Уснувшему дракону — кара

      На иллюстрации танцевали драконы, разных размеров ящеры — с рогами и без, с длинными закрученными хвостами, отягощенными шипами, точно у ядовитых змей, или острыми наростами, светлые и темные — все, без исключений, прекрасные, без единого боевого шрама или дыры, пробитой вражеским скорпионом, в перепонках легких, как морок, крыльев. Женщины с венцами из пламени, озарявшими их платиновые или белоснежные волосы, держали своих змеев за уздцы из звезд и света, смеясь на их спинах в дорого и вычурно выделанных седлах, воздевая руки, чтобы взмахнуть рукавами богатых одежд. — Suene ābrāzma Lȳsārosa brōzas hen Adorio lentrot, — читал вслух Деймон, — luo Ōrot jento, jēdār zaldrīzesse zȳho kepo oktiot sōvessi luo vēzot ūndegon olvī jorrāelis, yn zȳhi emis daor. Sīr tolvī zȳhys dubyssy lytȳbisi, tolvie mandia hūrillosa jehikiarzon drōmon emis, yn mērī zȳhys zaldrīzes sikiks daor. — Шмыгнув носом, под рукой вздохнула Рейна, обнимая его за локоть крепче, пока он продолжал: — Lȳsāro drōmon iosrior, zōbrȳs Morghūlo ñuqrȳsi zgeltissiarzon, ilis, se tolvys ūī morghior otāpis… Тяжелая книга в светлом кожаном переплете, украшенном тиснением и старым чернением валирийских глифов, давно сползла к коленям, а глаза его уже не различали строчек. Он пытался, честное слово, в третий раз за луну устроить с дочерьми, что так скучали по нему всегда, — стоило ему не тратить на Бейлу и Рейну хотя бы по двадцать часов в сутки, — что-то вроде уютного и семейного вечера, где отец их, самый ужасающий и великий человек в этом проклятом государстве, представлялся бы добродетельным наставником, и где его голос, хрипловато-низкий и усталый, звучал теплом, которого его девочки — его луна и солнце, заслуживали, как никто иной. Брошенная в ножнах Темная Сестра смирно покоилась у дверей — Порочный принц позволял себе роскошь быть безоружным и не тащить клинок в убранную расшитыми покрывалами постель в детских комнатах, где два серебряноволосых бесенка начинали плеваться и морщиться от слов «Совет» или «Право моей супруги» равно так же, как и выражали недовольство на его извечные, брошенные с налетом строгости: «Обе должны выспаться, мои леди. Отец вынужден вас покинуть». Вместо кресла, которое нарочно для него было поставлено слугами в еще одной детской Драконьего Камня, он сидел прямо на постели Рейны, спиной к изголовью, где подушки с золотыми шнурами и оборками из мягкого розового кружева сбились в беспорядок, придавленные тяжестью тела. Девочки устроились рядом: Бейла забралась высоко, почти у самого изголовья, полусидя, полулежа, свесив вниз голову, и с ухмылкой наблюдала, как он безуспешно боролся со сном, Рейна — напротив, ближе, с поджатым под себя одеялом, опиралась на его плечо ласково и доверчиво, и Деймон теперь вовсе боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть и не потревожить ее хрупкое кошачье тело, хотя спина у него уже затекла. Длинная серебряная коса второй дочери лежала на его коленях, подобно корабельному канату, — бледная-бледная змея, украшенная белой лентой. Голос его был громом, облеченным бархатом, чтобы не смущать девичье и нежное настроение комнат: — …se drōmon biris, — говорил он, проморгавшись новым строкам. — Ūjā bāmvo sambār, timpys zaldrīzes hae ēliē ñāqȳ vēzot gevie, amāzissis, gierē vȳhot rōvēgrije… Он хотел дочитать хотя бы страницу, сделать вид, что способен был быть тем, каким его желали видеть девочки — светом, другом, не только опорой и мечом, что угрожал поотсекать головы всякому, кто смел бы хоть слово или неверный взгляд уронить в их сторону… но буквы — квадратные, зигзагообразные, полукруглые и плясавшие криво и дурно, похожие не то на поломанные гвардейские сосны, не то на драконьи когти и заморские цветы, словно обиженные на того, кто относился к ним без должного уважения, расплывались, сливались в полубессмысленное валирийское месиво и подменяли слова, и Деймон, на последнем усилии воли озвучив последние строки