the road

Каждый раз, просыпаясь на холодной земле, первым делом Регулус проверяет, дышит ли Гарри. Сегодня он осторожно откинул брезент и прижал ладонь к боку мальчика; рука мерно вздымалась и опадала в такт с его дыханием. Пару минут Регулус лежал неподвижно. Голые ветки над его головой вспороли нависшие брюхо неправильного неба. На нем больше нельзя было разглядеть облаков — серая пелена загородила их от взгляда Бога, — и всё таки каждое утро он силился разглядеть их форму, как Сириус научил его в детстве. Вдохи Гарри щекотали ребро ладони. Только в эти мгновения Регулусу удавалось поймать проблески давно забытого чувства — что-то похожее на счастье. Настоящего счастья он не помнил вовсе.  Нельзя было лежать больше двух минут: склон оврага, в котором они заночевали, проглядывался с дороги. Регулус набрал воды в бегущем неподалеку ручье, умылся и долго кашлял, стараясь не разбудить Гарри. Раздвинул ветки, за которыми они вчера спрятали тележку, и достал два жестких куска вяленного мяса. Еще несколько секунд смотрел на лицо спящего Гарри — во сне оно было безмятежным и совсем юным, почти как лицо мальчика, которым он должен был стать, — а потом смахнул прядь с его лба и погладил по щеке.  — Регги? — Да, я здесь.  Он сунул в руки Гарри кружку с водой и кусок мяса.  — Можно мне карту? — попросил мальчик, едва проглотив последний кусок.  Регулус с неохотой протянул ему истертый по краям кусок бумаги. Он не любил на него смотреть: вся карта была нарисована знакомой слишком уверенной рукой, очертания предметов заплывали за свои настоящие границы. Джеймсу всегда нравились карты. Регулус помнит, как они смотрели на него со стен его детской спальни. Он был там только однажды. Всё было залито солнцем, ни одна вещь не стояла на своем месте, воздух между ними был темно-розовым, Регулус сидел на краешке кровати и чувствовал себя сильнее и прекраснее, чем был на самом деле. Возможно, этой комнаты никогда не существовало.  Гарри отмерял на карте, сколько они вчера прошли. Как обычно, он переоценил их способности и отметил дистанцию трех дней ходьбы. Регулус осторожно покачал головой.  — Мы еще не здесь. Гарри разочарованно надул губы.  — Мы идем и идем, но горы не приближаются.  — Когда-нибудь мы дойдем, — заверил Регулус с уверенностью, которой не чувствовал.  — И за горами нас будут ждать хорошие люди? —  спросил Гарри, как спрашивал всякий раз.  —  Да, —  Регулус быстро поцеловал Гарри в лоб, — нам пора идти.  Вчера Регулус нашел побитое зеркало заднего вида, раньше принадлежавшее мотоциклу, и прикрепил его к ручке тележки, чтобы отслеживать движение на дороге. К полудню они подошли к черте города. Регулус положил револьвер поверх брезента, укрывающего тележку. Город был полностью выжжен. По пустым улицам ветер гнал облака пепла, уцелевшие дома смотрели на них пустыми черными глазницами. К выбитой двери одного из них прислонился сухой, желтый труп. Регулус закрыл ладонью Гарри глаза, хотя в этом не было никакого смысла: мальчик уже видел все ужасы, которые только возможны. И всё же каждый раз Регулус с тошнотой у горла думал: «Это останется с ним на всю жизнь». Ему хотелось сделать хоть что-то, чтобы облегчить ношу, которую Гарри придется нести за собой. На окраине города сгнивала заправка.  — Нам нужно ее осмотреть, — твердо сказал Регулус. Он знал, что Гарри, как и он сам, боится заходить внутрь зданий. Джеймс предложил бы сыну награду за смелость, но у них в тележке не осталось ничего сладкого.  До них на заправке явно побывало немало людей. Регулус облазил все полки и коробки, но нашел только кишащую червями колбасу и мумифицированный персик. Зато Гарри отыскал коробку цветных карандашей, и Регулус нарисовал львенка на его куртке.  — Круто! — воскликнул Гарри. Они с Джеймсом всегда умоляли Регулуса рисовать деревья и водоемы на карте.  