Визит в покои прокаженного короля или ночь, когда не было войн

      Воздух в комнате был густым и неподвижным, словно время застыло в ожидании. Тяжелый запах ладана, курившегося в серебряном кадиле в углу, не мог полностью заглушить сладковатый, едва уловимый запах болезни — призрак будущего, который уже витал в пространстве, незримый, но ощутимый, как предчувствие бури. Балдуин, одетый в простой льняной халат, казавшийся ему сейчас тяжелым, как доспехи, полулежал на груде шелковых подушек у низкого столика из черного дерева. Он смотрел на пламя единственной масляной лампы, и дрожащий свет рисовал на его лице, бледном и утонченном, подвижные тени, делая его похожим на изваяние из слоновой кости, ожившее по воле какого-то древнего заклятья.       В дверях, отодвинув тяжелый занавес, появился Саладин. Его пригласили — не официальным посланием, запечатанным королевской печатью, а смущенным шепотом юного слуги, что уже было дерзким нарушением всех правил и тайным вызовом. Он был в простой темной одежде, без доспехов и символов власти, и эта непритязательность делала его еще более внушительным. Он был просто мужчиной, пришедшим на зов. — Наконец-то, — Балдуин не повернул головы, его голос прозвучал тихо и устало, без привычных язвительных, отточенных как кинжалы, нот. Он говорил в пространство, обращаясь к пламени. — Я начал думать, что ты потерялся в лабиринтах моего дворца. Или передумал. — Ты звал, и я пришел, — просто, почти сурово сказал Саладин, останавливаясь в нескольких шагах от ложа. Он чувствовал себя на краю пропасти, и земля под ногами казалась зыбкой. Каждый визит сюда был добровольным падением.       Балдуин наконец медленно, как бы нехотя, повернул к нему голову. Его глаза, синие и пронзительные, казались огромными на исхудавшем бледном лице. Они были единственным живым и пылающим в этой маске аскета. —Всегда такой почтительный. Такой верный. Напоминаешь преданного пса, — он произнес это беззлобно, скорее с холодным, клиническим интересом, словно изучал редкий экспонат. — Садись. Надоело смотреть как ты стоишь на пороге.       Саладин, не спуская с него взгляда, медленно, с присущим ему достоинством, опустился на богатый персидский ковер напротив. Он видел, как дрожат тонкие, почти прозрачные пальцы Балдуина, лежавшие на коленях. Юный король с видимым усилием протянул руку и взял серебряный кубок с вином, разбавленным водой, и сделал небольшой глоток. Саладин заметил, как его горло с трудом содрогнулось при глотании. — Мне скучно, Саладин. Ужасно скучно. Мои бароны говорят только о войне, налогах и наследниках. Как будто я уже на смертном одре и моя единственная функция — продолжать дышать, пока они не примут решение, кому достанется корона, — он поставил кубок с резким, звенящим движением, и несколько капель кроваво-красной жидкости пролилось на темное дерево. — А ты... ты смотришь на меня и не видишь ни короля, ни прокаженного. Что ты видишь?       Саладин почувствовал, как у него перехватывает дыхание, словно удавка затянулась на горле. Это была ловушка, хитро расставленная, и он это знал. Самый опасный капкан, потому что он был устлан шелком его собственных чувств. —Я вижу тебя, Балдуин. — Расплывчато. Неинтересно, — Балдуин закатил глаза с привычным, почти рефлекторным раздражением, но потом его взгляд смягчился, стал глубоким и изучающим, будто он впервые увидел перед собой не султана, а загадку. Он привстал на колени, движение далось ему нелегко, и медленно, почти невесомо, протянул руку. Его пальцы, холодные, как мрамор, коснулись тыльной стороны ладони Саладина. — Ты дрожишь. Это я так пугаю великого Салах ад-Дина? — Нет, — честно, на грани стенания, ответил Саладин, его голос был глухим от сдерживаемой бури эмоций. — Ты сводишь меня с ума.       Уголки бледных губ Балдуина дрогнули в подобии улыбки, тени насмешки и чего-то еще, более сложного. Его пальцы начали медленно, почти гипнотически скользить по руке Саладина, поднимаясь к запястью, ощупывая твердые, как сталь, сухожилия, шрамы от меча и тетивы, выщерблины и неровности жизни воина. —Хочу знать, какая на ощупь кожа того, кто держит в страхе полмира.       