главы о несчастной Лисаре из Ороса, решил, что с него на сегодня достаточно, хоть и продержался куда дольше, чем сам от себя ожидал. — …ābrāzma se zȳhys zaldrīzes gierī sōvessi sesīr pōjys tubissa kelissi. Lo Valyria perzȳ ropassis, pōnta jēmbrot, Jaedriā lytȳbisi, sambrarta uglaesiri, sepār vala pōnte mērī onot mazurnesi, skorī vēzos Pagho embār inkot mazilīptas. Рейна счастливо вздохнула, словно успокоенная воздушными и нелепыми выдумками о судьбе девушки, в которой она точно увидела себя, а оттого — поверила в счастливые сказки. Бейла же недоверчиво склонила голову набок, щекотно влезая концами коротко обрезанных волос ему в глаза. — Она умерла? Леди Лисара, — проговорила она имя со скепсисом, что не шел восьмилетней девочке, — умерла ведь, отец? — Она сурово свела брови. — Разумеется, моя леди, — и не моргнув, тут же ответил он, вызвав тем огорченный взвизг Рейны, полный непонимания и обиды. — Валирия пала, с ней сгинули и все драконьи лорды, и старые боги Четырнадцати Огней, по которым ваш дядя-король столь убивается. Что боги, что Валирия… К своим девочкам он приходил точно не для того, чтобы всерьез рассуждать о двести лет как мертвых девицах драконьих родов Старой Республики, выданных замуж за своих же братьев, — на самом деле Деймон Таргариен больше любил слушать их бессвязные истории о куклах, коих леди Рейна из маленьких серебряных кубков поила чаем «от нежелательного зачатия», в душе не ведая, что это было такое, а леди Бейла вечно переодевала в воинские наряды, какие таскала из комнат кузенов, раздевая латников и рыцарей Джейса и Люка в деревянных шлемах, чем болтать самому — приличествовавшей общению с юными дамами мягкости у него не находилось. На каждое: «Можно, отец?», произнесенное с жалобными фиолетовыми глазками обеих, у него находилось краткое: «Да, конечно», и в их обществе, разглядывая, к примеру, диковинные морские раковины и куски морского плавника, принесенные из бухты, любой его привычный день, прожаренный железом и потаенным ради семьи гневом, наконец выветривался из старых костей. Он завел новую сказку, про очередную традиционно несчастную и обездоленную девчонку «с сиреневыми глазами и волосами, как жемчуг», у которой был очередной «прекрасный, словно червонное золото» дракон, спасавший ее из дурацких передряг и помогавший всаднице выйти замуж за «храброго и достойного лорда, чей дом владел сотнями рабов в каждой шахте рудников Аквос Даэна». Все эти дурости, из этой же самой книги, он читал тысячу лет назад маленькой Рейнире и уже не удивлялся тому, насколько сказки были скучны, что тогда, что нынче. Он словно знал их наизусть — слова повторялись, надежды и чаяния для маленьких девочек погружали его, воина и угрозу в людском обличье, в странное ненастоящее марево… Где-то вдалеке перекликались стражники, меняясь местами в караулах у башен и галерей бесконечно мрачного Драконьего Камня, недружелюбное море шумело за окнами, облизывая скалы их острова. Вечер был теплым, огонь, поддерживаемый в высоком очаге опочивальни, дышал ровно и размеренно, мягкие подушки и одеяла Рейны держали спину, и между: «Читай же еще, отец!» и: «А потом, потом?! Что было потом, kepus, пожалуйста!», выданными нетерпеливыми возгласами, Деймон, смертельный уставший, сам не понимая от чего, и уютно облепленный худенькими телами дочек, покорно провалился в серую сладкую тьму, где даже драконы, о которых он читал уже четвертую сказку подряд, не летали, расцвечивая небеса Валирии пламенем, а тоже дрыхли, точно убитые. Голова скользнула на плечо — Деймон кратко дернулся в привычке быть настороже, но ладонь уже утратила вес на страницах «Zaldrīzoti ābrāzmoti gierī pōntosa bē sōvessi», а тяжелое дыхание замедлилось ленивым приливом. — Отец! — единый голос двух колокольчиков: две стрелы, пущенные в оба уха, посланные пронзить уставший разум, и обе промахнувшиеся. Волосы рассыпались по плечам, когда он в жалкой попытке ожить пытался дернуть себя последней судорогой.

