке было пустой маской. Ни злобы, ни печали — лишь всепоглощающее отвращение и абсолютная, сокрушительная разбитость. Он остался наедине с самым суровым судьей — с самим собой, и приговор был беспощаден.