Перегрузка

В синтетическом теле было одиноко. В нем имелись датчики давления, анализаторы вкуса, тактильные сенсоры. Но нежность в поглаживании чужой руки, мягкость плюшевой игрушки или прохлада дождя на щеках — от них больше не было удовольствия. Кроме, разве что, морального. Да, их избавили от величайшего проклятия людей — болезней и боли. Но отняли и величайшее благословение — способность наслаждаться жизнью и компанией близких. По привычке Венди обнимала товарищей. Держала брата за руку, тщательно контролируя силу сжатия пальцев. Но ее душа — была ли у нее теперь душа? — словно витала в пустоте, отделенная от мира глухой ватой бесчувствия. Конечно, наставники пытались это компенсировать. Ведь человеческий разум не может развиваться нормально в отрыве от ощущений и эмоций. Синтетические гормоны, имитировавшие всплеск радости, привязанности, гнева. Строчки кода, которые вызывали на языке призрак знакомого вкуса: мороженого, чипсов, шоколада… Существо, которое увидела Венди, заворожило ее. Оно было оковано в плотный скафандр из живой брони, столь же неуязвимое к боли, как и она сама. Наблюдая за чужим, передвигающимся по клетке, отделенным от нее плотным слоем стекла, она гадала — испытывает ли он такие же проблемы, что и она? Тянется ли к еде как к единственному доступному источнику ощущений? Играется ли с жертвой, потому что не может насладиться жизнью иначе? Они стрекотали друг другу, два разума, столь инородных, но объединенных общей печалью. Оба сидели в клетке, один — стеклянной, вторая — из незримых правил и приказов, сковывавших по рукам и ногам. В тот день, когда она решилась разбить обе клетки, они встретились. Венди давно не испытывала страха как человек — дрожи в коленях, колотящегося сердца или потеющих ладоней. Она отстраненно сознавала, что это существо, грациозное и сильное, способно разделаться с ней с той же легкостью, что и с любым из солдат, которые попробовали преградить им путь к спасению. Это было самое близкое к страху ощущение, которое человек с синтетическим телом мог испытать. Сколь изумительным оказалось осознание — чужой тоже боялся. То, как неторопливо он приблизился, шипя, подергивался, когда она протянула руку навстречу — это был страх. И все равно, даже боясь, он приблизился. Не отстранился от ладони. Позволил прикоснуться. Зачем она это сделала? Чтобы дать понять — ты не один. Ты больше не заперт в клетке, ты свободен. И я — твой друг. Зачем он позволил? Венди не знала. Она ощутила скользкую прохладу под ладонью — будто склизкий металл. Но мысли существа, замеревшего под пальцами, остались для нее неясными. Лишь когда чужой отпрянул и скрылся в зелени, Венди поняла — как и она, существо тосковало по контакту. Ведь чужие жили в ульях, он сам об этом рассказал. Ульи из множества множеств существ, где особи окружены себе подобными. Чужому, как и ей, было очень одиноко.

***

Когда люди и синтетики, виновные во всем, были заперты, подчинены, настало время обсудить, что делать дальше. Они ссорились и спорили. Хоть и кричали, что больше не дети, но вели себя по-детски, и Венди злилась, видя это. В тот вечер они разошлись по комнатам, недовольные друг другом и собой. Зайдя к себе, Венди заблокировала дверь. Она не хотела никого видеть, даже брата. Было стыдно, что он видел ее такой, сорвавшейся на тех, кого хотела вести вперед. Знала — передохнет, остынет и сможет взглянуть им всем в глаза. Но не сейчас, не в этот день. Что-то в комнате было иначе. Тень по-другому лежала на потолке. Подняв взгляд, Венди опознала знакомые очертания. Чужой замер, подобно диковинной скульптуре, в самом темном углу. Что, теперь это его дом? Венди вопросительно прострекотала. Но существо лишь коротко зашипело в ответ. Здесь было тихо. Поэтому оно осталось здесь, в ее логове. Ненадолго. Тихо, значит? Венди не собиралась шуметь и мешать гостю. Она улеглась клубком на кровать. «Спать» — подзаряжаться, — еще было рано, но мысли привести в порядок не мешало. Обдумать, что сказать завтра, как убедить, что сделать. Она открыла глаза, услышав мягкий стук. Чужой спрыгнул с потолка. Сделал шаг, другой навстречу, чуть слышно шипя. В этом звуке Венди слышала беспокойство. И впрямь, она ведь свернулась калачиком — практически любое существо принимало такую позу, когда ранено или больно… Хотя, она ведь и впрямь была ранена. В душе. Венди тихо прострекотала в ответ. Жалуясь. Ей надо подумать, что сказать. Сестры и братья ее не понимают. Она не хочет на них срываться. Тонкий, высокий звук, вышедший из глотки существа, передал больше сочувствия, чем иное «понимаю», которое она слышала в исполнении людей. Чужой, как создание улья, куда глубже