***

      Бейла сползла вниз, хлопнувшись на постель, и они с сестрой сели вокруг отца юными жрицами у жертвенного камня старого Аногриона, только их богом был уснувший мужчина, подумаешь, только лишь Порочный принц, несравненный и наводивший жути на всякого, кто говорил с ним, и требовал тот не крови и песнопений, но зато, как им показалось, издевки. — Спит, Рейна, — недовольным шепотом констатировала она, прислушавшись к равномерному дыханию. — Его высочество пал сраженным твоими девчоночьими соплями. — Она беззлобно вздохнула, извиняясь хитрым взглядом. — И ты в том виновата, сестра, я говорила, надо было читать про Вторую Черепашью войну! Рейна, все еще не веря, что отец способен был уснуть вот так, бросив их, просто посреди сказки, не договорив, не завершив мысли, наоборот, приподнялась, заглянув ему в лицо. Тяжесть в челюсти принца отступила, как и угрюмый оттенок презрения, который всегда был его броней, окажись рядом не две любимые дочки или принцесса Рейнира, а кто угодно другой: сейчас, с полураскрытым ртом, с прозрачными белесыми ресницами, бросавшими призрачные тени на гордые скулы, он казался не страшным, а только очень и очень красивым, а красоту Рейна ценила. — Отец… — позвала она вполголоса. Осторожно тронула пальцами его щеку, гладко выбритую и горячую, аккуратно и почтительно провела ладонью вдоль линии подбородка. — Отец, проснись, пожалуйста. Еще немного! Мы ведь не дослушали… — Деймон и не шевельнулся. Глядя на это зрелище, Бейла поджала губы. Она соскочила с кровати, утонув в мягком мирийском ковре, подол черного ночного платьица тихо шуршал по полу. На цыпочках она прошлась к двери, и взгляд ее, как у котенка, разглядевшего подходящий клубок в корзинке с вышиванием, тут же упал на стоявший меч — три фута валирийской стали, заботливо и строго удерживаемой роскошными черными ножнами, — Темная Сестра, предназначенная лучшим их рода. Бейла, конечно, как всегда, не могла устоять и, подобравшись, с трудом вытянула клинок из ножен, породив мягкий шорох. — Не трогай! — шикнула Рейна, обомлев. Глаза у нее округлились. — Он ведь рассердится! — Он позволяет мне, — пожав плечами, важно произнесла Бейла. Обычно Деймон действительно разрешал ей полюбоваться, а иногда и помахать мечом, правда, спросив перед тем разрешения. Хоть валирийская сталь была легкой, древний меч в ее руках оказался тяжелее, чем виделся, когда отец поднимал его одним размашистым движением: Бейла держала Темную Сестру осторожно, вытянув руки вперед. Полированная сталь блестела в свете свечей, и тонкие валирийские узоры, выгравированные по лезвию, будто шевелились, отражая ее дыхание, когда она затаилась от восторга. Руки ныли — сталь требовала силы, которой у нее не было, но Бейла упрямо не опускала меча. Она склонила голову набок, рассматривая клинок: по металлу тянулись темные прожилки, словно застывшие в самой стальной плоти… но Рейна упрямо не отставала. — Положи Zōbrie Mandie обратно, сестра, — взмолилась она, — пожалуйста… Постой же, — тихо сказала она, поспешив закончить, отвлечь ее. — Лучше… давай поиграем в другое. — В какое еще другое? — подозрительно сузила глаза Бейла. Красноречиво поведя почти бесцветными на ее белом лице бровями, Рейна скосила взгляд в сторону высокого черного комода, где стояла шкатулка их леди-матери, Лейны из дома Веларион, лакированная, с резными морскими коньками, танцевавшими по крышке, и щедро украшенная вытянутыми жемчужинками