Твоя власть - моя слабость.

Кабинет заведующего отделением неотложной хирургии был холодным и официальным, но сейчас он был заполнен горячим, почти осязаемым напряжением. За окном была глубокая ночь, и только приглушенный шум больницы напоминал, где они находятся. — Ты несешь ответственность, Геннадий Ильич, — голос Ирины Алексеевны был низким, но вибрировал от сдерживаемой ярости. — Твои решения по протоколам не просто неэффективны, они опасны. Я видела твой график, ты дал рядовому хирургу три смены подряд. Это не управление, это самоубийство! — Я не буду принимать от тебя лекции по управлению, Егорова, — Кривицкий резко ударил ладонью по столу, но звук был приглушен из-за необходимости говорить тихо. — Моё отделение, мои правила. Ты, похоже, забыла, что в этом кресле я, а не ты. И твои постоянные подковерные игры с Главным только показывают, насколько ты уязвлена. Он сделал шаг, и Ирина подалась назад, упираясь в закрытую дверь. Ее сердце колотилось. Она знала, что сейчас не время для споров о работе. Она видела, как страсть, которую они оба тщательно хоронили, поднимается в его глазах, вытесняя профессиональную злость. — Я уязвлена тем, что ты украл у меня это место, — прошипела она, её слова были как яд. — А я уязвлен тем, что ты хочешь меня, даже когда говоришь эту чушь! Геннадий резко развернулся и щелкнул замком. Щелчок показался Ирине оглушительным. Теперь пути назад не было. — Что ты делаешь? — выдохнула она, оглядываясь на дверь. Страх разоблачения и предвкушение сжались в тугой комок в груди. — Я делаю то, что мы оба хотели сделать с тех пор, как ты вернулась в это отделение, — его голос был низким, хриплым. Он сделал два шага, схватил её за плечи и резко швырнул на диван, который стоял в углу. Блондинка упала на кожаную обивку. Прежде чем она успела вдохнуть, Геннадий навалился на неё. Его рот нашел её в поцелуе, который был агрессивен и требователен. Он не оставлял ей воздуха, не давал времени на размышления. Её руки должны были оттолкнуть его, но вместо этого вцепились ему в волосы. Она ненавидела его за эту внезапную, животную власть, но её тело жаждало его. — Ты… ты мерзавец! — прошептала она, когда он оторвался, чтобы содрать с неё халат, который уже ей мешал. — И ты любишь этого мерзавца, — прорычал он в ответ, разрывая молнию на её блузке. Одежда полетела на пол. В этот момент Ирина не была уважаемым хирургом; она была просто женщиной, сгорающей в огне недозволенной страсти. Ей хотелось, чтобы он стер из её памяти все эти месяцы вражды и обид. Мужчина, контролируя ситуацию, на мгновение остановился, чтобы стянуть свою рубашку. Женщина не могла отвести взгляд; этот мужчина был её самым сильным соперником и её самым большим искушением. Он снова наклонился. Его поцелуи скользили по её шее, спускаясь к груди. Ирина застонала, но тут же зажала рот рукой. — Тихо! — прошептал он ей в ухо, его голос был низким, но полный угрозы. — Мы не одни. Ты хочешь, чтобы весь Склиф слышал, как ты сдаешься? Этот страх разоблачения только усилил их возбуждение. Это было запретно, рискованно, и от этого невероятно сладко. Геннадий сам потянул молнию на своих брюках, не отрывая взгляда от её глаз. Когда он вошёл в неё, это было мощно и грубо. Ирина выгнулась, сжимая его. — Ты украл моё место! — прошипела она, и эту фразу она использовала не как упрек, а как мантру, которая должна была объяснить её падение. — А ты позволила мне! — его движения стали яростными. — Признай, что тебе это нравится! Они двигались на грани возможного, их тела были влажными от пота, сливаясь на холодной коже дивана. Женщина сжимала ему плечи, стискивала зубы, чтобы не выдать стоны. Каждый его толчок был утверждением его власти в этом кабинете, а её ответное движение было отчаянным признанием этой власти. Всё её ненависть, вся её гордость, страсть и одиночество смешались в этом акте. Это было извращенное исцеление. Когда они достигли кульминации, Ирина лишь издала тихий, сдавленный стон, прикусив губу, чтобы не нарушить тишину больницы. Геннадий рухнул на неё, тяжело дыша. Они лежали так долго, пока их дыхание не выровнялось. Заведующий отстранился, его лицо было покрыто потом и мрачной усталостью. Ирина медленно, с достоинством, села. На диване царил беспорядок, на полу — скомканная одежда и их общая тайна. — Не смей больше никогда… так себя вести, — сказала она, её голос был ровным, но в нём звенела угроза. — А ты не смей меня провоцировать, — ответил он, не поднимая глаз. Она собрала свою одежду, каждый предмет которой казался уликой. Когда она вновь обрела свой строгий, безупречный вид, она подошла к двери. Кривицкий поднялся, оделся и отпер замок. Щелчок теперь звучал как разрешение на выход. — Спокойной ночи, Геннадий Ильич, — её голос снова стал официальным. — И тебе, Ирина Алексеевна, — ответил он, и в его глазах читалось одиночество, которое, как он знал, он не мог заполнить ни должностью, ни даже этим запретным актом. Она вышла, оставив его одного в кабинете, который был его по праву, но который теперь навсегда был испорчен их общей, страстной ошибкой...