Осколки сумрака

Особняк не был заброшен — об этом свидетельствовали и не совсем ухоженный, но все-таки не запущенный сад, и свет в окнах по вечерам и ночам. Но дом стоял в конце дороги, зажатый со всех сторон высотками, и мало кто добирался туда. …Он проснулся сегодня поздно, от липкого, вязкого кошмара, что преследует его уже несколько лет, и весь день до вечера маялся, переходя по опустевшим комнатам. Вот ее любимое кресло. Вот пиджак, еще хранящий запах духов. Шкаф с книгами, которые ей нравятся. Но самое главное… Самое главное — конечно, в нем самом. Ее кровь, разделенная с ним, ее кровь, священная, дарующая вечную жизнь и вечную молодость. Кто-то говорит, что она сделала из него безумца — безумца, видящего только тьму, кошмары и боль. Слугу, что будет вечно тенью при госпоже. Они не понимали, что он был рад любить ее, помогать ей, быть ее правой рукой. Был рад быть рядом, наслаждаясь вечерами, принадлежащими им одним. Был рад, когда она смотрела на него и тепло улыбалась. Он знал, что она никогда не воспринимала его как слугу, а скорее, как друга. Смертного компаньона в ее бессмертии. Может, даже немного завидовала, потому что он не был лишен простых радостей, которые навсегда забрало у нее ее бытие — прогулок днем под осенним солнцем и вкусной еды. Правда, именно сегодня ему этого не хочется, да и погода не располагает — осенний холодный дождь и ветер только усиливают его тоску. Вечером после заката он спускается в подвал, отпирает тяжелую бронированную дверь и заходит в просторное помещение с обычными побеленными стенами. Зажигает верхний свет и расставляет свечи вокруг тяжелого саркофага. Это глупо, это бесполезно, но он ничего не может с собой поделать — он покупает эти свечи в одном магазинчике, потому что сгорая, они пахнут розами, и этот запах ей тоже нравится, поэтому медленно он их зажигает, и, опустившись на колени, прислоняется к тяжелой крышке лбом. “Вернись ко мне. Пожалуйста”. Он стоит так, пока его не окутает запах свечей, затем поднимается на ноги и отходит к месту, которое организовал себе в двух шагах от ее гроба. Садится перед мольбертом и смотрит на лицо, которое сам нарисовал. Ее лицо. Его мысли путаются, и несколько следующих часов он проводит, любуясь тем, что написано на холсте его собственными руками — ее глазами, ее загадочной улыбкой. У него не было сил закончить портрет — настолько, что он замечает паутинку, которую сплел паучок в уголке мольберта, и бездумно ее стряхивает. Он заставляет себя снова взять в руки кисть и краски. Нанести еще несколько мазков. Может быть, когда он завершит картину, она проснется и вернется к нему. Может быть.