и аквамарином. Внутри — настоящая сокровищница, память о матушке. Серебряное зеркальце с трещинкой, остатки розовой пудры, что пахла лавандой, тюбик старой сурьмы, пушистые или свалявшиеся кисти на стержнях из слоновой кости с золотыми вставками, пузырьки с уже застоявшейся за годы розовой водой и масляными духами… Бейла сразу поняла, что задумала сестра. — Не-е-ет, нет уж!.. — протянула она. — Нет, нет, Рейна, только не это. Черта с два! — Он все равно не проснется, — шепнула та, отбросив длинную и мягкую косу за плечо. На лице Рейны медленно распустилась хитрая усмешка. — Посмотри, сестра, ведь какой случай!.. Помнишь, он не пожелал играть с нами в бал! Кто-кто, а Бейла помнила. Она и сама тогда желанием не горела, с подачки сестры наряженная в какое-то старое платье Рейниры, что было ей велико и волочилось по земле, и разукрашенная руками Рейны, точно «портовая девка», как отец выразился, в голос рассмеявшись над ней, встретив в таком виде в саду Эйгона Завоевателя… Что же, и драконьи принцы, великие мужи, однажды могли обратиться гаванскими потаскухами, которых когда-то так любили хватать за рукава. — В пекло, — задорным шепотом ругнулась она, — давай. Припрыгнув на носочках, засиявшая победой Рейна наконец достала материну шкатулку, обращаясь с ней, как с реликвией, аккуратно водрузила на невысокий прикроватный столик, потеснив вольготно рассевшихся кукол, и щелкнула крышкой. Ухмылка Бейлы, иногда доводившая служанок и горничных до бешенства, тоже уже разрывала уголки губ, как у сообщницы злодея перед великим преступлением. Огонек свечи играл на краях резной коробочки, оживляя фигурки морских коньков, когда они извлекли драгоценности леди Лейны — жесткие и жирные помады в круглых серебряных чашечках, кисти и палочки… На руки упали крошки сухих лепестков, ставших пылью времени, — запах матушки, нежный лавандовый дух, ласково ударил по их ноздрям, словно к ней все еще можно было прибежать, уткнувшись носом в сладко пахнувшие юбки. Перехватив друг у друга дыхание, Рейна и Бейла осторожно склонились над Деймоном. Спал тот, точно величайший из королей, глубоко и с таргариенским достоинством, похрапывая, и никто не трудился теперь исправить их мысли, поправив их на: «Принц-консорт», — мрачно и неприступно, даже во сне сохраняя величие. Светлые ресницы тонко подрагивали, волосы серебром струились по плечам… Безупречный все-таки холст для их маленького злодеяния. Кисть с набранной белой пудрой, дрожала в пальцах Рейны, когда она, выдохнув едва слышно, опустила ее к лицу отца, склонившись над ним, как Молчаливая Сестра над бездыханным трупом. Облако тумана поднялось над его лицом, осело на щеках, на веках, а на черном вороте наполовину расстегнутого колета смотрелось совсем ярко. Кожа теперь светилась мягким блеском, мелкие шрамы и неровности исчезли, морщинки у глаз разгладились, лицо почти утеряло острые линии, обращая Его высочество податливым куском теста, готовым к измывательствам кухонных слуг. Бейла, прищурившись, отобрала у сестрицы кисть, плюнула на пушистый хвостик и провела линию по скулам, стирая лишнее, как бы высекая форму из камня, чтобы лишить лицо Деймона ненужного ему изящества. С большим снисхождением Рейна доверила ей, злостно хихикавшей, нарисовать отцу и брови, против их видимого отсутствия — редкие белые волоски на столь же белой коже, еще и присыпанные волоком пудры, теперь пропали вовсе, и она жутко старательно и настойчиво возила