эволюционировавших обезьян понимал тяготу раздора среди своих. Она грозила смертельной опасностью. Когда существо приблизилось, Венди протянула руку. И чужой без колебания принял прикосновение к голове. Странная связь, протянувшаяся между ними, приносила бывшему человеку успокоение. Существо было искренне с ней. Она знала, что они — друзья. Союзники. И она не собиралась ему вредить, а оно — ей. В тихом шипении, которое исторгла Венди изо рта, она попыталась это донести. Благодарность и признательность: ведь, несмотря на все безумие, творившееся кругом, и то, как долго она не выпускала его из клетки, чужой все равно на ее стороне. Существо молчало. Оно дышало и не шевелилось. Венди почти чувствовала, как под ее ладонью в огромной и, безусловно, умной голове потрескивают разряды чуждых мыслей. Пальцы сами двинулись по темной коже, проследив узоры впадин на «висках» инопланетного черепа. Венди гадала, смогут ли они когда-либо друг друга понять — не как двое раненых зверей, но как двое равных. Чужой издал тонкий, скулящий звук и повернул голову по направлению движения пальцев. От неожиданности Венди заморгала. — Тебе приятно? — забывшись, спросила она как человек. И тварь тут же зарычала. Ей не нравилось, когда с ней разговаривали так. Но без агрессии, лишь недовольно. Чужой не понимал, что ему говорят, а хотел бы понимать. Исправившись, Венди вопросительно прошелестела, и отметила, как ее голос ушел в такой же тонкий, пищащий звук. Кажется, в их языке этот набор частот и впрямь означал что-то вроде «приятно». Существо оперлось передними конечностями о кровать, придвигая зубастую морду ближе. Оно скалилось, но Венди не ощущала дурных намерений. Сейчас чужой — массивная, неуязвимая и смертельно опасная тварь, — напоминал ей ластящуюся гигантскую собаку. Она протянула навстречу обе руки, поглаживая узоры на черепе существа. Чужой тихо стрекотал. Слюна капала на матрас, а темная голова медленно покачивалась, следуя за прикосновениями. Венди зачарованно любовалась тем, как подчиняется ее движениям существо. Сама она не ощущала ничего — ни приятного, не неприятного. Но осознание, что ее прикосновения могут дать что-то еще кроме боли, радовало. Она чувствовала себя сейчас как художник, чьи движения раскрашивают белый холст, как инженер, чей механизм наконец приходит в движение. Как мать, смотрящая на новорожденное дитя. …или как женщина, под чьим прикосновением оживает чужое тело. Она сморгнула, задумавшись над ассоциацией. Была ли ласка близкой к сексуальной для существа? Или оставалась чем-то вроде поглаживания по голове для кошки, почесыванию птице под клювом? От мыслей движения замерли. Чужой вопросительно клекотнул, и Венди, опомнившись, попыталась объяснить. Но сложно было объяснить то, что она сама до конца не понимала и знала лишь по обучающим статьям и видео. Объяснения рассыпались на невнятный треск с извиняющимися нотками. Существо фыркнуло. А потом, к оторопи Венди, запрыгнуло к ней на кровать и нависло сверху. Если бы она дышала, то точно бы задержала дыхание. А так — лишь остолбенела, наблюдая. Раздалось еще шипение. Низкое, тихое, успокаивающее. Он не собирался вредить, ломать или повреждать. Но собирался вернуть приятное сторицей. Она попыталась объяснить. Искусственное тело, все ощущения нормализованы, регистрируются и обрабатываются. Даже очень захотев, она не получит ни удовольствия, ни боли, что бы с ней ни делали. В тонком, скулящем звуке, перебившем объяснения, она услышала печаль. Когти существа прошли по телу сверху вниз — не взрезая, скользя. Как же она собиралась общаться с сородичами? Как королева могла ее наказывать, если тело не испытывает боли? Она походила на зародыш в закаменевшем яйце, которое нельзя вскрыть. Который бьется где-то внутри и не может найти носителя. Сравнение звучало непривычно и жутковато, но Венди не обратила внимание на его форму. Что важнее — ее жалели. Ей сопереживали. А потому она подняла ладонь, оглаживая экзоскелет существа. Застрекотала в ответ. Разве он сам не был заключен в непробиваемую, бесчувственную броню? К чему приближаться, зачем поддаваться ее ладони? Чужой фыркнул, обдав ее капельками слюны. Если броня плотная, не значит, что она бесчувственная. Всегда есть уязвимые места. Вот например… Постукивающие челюсти приблизились к лицу. Спустились мимо скулы к уху. Обонятельные рецепторы фиксировали запах: кислый, с железистым оттенком. А потом услышала. Венди хорошо помнила день, когда чужого, сейчас нависавшего над ней, извлекли зародышем. Как он пищал, визжал от ужаса. Визг резал уши, пробирался в самую голову, перегружая процессоры. Она будто сама ощущала животный страх и ярость, сама