Он говорил шепотом, его дыхание, слабое и прерывистое, смешивалось с удушающим ароматом ладана. Это была манипуляция, и Саладин понимал это. Изощренная игра в кошки-мышки, где он — мышь, добровольно идущая в лапы, опьяненная ядом кошки. Но его сердце бешено колотилось в груди, выстукивая дикий, первобытный ритм. — Балдуин... — он попытался отвести руку, слабый импульс воли, но мускулы не послушались. Его воля, железная на поле боя, была парализована этим прикосновением. — Тихо, — прошептал юноша, и его пальцы, скользнув выше, коснулись линии челюсти Саладина, заставив того содрогнуться всем телом. — Сегодня мы просто два человека в комнате, где за стенами ничего не существует.       Его прикосновения стали смелее, настойчивее. Он наклонился вперед, и его губы, сухие и горячие, коснулись шеи Саладина — легкое, обжигающее прикосновение, словно капля расплавленного воска. Саладин замер, его глаза закрылись, погружаясь во тьму, где существовали только эти ощущения. Он тонул в них, в этом сладком, губительном яде. — Ты хочешь этого? — шептал Балдуин ему в ухо, его голос был полон детского, ненасытного любопытства и взрослой, циничной жестокости. — Хочешь прикоснуться к тому, чего боятся все остальные?       Он откинулся назад, и его руки, дрожащие, но решительные, развязали шелковый пояс своего халата. Ткань с глухим шорохом соскользнула с его плеч, обнажив хрупкие, острые ключицы, гладкую, бледную, почти сияющую кожу груди, на которой лишь кое-где, словно лепестки увядших роз, проступали розоватые, едва заметные пятна — немые, неумолимые свидетели болезни, пожиравшей его изнутри. Он был одновременно невероятно красив в своей гибкой юношеской грации и невыразимо трагичен. — Ну? — Балдуин смотрел на него с вызовом, высоко подняв голову, но Саладин, заглянув в бездну его синих глаз, увидел там тень неуверенности, спрятанную за маской высокомерия, мимолетный страх быть отвергнутым. — Или ты, как и все, лишь бросаешь слова на ветер?       Этот вызов, этот последний щелчок разбил все оставшиеся преграды. Саладин медленно, как бы движимый силой, неподвластной ему самому, протянул руку. Его большая, шершавая ладонь, привыкшая сжимать только рукоять меча, с трепетом, невесомо, как пух, коснусь щеки Балдуина. Он боялся причинить боль, разрушить этот хрупкий, невероятный миг. — Я не боюсь, — прошептал Саладин, и это была самая чистая правда его жизни.       Он наклонился и, наконец, прикоснулся губами к его губам. Поцелуй был нежным, почти робким, полным невысказанной нежности и той всепоглощающей боли, что копилась в нем месяцами, годами молчаливого обожания. Балдуин на мгновение замер, его тело стало неподвижным, а затем ответило с внезапной, отчаянной жадностью, впиваясь тонкими пальцами в складки его одежды, притягивая ближе, как будто ища в этом тепле, в этой силе спасения от вечного холода, который он чувствовал в своей крови, от ледяного одиночества своей судьбы.       Они опустились на мягкие подушки, и мир за стенами комнаты — войны, троны, долг, кровавое противостояние креста и полумесяца — перестал существовать. Остались только смешанные с прерывистым дыханием, шелест тканей и тень болезни, которую они оба, на это украденное у времени мгновение, пытались забыть в жарких объятиях друг друга.       Каждый их поцелуй был клятвой. Каждое прикосновение — молитвой. Саладин поклонялся ему. Этому умирающему богу. Этому проклятому мальчику.       Когда он вошел в него, Балдуин вскрикнул. Не от боли, хотя она, несомненно, была. А от невыразимого облегчения. От того, что кто-то может быть так близко. Что кто-то может не бояться.       Саладин двигался медленно, осторожно, боясь раздавить его, как хрустальный кубок. Юноша обвил его руками и ногами, цепляясь за его силу, за его здоровье, как за спасительный якорь. Его шепот был горячим в ухе Саладина. — Сильнее... Я не сломаюсь.       Но султан боялся. Боялся причинить боль. Боялся, что это хрупкое тело не выдержит страсти, которую он в нем пробудил. Он был полководцем, привыкшим к грубой силе, а здесь требовалась ювелирная точность, нежность, на которую он не знал, способен ли.       