За развалившимся прилавком валялся стационарный телефон. Регулус прижал трубку к груди и набрал номер из другой жизни — он запомнил его в четырнадцать и не забыл с тех пор. «На случай, если ты захочешь меня найти», сказал Сириус. Трубка умерла после трех гудков.  Регулус не понимает, как выжил в первый год. Его руки не знали и минуты тяжелого труда, и уж точно были непригодны для того, чтобы бороться за жизнь, когда наступит конец света. Не понимает он, и почему не убил себя в первый же месяц. Наверное, потому, что не нашел оружия, которое сделало бы это быстро и безболезненно. Как назло, когда весь мир охватил огонь, ему впервые в жизни начало везти. Его первой удачей был погреб, до краев наполненный консервам. Так как в то время он еще не знал, как хорошо замаскировать в него дверь, его второй удачей было то, что Джеймс стал первым, кто его нашел. Он всё еще помнит — у него не осталось воспоминания ярче — как затрещала от удара хлипкая дверь, как она распахнулась, разметав по погребу клочья земли, и как за ней показалась фигура мужчины с ребенком, привязанным к его груди. Он знал этого мужчину в другой жизни. В другой жизни этот мужчина пригласил его на выпускной бал. И он узнал его тогда, полуоглушенный на сыром полу погреба, — несмотря на года, на корку грязи и крови на его лице, и на его странные, укрытые какой-то тенью глаза.  Джеймс наставил на него ружье. Регулус мало, что знал о выживании, но даже тогда что-то внутри подсказало ему, что оно не заряжено. Наверное, то, что смотрело в глаза Джеймсу в беседке на выпускном — когда он взял пальцы Регулуса в свои и поднес к губам, и Регулус понял в то мгновение, что ни один мужчина больше не подарит ему такую уязвимость.  — Рег? — потрясенно прошептал Джеймс и тут же опустил ружье на несколько дюймов, хотя Регулус ни за что бы не поступил так на его месте.  — Не называй меня так, — ответил он, и они оба рассмеялись. Это был странный звук, не совсем похожий на настоящий смех. Он привлек внимание Гарри, и тот тихо заплакал — он никогда не плакал громко, будто уже тогда знал, что это может его убить. Регулус скучает по тому времени, когда его плач означал только требование еды. Когда Гарри еще ничего не понимал. — Расскажешь сказку? — спросил Гарри, когда они вечером развели костер.  — Конечно.  До того, как Регулус встретил Джеймса с Гарри, он не знал никаких сказок. Никто не рассказывал их ему в детстве, а когда он пытался сочинить историю сам, та всегда забредала в очередное мрачное место. Сказки Джеймса были блестящими и сладкими, как леденец на языке. У Регулуса не получалось пересказывать их также хорошо: наверное, настоящее мастерство рассказчика заключалось в том, чтобы самому верить в то, что говоришь.  Гарри не смеялся так, как смеялся бы, если бы сказку рассказывал Джеймс, но всё равно уснул, улыбаясь. Регулус крепко прижал его к груди. Его кололи выступающие кости на теле мальчика, и грудную клетку от этого скрутило, как выжитое белье. Он прижался губами к виску Гарри, так, чтобы чувствовать биение его сердца, и провалился в сон.  После того, как Гарри засыпал, они с Джеймсом еще долго разговаривали у костра. Часто кто-то из них вскакивал посреди ночи, потревоженный кошмаром, и другой просил рассказать, что ему снилось. Обычно они врали и рассказывали что-то приятное. Сказки для взрослых. У Джеймса, конечно, получалось лучше, чем у Регулуса.  — Что тебе снилось? — прошептал Джеймс Регулусу в висок в очередной раз. Его горячее дыхание бежало мурашками по всему телу. Регулус долго смотрел на догорающие угли костра перед тем, как ответить. Сегодня он впервые решил сказать правду.  — Мы стояли в золотой комнате.  — И что мы делали? — в голосе Джеймса слышалась улыбка. Если бы он сказал это в другой жизни, Регулус подумал бы, что он флиртует.  — Ничего. Мы ничего не делали, — Регулус отвернулся от костра и посмотрел Джеймсу в глаза. Они были ближе, чем он ожидал. — Нам не надо было ничего делать. У нас уже было всё, что нужно. Джеймс молчал непривычно долго. Что-то блеснуло в его зрачках — словно рыбка промелькнула на дне пруда.  — Хороший сон, — прошептал он наконец.  Во сне Регулус попросил его: «Поцелуй меня».  Джеймс вытянул руку и заправил за ухо прядь упавших Регулусу на лицо волос.  — Спи. Нам долго идти завтра. Пусть тебе снова приснится эта комната. Надеюсь, мне она приснится тоже.  И с этими словами он перевернулся на другой бок. Регулус больше не видел его лица, но всю бессонную ночь он знал, что Джеймс не спит тоже. И тень его мертвой жены между их телами не спала вместе с ними.  Регулуса вытряс из сна шум со стороны дороги: стук шагов, скрип колес, тихий прибой скорбных голосов и над ним пара резких выкриков. Он плотно зажал Гарри рот ладонью и встряхнул его за плечо. Испуганные глаза мальчика вспыхнули в свинцовых сумерках. Регулус осторожно выглянул из-за служивших им укрытием прогнивших остатков дерева. По дороге, отпугивая жидкие тени утра, двигалась процессия. Впереди шагали мужчины с ружьями и дубинками, у каждого на лицо была натянута маска от защитного костюма, на масках небрежно нарисованы пасти животных. За ними ползла большая тележка, нагруженная провизией; мужчины, тянувшие ее были истощены, Регулус мог разглядеть выпирающие кости под их тонкой одеждой. За тележкой процессию замыкали женщины, с лиловыми, раздувшимися животами, и мальчики, полностью голые и призрачные от холода. Их руки были привязаны к одной длинной веревке. Гарри тоже попытался повернуть голову, но Регулус с силой вжал ее себе в грудь. Тело мальчика тряслось в его руках, как едва народившиеся существо. Когда процессия исчезла в пыли, они еще долго лежали без звука. Наверное, Регулус сказал: «Не плачь» и «Всё будет хорошо», но он не слышал собственного голоса. У него в кармане лежал револьвер, и в нем была только одна пуля. Одна пуля на двоих, если их найдут. Он посмотрел на темя Гарри. Он помнил, каким мягким оно было, когда он только встретил их с Джеймсом — тогда сознание Гарри от остального мира отделяла только тонкая полоска кожи. Самое хрупкое, что есть на этом свете. Ты сможешь это сделать?  Жизнь с Джеймсом не была счастьем — это была упрямая решимость быть счастливыми. Он шутил, даже когда это казалось невозможным. Он постоянно рассказывал истории, половина из которых, Регулус был уверен, была неправдой. Он щекотал Гарри живот, и смех того звенел, как ручей. Регулус шикал на них и с тревогой оглядывался по сторонам. Он нашел в одном из заброшенных домов том Бодлера в оригинале и заставил Регулуса полчаса угадывать, что спрятано у него за спиной, перед тем, как вручить подарок. Регулус не сказал ему, что в подростковые годы думал о нем, когда читал каждое любовное стихотворение. Они нашли половину игральной колоды и придумали собственную карточную игру перед костром. Однажды Джеймс достал подвеску от люстры и сказал: — Это тебе. Ты любишь украшения. Регулус вздернул бровь. — Я никогда не носил украшений.  — Но они тебе нравятся.  Регулус не был уверен на счет украшений, но ему нравился Джеймс, поэтому он надел подвеску вокруг шеи, как ожерелье. Потом ее, конечно, пришлось снять, потому что за цепочку на шее было легко схватиться во время драки.  Когда они брились одной старой бритвой на двоих над кривым зеркалом реки, Регулус почти мог представить, что они стоят в их общей ванне. Ему нравилось притворятся, что их жизнь нормальна. И именно этим они и занимались несколько лет — притворялись.  — Ты порезался, — сказал Джеймс. Гораздо тише, чем говорил обычно.  