хотела уничтожить всех, перед кем была так уязвима… Стрекот, пролившийся ей в ухо, был не таким. Он больше напоминал воркующую песнь. Множество пощелкиваний, потрескиваний объединялись в столь сложную симфонию, что синтетический мозг заработал в полную силу, пытаясь разобрать каждое, разложить по ноткам. Будто бесконечные фрактальные узоры заполняли сознание, бессмысленные, завораживающие и такие успокаивающие в своих переливах. Звуки напоминали не только песнь, но и строки кода навроде тех, которыми пытались имитировать вкусы и ощущения — но происходили не из холодных алгоритмов, а от живого существа. Ее тело было нечувствительно к прикосновениям, но не разум — а его ласкали переливы звуков. Она сама не заметила, как приоткрыла губы и издала ответный тонкий звук. Нечто среднее между их «приятно» и простым человеческим стоном. Не прекращая шипеть и стрекотать, чужой опустился рядом. Обернулся вокруг, сдавил тело конечностями, стянул ноги хвостом. Венди ощутила, что ее обездвижило сильной хваткой. И на миг мелькнуло что-то вроде страха — привычного, человеческого, — но в уши продолжала литься парализующая песнь, обращавшая в полную неподвижность. И что-то изменилось. Несмотря на то, что ее стискивали в полную силу, на грани того, чтобы сломать хоть и крепкий, но все же в определенной мере хрупкий скелет, она ощущала себя в безопасности. Словно, обернувшись вокруг нее, чужой дал ей вторую кожу — себя. Пытался в ощущениях, заходивших за грань обычного, дать ощутить если не боль, не удовольствие, то хоть что-то. А затем она ощутила кое-что еще. Слюна и испарина, что покрывали тело существа. Они изменились. Венди ощутила щиплющее прикосновение сквозь намокшую одежду. Запах усилился. По всей коже, где ее касалось твердое, цепкое тело, будто лизало огнем — не обжигающим, но греющим и острым. Сенсорная перегрузка. Аудиальная — через звуки. Тактильная — через сильное сжатие. Сенсорная — через слабую кислоту, что не навредила бы коже, но регистрировалась бы датчиками. Она раскрыла рот и из последних сил попыталась объяснить, что это бы не сработало. Что он просто перегрузит и выключит ее через такое. Однако прерывистые хрипы не помогли. Впрочем, чужой ее услышал. Он отодвинулся от уха и навис над лицом, клокоча. Из раскрывшихся челюстей выдвинулся язык — столь же опасный и истекающий кислотной слюной. Венди не столько его видела, сколько ощущала на лице — прикосновение бритвенно острых зубов, скользящих по щеке, губам. Существо покусывало их, столь же нежно, насколько сильно сдавливало все ее тело. Он и впрямь желал сделать ей приятно. Утешить, успокоить, дать близость — ту, которую понимал. Она уже зашла так далеко, и с ней все было в порядке. Так почему бы не зайти еще дальше? Ведомая любопытством, она открыла рот, и язык скользнул туда. Обвился вокруг ее собственного, покусывал, заполнял собой, проскальзывал глубже. Притихшее было стрекотание снова зазвучало, на этот раз практически внутри ее собственной гортани, сливаясь со стоном, шедшим изнутри. Это работало. Сенсорная перегрузка — она работала. Выключала все мысли, заполняя собой все. Через давление снаружи, изнутри она становилась единым целым с другим существом. Таяла от жжения на коже. И через воркочущую песнь перенимала мысли, чувства, непохожие на человеческие. Она больше не могла ощущать удовольствия как человек, но то, что ощущала, было большим. Ее любили — в странной, непохожей на людской манере. Венди, подергивающаяся от избыточных импульсов, неспособная регулировать силу движений, рваным движением вела рукой по истекающей жидкостью спине и отвечала тем же. Захлебываясь в жгучем соке, она выдыхала, вновь и вновь, тот тонкий, высокий звук. Перегружаясь, отключались системы. Сначала периферийные — зависла рука на лоснящейся голове, перестали подрагивать сдавленные хвостом ноги. Потом сенсорные — истаяло ощущение жжения по всему телу, пропало бритвенно-острое покусывание языка. Последней пала аналитическая — растворилась в бессловесном восторге и невозможном для синтетического тела чувстве слияния с разумом живого существа. Какое-то время Венди еще функционировала на прием аудио-данных — в сознании держала стрекочущая песнь, лившаяся в уши, заменившая сознание. Но потом и она пропала, утонув в темноте. Когда она пришла в себя, со всех сторон опутывало вязкое тепло. Жидкость обратилась в клейкую жижу, которое чужой укрыл их обоих, будто непробиваемым одеялом, от мира. Все еще крепко обвившись вокруг синтетического тела, он вел когтем по зубам в ее безвольно распахнутом рте. Шипел в ухо вопросом — ощутила ли она что-нибудь. И Венди, огладив пальцами блестящие клыки, застрекотала в ответ.