по лбу отца кистью с набранной черной сурьмой. Сама Рейна снова сползла с кровати, шустрым призраком в сиреневом ночном платье ринувшись к столику-трюмо, чтобы откопать там расческу и ленты. Прикусив губу, она некоторое время размышляла, не взять ли ей сетку для волос, но все же решила не брать — мороки уж много. Подскочив обратно, Рейна чуть не расхохоталась, оценивая ее работу: Деймон стал походить даже не на продажную девку, но уже на суровую хозяйку публичного дома, роскошную властную даму, — надменное и царственное выражение его сна вкупе с широко нарисованными бровями было жутко смешным, загоняло его в лицедейский облик богини праздного разврата. Расческа с золоченными зубцами скользила по волосам отца. Тяжелые пряди струились под пальцами Рейны расплавленным серебром, отливая при свете свечи то лунным, то ледяным блеском. Сосредоточенно нахмурив лоб и высунув язык, сестра тянула их осторожно, но уверенно. Запах лаванды и пудры леди Лейны, смешавшись с терпким дымком очага, застилал дыхание, она работала молча, усердно, как в полудреме, не веря ни собственной храбрости ни тому, что отец все еще не подскочил с гневными выкриками: «Разбойницы!» и не пошвырял их обеих по кроватям, громко грохоча каблуками подкованных сапог… Волосы послушно ложились под руки, свивались, как у умелой горничной, и вскоре от правого уха к плечу потянулась сложная и красивая коса. Нелегко было представить, чтобы кто-то в Семи Королевствах когда-то осмелился дотронуться до этих волос с таким дерзким спокойствием, каким владели теперь они с Бейлой. — Красиво, милая сестра? — шепнула она. — Ужасно красиво. — Бейла взглянула лишь мельком: она уже по локоть рылась в шкатулке, рассыпая пудру. — Вплетешь ленту или нити с камнями? — спросила она ласково, и Рейна кивнула. — Нашла! — вдруг воскликнула Бейла, выуживая что-то из шкатулки. — Какого цвета?.. Хочу, чтобы подходило к глазам! — В ее победно воздетом кулаке была зажата синяя палочка, восковой карандаш, извлеченный из горла врага клинок. — Возьму, наверное, те ленты, сестра, — начала Рейна увлеченным шепотом, кивнув, но Бейла уже отвлеклась, — которые принцесса Рейнис дарила нам на именины, те голубые с серебром и… Ярко-синие линии легли ровно по векам отца, когда Бейла, чуть ли не задохнувшись — так сильно она напряглась, чтобы не тревожить хрупкий сон, — зависла над его головой, отплевываясь от коротких волос, падавших и мешавшихся. Великолепно, и будет еще красивее, когда Его высочество распахнет густо-фиолетовые глаза, оттеняя краску, но… Выдохнув и проглотив зловредный смешок, она принялась мазать ярче, и линии вскоре превратились в широченные пятна. Рейна, наблюдая за ней через плечо, то хмурилась, то еле сдерживала смех, и при том продолжала плести узоры, перекладывая пряди одна на другую. — Аккуратнее, сестра… — затаив дыхание предостерегла она, но Бейла, оторвав руки от раскрашенного отцовского лица, лишь отмахнулась, хватаясь за баночку с гранатовым цветком. — Никак проснется!.. — Пусть попробует, — хищно отозвалась Бейла. Ногтем она подцепила крышку материной помады, алой, как кровь на снегу, блестящей, плотной, оставшейся, возможно, еще с тех дней, когда леди Лейна смеялась у зеркала в Высоком Приливе, задолго до свадьбы с Порочным принцем и их рождения. Масса была суха, как застывший воск, занявшуюся поверх корку пришлось разминать пальцем. С величайшей торжественностью, Бейла подалась вперед, толкая