Перед тем, как Регулус сам успел проверить, на его щеку легка теплая ладонь. Джеймс собрал кровь пальцем и слизнул ее, не дав убежать по запястью. Регулус вспыхнул и попытался отвернуться, но Джеймс поймал его за подбородок. Его шершавый язык прижался к царапине. Регулусу было трудно дышать; через несколько ударов сердца он попросил: — Поцелуй меня.  Джеймс оставил мокрую дорожку из поцелуев от его царапины до губ. И это было не счастье. Но, возможно, ближе к нему Регулус ничего не знал. В тот день на дороге они встретили двух мужчин: выше и крепче Регулуса, но только с одним оружием — дубинкой с ершиком гвоздей на наконечнике.  — Что у вас в тележке? — спросили они.  Регулус наставил на них револьвер и толкнул Гарри себе за спину. Глаза мужчин метнулись от оружия к его лицу.  — Отойдите, — спокойно сказал Регулус. Курок взвелся со звонким щелчком, и мужчины сделали осторожный шаг назад. Регулус уже понял по их лицам, что они не рискнут напасть. Что-то в его глазах всегда отпугивало людей. Что-то в нем говорило, что его рука не дрогнет перед выстрелом. Джеймс сказал ему однажды: — У тебя есть то, что требуется, чтобы выжить.  Регулус сомневался, что это был комплимент. Единственное, что у него получалось хорошо — это терпеть. Сириус всегда презирал его за это. Его колени дрожали, и оставалось только молиться, чтобы дрожь не перескочила на руку. Ветер нес по пустой дороге песок, Регулусу отчаянно хотелось натянуть на лицо марлевую повязку. Когда мужчины ушли, он осел на землю и долго кашлял. Гарри смотрел на него странно. — Что такое? — спросил он. Но мальчик только помотал головой. Гарри нашел красивую траву. Об этом он сообщил Регулусу таким громким вскриком, что сердце того ушло в пятки. На самом деле в траве не было ничего особенно красивого — в другой жизни Регулус не обратил бы на нее внимания, — но она была значительно длиннее той, к которой они успели привыкнуть, и концы ее стеблей украшал серый пух.  — Как она называется? — спросил Гарри. Его щеки раскраснелись, глаза возбужденно блестели.  — Перистощетинник, — ответил Регулус и, подумав, добавил: — лисохвостный.  Гарри нахмурился: его явно не устраивало такое название. Регулус видел, как возбуждение испаряется из него, и мальчик сдувается, как грустный воздушный шарик. Он изо всех сил попытался представить, что сказал бы Джеймс. Гарри стал гораздо реже задавать вопросы — раньше они лились из него непрерывным потоком, и Регулус не мог подумать, что когда-нибудь будет по этому скучать.  — У него есть другое название, — выпалил он. Глазам Гарри тут же вернулся заинтересованный блеск. Он взял Регулуса за руку, и они вместе скорчились над пучком травы. — Это растение еще называют гиацинт. Хочешь знать почему? Гарри так быстро закивал, что стал похож на болванчика. Регулус спрятал улыбку.  — Давным-давно, тысячи лет назад, в Греции жил царевич Гиацинт. Он был очень красивым, и в него влюбились сразу два бога: бог солнца Аполлон и бог ветра Зефир. Гиацинт выбрал Аполлона.  — Я бы тоже выбрал солнце, — сказал Гарри. Регулус взъерошил ему волосы.  — Я не сомневался. Но для Гиацинта это был не совсем удачный выбор. Зефир не смог смириться с тем, что царевич достался не ему. И однажды, когда Аполлон и Гиацинт метали диск, Зефир изменил направление ветра, и диск Аполлона ударил Гиацинта в голову. Он умер от удара на руках у Аполлона.  — Аполлон не смог вернуть его к жизни? — От недоумение у Гарри между бровей всегда собиралась морщинка. Регулусу захотелось ее поцеловать. — Он же бог.  — Даже боги не могут остановить смерть. Но слезы Аполлона, пролитые над умирающим возлюбленным, превратили тело того в цветок. Вот этот.  В то мгновение Регулусу показалось, что он готов на всё, чтобы позволить Гарри увидеть настоящий гиацинт хоть раз. Настоящий цветок. Отвести его на поле за поместьем Блэков, даже если они оба с непривычки ослепнут от такого количества цвета.  