Балдуин чувствовал его сдержанность. —Я не тряпичная кукла, — прошипел он, и в его голосе снова зазвучали знакомые стальные нотки. — Я король. Возьми меня как короля. Как врага. Как равного.       И тогда Саладин сдался. Он позволил страсти, которую так долго сдерживал, вырваться наружу. Это было не грубо, но властно. Это было завоевание. Но завоевание, в котором Балдуин был не побежденным, а соратником. Они сражались на этом ложе, как сражались на поле боя — с яростью, с уважением, с отчаянным пониманием, что один из них обречен пасть.       Когда волна нахлынула и отступила, Балдуин лежал под ним, дыша прерывисто, его тело покрылось испариной. Саладин чувствовал, как бьется его сердце — частый, слабый стук, как у пойманной птицы. Оно билось о его грудь, и он думал, как долго оно еще сможет выдерживать такие нагрузки.       Он хотел сказать что-то. Что-то нежное. Что-то, что могло бы выразить всю сложность того, что произошло. Но слова застряли в горле.       Все кончилось тихо, как и началось. Балдуин лежал на боку, отвернувшись к стене, его дыхание постепенно выравнивалось, становясь более глубоким и ровным. Саладин, все еще ощущая на коже жар его тела, прикоснулся к его острому плечу, легкое, вопросительное прикосновение. —Балдуин? — Уходи, — голос юноши прозвучал приглушенно, уткнувшись в подушку, но в нем снова, как щит, поднялись стальные, отточенные нотки. — Представление окончено. Король должен отдыхать.       Это был щит, снова поднятый на место, баррикада, выстроенная из привычного высокомерия. Горькая, понимающая улыбка тронула губы Саладина. Он понимал. Он всегда понимал. Это был единственный способ для Балдуина сохранить лицо, вернуть себе контроль, стереть следы собственной слабости.       Медленно,бесшумно, как тень, он поднялся и начал одеваться, его движения были точными и лишенными суеты. Воздух в комнате снова стал тяжелым, наполненным невысказанными словами, грузом реальности и горьким послевкусием близости.       У самого выхода, когда его рука уже легла на ручку двери, он обернулся в последний раз. Балдуин лежал, укрывшись с головой легким покрывалом, но Саладин увидел, как его кулак с белой костяшками судорожно сжимает край одеяла — единственное немое свидетельство бури, что пронеслась в нем, единственная непроизвольная утечка истины.       Саладин вышел в прохладную, объятую сном ночь. На его губах еще оставался вкус Балдуина — сладость и горечь, а в сердце — тяжесть, похожая на похоронный звон, от осознания, что эта близость была лишь еще одной формой их извечной войны, самой изощренной и беспощадной, которую он был обречен проиграть с самого начала. Дамаск. Март 1185 года.       Ветер с моря, резкий и влажный, яростно бился о полотнища шатра, словно настойчивый гонец, пытающийся донести весть, которую уже прошептали перебежчики, подтвердили молящиеся в лагере христианские священники и которую Саладин уже прочитал в потухших глазах своих лазутчиков. Воздух был влажным и соленым, но для Саладина он внезапно стал густым и тяжелым, как расплавленный свинец, заполняющий легкие.       Он стоял посреди своего походного шатра, богатого, но аскетичного, глядя на развернутую на низком столе карту Леванта, испещренную значками крепостей и стрелками предполагаемых маршрутов. Но он не видел ни линий обороны, ни извилистых троп. Перед его внутренним взором стояло другое, неизгладимое изображение: бледный, исхудавший до тени юноша с глазами цвета сапфира, пылающими фанатичным огнем из-под серебряной маски, чей дух горел так яростно и ярко, что заставлял на мгновение забыть о тлеющей, отступающей плоти.       Балдуин IV, Король-Прокаженный, умер. Ему был двадцать четыре года.       Семь лет. Семь долгих, стремительных лет с той ночи в Иерусалиме, которая навсегда осталась в его памяти занозой — сладкой и мучительной одновременно, источником и боли, и утешения. Семь лет он наблюдал из своего дамасского далека, как тот мальчик-король, тот жестокий, блестящий, невыносимый подросток, с которым он вел их странную, извращенную войну, смесь ненависти, уважения и страсти, медленно, неумолимо угасал, как факел, догорающий под дождем.       