плечом недовольно цокнувшую языком Рейну, уже закончившую с правой косой принца и теперь вплетавшую в пряди левой вычурную голубую ленту. — Jaehossas, sȳris īlōt sātās! — произнесла Рейна, подражая голосу Деймона, благословляя ее на подвиг. — Не мешайся… — отозвалась Бейла. Подушечка среднего пальца с силой вжалась в красное месиво, оставив отпечаток. Густо окрашенным в призывный багрянец пальцем она мазнула по губам отца, превратив жестокий и злой рот Деймона в разверзнутую кровавую рану. Сначала неудачно — принц изволил дернуться, и она, зашипев, оставила пятно у щеки, потом, еще раз, она провела ровнее, подправила нижнюю губу, а верхнюю растерла до блеска. Влезла пальцем в рот, когда отец вздохнул, проехалась красным по зубам и отпрянула бы от легкой брезгливости, да только ей было жутко весело. Рейна, уже закончив с прекрасными косами, каким позавидовала бы и сама Висенья Завоевательница, не желая отставать, схватила круглую коробочку с румянами. Новой кистью, настоящим произведением искусства с резной рукоятью из слоновой кости, она размазывала по скулам широкие розовые полосы. Они толкались и тихонько хихикали, глядя на то, как отец их понемногу становился похож не то на стыдливого оруженосца, впервые увидевшего голую женщину, не то на пьяного и разом подхватившего лихорадку больного.

***

      Изящным облачком Рейна шагала, держа ее за руку — пальцы Рейниры, прохладные и напряженные, были усыпаны многочисленными кольцами, и камни царапали ладонь девочки. Впереди них неслась неугомонная Бейла, рвавшаяся вперед, то вскакивая на цыпочки, то перепрыгивая от ниши к нише, мелькая между высокими и мрачными драконьими статуями из черного валирийского камня и из-за черного платьица превращаясь в такую же маленькую ожившую горгулью, соскочившую с постамента. Она хохотала на бегу, кое-как зажимая рот, но все равно не сдерживалась, и звонкий смех бил из груди точно струей кипятка, катясь по жуткому коридору, отзываясь эхом от стен и притолок, потерянных во тьме за рыжим сиянием редких факелов. — Поспешите же, принцесса, — шелестел голос Рейны, тихий и лукавый, — вы должны это увидеть, пожалуйста. Рейнира приподняла бровь, но усталая улыбка все же дрогнула в уголке рта: она смолчала о том, что в час совы обеим ее кузинам, названным дочерям, давно пора было видеть седьмой сон. Девочки — обе с перепачканными краской руками и фиолетовыми глазками, сиявшими неприличным для глубокой ночи озорством, — тянули ее сквозь галерею Каменного Барабана к заветной двери их комнаты в жилом крыле. Отворив высокую и узкую черную дверь с вырезанными когтями и распахнутыми глазами, она вдруг споткнулась на пороге, резко вдохнула, будто удар копьем приняла в грудь на королевском турнире, и замерла, огорошенная. Комната была залита мягким светом множества свечей. Розовые подушки, кружево, детские куклы и фигурки зверушек — лошадей, драконов — и среди всех маленьких девичьих радостей, посреди высокой светлой кровати, на мягких подушках и пушистых вышитых покрывалах, развалился ее благоверный супруг, потерявшийся тогда, когда обещал заглянуть к дочкам «на час, не более». Деймон, гроза неба и беда всех, кто осмеливался поднять на него меч или открыть зловонный рот, лежал покойником, сурово сложив руки на груди, черный колет с золотыми фибулами, был перепачкан пудрой и пятнами красок, благородный мраморный лик, вылепленный ее собственными многолетними влюбленными снами, теперь