Он положил подбородок Гарри на плечо и сказал тише, чем раньше: — Гиацинт не совсем умер. Часть его осталась здесь, на земле. Каждый такой цветок — это он.  Дальше говорить было сложно, потому что горло резко сдавило холодной, удушающей хваткой.  — И так происходит со всеми людьми: они остаются рядом с нами в новой форме. Иногда их сложно узнать, но они здесь.  Гарри долго молчал, а потом прошептал: — И папа тоже? — Шею Регулуса щекотали его слезы.  — Конечно, — прохрипел он, — особенно твой папа.  — И кем он стал?  — Солнцем, — быстро ответил Регулус, — мы не можем увидеть его сейчас, но оно всегда наблюдает за нами.  Гарри кивнул. — А мама? — Твоя мама, — Регулус содрал зубами кожицу с губы, — стала изумрудами. Это такие камни, зеленые и красивые, как твои глаза. Они спрятаны глубоко под землей: найти их — всё равно, что найти сокровище.  Несколько минут они сидели в тишине. Регулус уже собирался поторопить Гарри (его тревожило, что они замерли на таком открытом участке), когда тот неожиданно сказал: — Ты станешь львом. — Что?  — Когда умрешь, ты станешь львом.  — Почему?  Гарри пожал плечами. — Они мне нравятся. И ты храбрый. Ты всегда защищаешь меня. И папу.  Когда они снова двинулись в путь, Регулус с удивлением обнаружил, что его щеки тоже стали мокрыми.  Регулусу больше некому рассказывать свои кошмары, поэтому по ночам он любит представлять, какой бы могла быть их с Джеймсом жизнь — так ему может померещиться, что тот еще его обнимает. Иногда Регулус в детской спальне Джеймса, иногда они стоят в беседке на выпускном и жидкое серебро сумерек плескается у них под ногами. Иногда Регулус не трусит и не оставляет в ней Джеймса — иногда он соглашается сесть в его машину. И они едут к нему домой под сопливую любовную песню и занимаются сексом тоже под сопливую любовную песню (иногда в спальне, иногда на заднем сиденье машины). Иногда Джеймс знакомит его с родителями, и они женятся на следующий год после выпуска, но Регулус быстро отбрасывает этот вариант. Если бы Джеймс не женился на Лили, никогда бы не появился Гарри. Поэтому Джеймс всегда женится на другой, но иногда они разводятся, и Джеймс встречает Регулуса снова — в парке, в кафе, на вечере выпускников. Иногда они живут в большом доме с видом на бескрайнее цветочное поле. Иногда Гарри — круглощекий, крепкий мальчик. Иногда он смеется и плачет так громко, как только сможет. Иногда Регулус может увидеть, в какого мужчину он вырос. Когда Регулус засыпает, ему снится, что он умер вместо Джеймса. Это хороший сон. Утром Гарри растормошил Регулуса. Голова у того была удивительно тяжелой, глаза открывались с трудом. Когда он наконец пришел в себя, то заметил, что вся трава за ночь покрылась инеем. Их с Гарри дыхание облачками повисало у губ. Регулус посмотрел на изломанную линию гор: навряд ли они доберутся туда до того, как дорогу завалит снегом.  — Пойдем скорее, — сказал он. Они подходили к границе леса, когда Гарри с силой задергал Регулуса за рукав.  — Смотри! Там женщина. Регулус положил руку на револьвер и обернулся туда, куда показывал Гарри. Прислонившись к останкам фонарного столба, и правда сидела женщина: старая и твердая, как коряга. Обхватив колени руками, она спокойно смотрела в даль, явно не собираясь двигаться с места. Регулус с облечением выпустил револьвер и толкнул тележку дальше.  — Мы должны ей помочь, — его остановил голос Гарри. Мальчик продолжал стоять и смотреть на старую женщину. — Мы ничем не можем ей помочь, — как можно мягче ответил Регулус.  — У нас есть еда в тележке.  — У нас слишком мало еды, Гарри. Мы не можем раздавать ее всем.  — Не всем. Только хорошим людям. — И с чего ты взял, что она хорошая женщина? Регулус начинал терять терпение. На этом участке дороги они были как на ладони.  — Пойдем, — он осторожно взял Гарри за руку, — С этой женщиной всё будет хорошо. А нам нужно позаботиться о себе.  Нижняя губа Гарри тряслась. Он принял слабую попытку вырваться из хватки Регулуса, но в конце концов послушно пошел за ним.  Когда они вошли в лес, он снова подал голос: — Мы должны были ей помочь.  — Гарри, — тяжело вздохнул Регулус, но мальчик не собирался его слушать. В мгновение ока он перестал грустить и начал злиться.  — Ты рассказываешь истории про хороших людей, но мы сами так никогда не поступаем! Мы никому не помогаем! Как тогда хорошие люди поймут, что мы тоже хорошие? Они не возьмут нас к себе! Он говорил, заикаясь: скоро его речь перейдет в рыдание, и Регулус долго не сможет его успокоить.  Джеймс и его глупые сказки. Возможно, Джеймс и помог бы той женщине, потому что сам верил во всю ту чепуху, что говорил Гарри перед сном. Но Регулус — не он. Он знает, что они не прокормят себя бессмысленным благородством. Он знает, что ничто не ждет их на юге. Он знает, что никаких хороших людей не осталось — Джеймс был последним. И Регулус дал ему обещание защитить Гарри. И он защищает его так, как умеет.  Регулус присел на корточки перед Гарри и притянул его к себе. И, хоть мальчик и вырвался поначалу, он быстро сдался — борьба покинула его тело, и оно прижалось к Регулусу, мягкое, беззащитное. Они — всё, что друг у друга осталось. Иногда Регулус тоскует по миру, где Гарри мог бы злиться на него дольше. Где он мог бы захлопнуть дверь у него перед носом.  Гарри всё реже просит рассказывать сказки. Регулуса всегда поражала его способность в них верить, его способность находить одну и ту же историю прекрасной снова и снова. Гарри находил весь мир прекрасным — эту унылую, грязную канаву, в которой они увязли. Он подбирал блестящие камешки, рвал букет из бесцветной травы, но скоро настанет момент, когда перистощетинник больше не остановит его взгляд. Может, это глупо, и, может, это их погубит, но Регулус не хочет, чтобы однажды Гарри увидел мир таким, каким его видит он сам. — Прости меня, — прошептал он. — Ты прав. Пойдем к той женщине.  Женщина всё еще сидела у столба. Она не пошевелилась и даже не подняла взгляд, когда они подошли к ней.  — Здравствуйте, — неловко сказал Регулус. Слово скисло у него на языке, как что-то просроченное.  Женщина не ответила. Он достал из тележки банку законсервированных груш и молча протянул ей. Ее глаза удивленно расширились, она смотрела на банку долгое мгновение перед тем, как принять подарок дрожащей рукой.  — Спасибо, — еле слышно промолвила она запыленным голосом.  Регулус открыл банку за нее. После нескольких кусков женщина спросила: — Куда вы идете?  — На юг. — И что ты ищешь на юге, мальчик? — Хороших людей, — радостно ответил за Регулуса Гарри. Взгляд женщины метнулся к мальчику; в нем читалась такая явная жалость, что даже Гарри наверняка мог ее почувствовать.  — О дорогой, — начала она, но Регулус зло ее перебил: — И чего вы ищите?  В глаза этой женщины было трудно смотреть. Казалось, она видела одновременно Регулуса и что-то у него за спиной. — Разве не видно? Я ничего уже не ищу.  Она была босой; ее ноги разбухли и полиловели от холода. Регулус оторвал кусок от своего шерстяного одеяла. — Обмотайте ноги.  — Он в маму? — женщина кивнула в сторону Гарри. — Нет, — Регулус улыбнулся, — в папу на самом деле. Когда они вернулись в лес, Регулус крепко обнял Гарри. Им на плечи упали первые снежинки.  — Пообещай мне, что всегда будешь идти на юг. Пообещай, что найдешь их. Гарри недоуменно на него уставился.  — Конечно. Мы найдем их, Регги.  Регулус поцеловал его в темя. Всё еще самое хрупкое, что есть на этом свете.  Ночью он отошел подальше от костра и скорчился за поваленным деревом. Кашель сотрясал всё его тело, и быть тихим больше не получалось. Снег под ним стал грязно-розовым.