Саладин медленно, будто его собственные суставы внезапно задеревенели, опустился на колени на персидский ковер. Он не плакал. Слезы были не для таких мужчин, как он, и не для таких потерь, как эта. Вместо этого внутри него, в самой глубине, образовалась пустота, холодная и беззвучная, как сердце пустыни в лунную ночь.       Он вспомнил не того бледного, почти слепого затворника на носилках, каким Балдуин стал в последние годы, а того шестнадцатилетнего юнца в тенистом саду. Того, кто закатывал свои небесно-синие глаза на его серьезные, взвешенные речи. Того, чьи язвительные, отточенные слова резали больнее и точнее любого дамасского клинка. Того, чьи губы когда-то жгли его кожу жарким шепотом, а взгляд, полный высокомерия, насмешки и бездонного, вселенского одиночества, прожигал душу насквозь.       «Ты хочешь прикоснуться к тому, чего боятся все остальные?»       И он прикоснулся. И он не испугался. Ни тогда, в той комнате, пропахшей ладаном и смертью, ни потом, наблюдая, как болезнь вытачивает его тело. Его любовь оказалась сильнее страха.       Он думал об их последней встрече — уже не как влюбленные, украдкой жаждущие прикосновений, а как правители, несущие тяжесть своих корон. Балдуин, почти полностью ослепший, с лицом, навсегда скрытым маской, но с неизменной, несгибаемой железной волей в голосе, диктовавший условия их хрупкого, как лед весной, перемирия. Даже умирая, превратившись в тень, он был грозой Саладина. Его самым достойным, самым умным, самым яростным противником. Равным.       И теперь его не стало. Не стало этого пламени.       Один из верных эмиров, войдя в шатер с новыми донесениями о передвижениях войск Ги де Лузиньяна, увидел султана, сидящего в молчаливом оцепенении, его могучее тело казалось внезапно сломленным. — О, султан? Новости из Иерусалима... — эмир замялся, почувствовав гнетущую атмосферу. — Говорят, их король... тот, Прокаженный... — Я знаю, — голос Саладина прозвучал глухо, безжизненно, словно доносясь из-под земли. Он поднял на эмира взгляд, и тот невольно отступил на шаг — в темных, глубоких глазах повелителя была не просто скорбь, а нечто более страшное и неизъяснимое: тихая, всепоглощающая тоска, смешанная с безграничным уважением к павшему врагу. — Оставь меня.       Когда тяжелый полог захлопнулся, и он остался в полном одиночестве, Саладин провел широкой, иссеченной шрамами ладонью по лицу, как бы стирая невысказанную усталость всех этих лет, а может быть, пытаясь стереть призрачное, давнее прикосновение тех самых холодных пальцев.       Он любил того, кем Балдуин был в начале — пламенем, который обжигал. Тем дерзким, невыносимым, невероятно прекрасным и умным юношей, который играл его чувствами как виртуоз и на одно, украденное у судьбы мгновение, позволил ему прикоснуться к той хрупкой, подлинной человечности, что была скрыта под двойной маской — короля и прокаженного. Он любил и того, кем Балдуин стал в конце – хрупкое воплощение несгибаемой воли, где от прежней красоты остались лишь тени, но дух горел тем же яростным, непримиримым светом.       Саладин подошел к выходу из шатра, откинул плотный полог и посмотрел в сторону, где в предрассветной тьме лежал Иерусалим. Город камня и веры, который он поклялся вернуть исламу. Город, который теперь охраняла лишь тень, память о его самом достойном противнике.       «Ты выиграл нашу последнюю битву, Балдуин, — пронеслось в его сознании с горькой, почти что усмешкой. — Ты ускользнул от меня. От плена, от поражения, от жалости. Навсегда».       Он отпустил полог, и тот упал, отсекая видение. Он повернулся к своему лагерю, к своей армии, к своей неумолимой судьбе. Путь к Иерусалиму был теперь открыт. Преграда в виде гения и воли Балдуина пала. Но вкус этой грядущей, почти неизбежной победы был на удивление горьким и пепельным. Ибо величайшая его потеря заключалась не в городе, не в камнях и стенах, а в том, что на этих стенах больше не будет того, кто бросал ему вызов одним лишь взглядом своих ясных, насмешливых, полных вечного вызова глаз.