казался ожившей карикатурой… Нарисованные с ревностной тщательностью угольно-черные брови уходили дугами вверх, под глазами синели тени, раскрашенные для пущего восторга еще и золотистыми детскими мелками, а губы — о, Семеро, помилуйте!.. — Девочки… — сорвалось у Рейниры шепотом. С трудом она оторвала взгляд от накрашенных алым щек мужа. Тот теперь походил на отпетую в септе грешницу, выловленную в Блошином Конце. Бейла рухнула на колени у самой кровати, содрогаясь от смеха так, что плечи подрагивали, заставляя черную ткань колыхаться парусом на ее тоненьком теле. Рейна, завороженная, влюбленная в свой шедевр, стояла рядом, все еще держа ее за руку, гордая, как иной мастер-каменщик, предъявивший заказчику готовую храмовую статую, жадно, с нетерпением, ожидая от нее если не жаркой похвалы, то хотя бы придворной любезности. — Мы… — начала было она, но Бейла, задохнувшись от приглушенного ладонью веселого визга, перебила: — Мы его немного украсили, принцесса! Его высочество уснул, как старый дед, и храпел, так храпел!.. Помните, как храпит Его величество Визерис? — рассмеялась она, нетерпеливо добавив: — Он прекрасен, Ваше высочество, правда? Не подходя ближе, она ткнула пальцем в отца и еле-еле не упала, хватаясь за подушки от нового приступа довольного хохота. Дрожа от смешка внутреннего ужаса, Рейнира шагнула ближе. Бейла все еще каталась по ковру, закрывая лицо и мотая рваным всполохом серебра волос, а Рейна послушно замерла, гордо и трепетно. Беззвучно смеясь, Рейнира сняла с собственной головы тиару — тонкое золото с тремя крупными рубинами, сверкнувшими в свете свечей, — старый подарок короля Визериса, и, чуть склонившись, аккуратно возложила ее на лоб мужа, успев лишь подивиться великолепному узору кос с яркими голубыми лентами, блестевшими мелкой серебряной оторочкой. Тиара села безукоризненно, словно венец был выкован именно для этой сцены позора, и мерки для него снимали с самого Деймона. Камни вспыхнули кровавым отблеском, тремя каплями жидкого огня, осветив алые губы, и двойняшки взвыли от восторга, что она поддержала их маленькую вредную игру. — Ну вот, — сказала Рейнира тихо, — теперь завершено. Что же раньше меня не позвали? — поинтересовалась она с девичьей улыбкой, роднившей ее с восьмилетками. — Мальчикам — ни слова! — впрочем, шутливо пригрозила она, строго воздев палец. Не хватало еще, чтобы ее маленькие принцы смели смеяться над своим кумиром и своим богом… да маленький Джесейрис с ума сойдет, Деймону потом будет век не отмыться от сего происшествия. Девочки прыснули, прикрывая рты ладонями, одинаковые, точно две капли воды, их лица светились счастьем, когда принц во сне пошевелился и недовольно подернул щекой, как будто почувствовал новый вес на голове. Ленты кос сдвинулись, еще и помада красиво сверкнула, попав под плясавший зайчик огонька ближайшей свечи, и теперь он был совершенен, коронованный посмешищем, Первый своего драконьего имени, обожествленный детской любовью и ласковой шуткой. Священное и безобидное безумие, шалость… На лбу — корона, а на орлиной переносице отпечатался крошечный розовый след. Картина стоила поэмы и песни: Деймон из Великого дома Таргариен, кого еще с пару часов назад боялись даже рыцари Королевской гвардии, украшен нынче был, как невеста — самая-самая последняя дочь обнищавшего отца, возмещавшего бедность приданого блеском красоты несчастной, что должно было хоть малость смягчить гнев обманутого жениха.