Узы, вплетенные в облака

После визита дяди и брата что-то в атмосфере изменилось. Осада, пусть и незримая, ослабла. Лань Чжань больше не выглядел загнанным зверем, готовым рвать на куски любого, кто приблизится. Напряжение в его плечах немного спало, хотя бдительность никуда не делась. Он просто теперь охранял не пленника, а нечто более ценное — хрупкое. Для Вэй Ина эти дни стали временем странного затишья. Он все еще был пленником, но тюремщик обращался с ним как с драгоценным хрусталем. Лань Чжань проводил с ним каждую минуту, и их общение приняло новые, более глубокие формы. Он учил Вэй Ина игре на гуцине. Сидели они рядом на циновке, и длинные, изящные пальцы Лань Чжаня ловко скользили по струнам, извлекая чистые, печальные звуки. —Вот так, — его голос был тихим, теплым дыханием у самого уха Вэй Ина. Он поправлял постановку его пальцев, и от каждого мимолетного прикосновения по спине Вэй Ина бежали мурашки. — Не дави слишком сильно. Пусть энергия течет легко. Вэй Ин, обычно такой неусидчивый, обнаружил, что может часами слушать его и пытаться повторить. Было что-то гипнотизирующее в этой близости, в низком, мерном голосе Лань Чжаня, в сосредоточенности, с которой тот делился частичкой своего мира. Вэй Ин, в свою очередь, рассказывал ему истории. О уличных драках, о проказах, о том, как мадам Юй гонялась за ним с Цзыдянем. Он говорил о еде — о острых супах с перцем, о сочных паровых булочках, которые ему так нравились. И однажды Лань Чжань исчез на несколько часов. Вернулся он с корзинкой. В ней лежали самые красные, самые спелые перцы, какие только можно найти в Гусу, и пара идеальных, дымящихся булочек, явно привезенных из города у подножия горы. —Я не знаю, как готовить по-твоему, — сказал он просто, подавая корзинку Вэй Ину. — Но я попробую научиться. Вэй Ин смотрел на него, на этого человека, который запоминал каждое его слово, каждое мимолетное желание, и исполнял его с серьезностью величайшей миссии. Его сердце сжалось от чего-то тяжелого и сладкого одновременно. Это было пугающе. Это было прекрасно. Он взял булочку. Она была пресной, совсем не такой, как на юге. Но он съел ее до крошки, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. —Вкусно? — спросил Лань Чжань, внимательно наблюдая за ним. —Самая вкусная булочка в моей жизни, — честно ответил Вэй Ин. И улыбка, которая озарила лицо Лань Чжаня в ответ, была подобна восходу солнца из-за облаков — редкая, ослепительная и такая искренняя, что у Вэй Ина перехватило дыхание. Ночи были самым трудным временем. Лань Чжань по-прежнему спал рядом с ним на одной широкой кровати, не позволяя ему отдаляться. И с каждым днем физическое напряжение между ними росло, становилось почти осязаемым. Вэй Ин просыпался от того, что сильная рука обвивала его талию во сне, притягивая спиной к горячей, твердой груди Лань Чжаня. Он чувствовал его ровное дыхание на своей шее, чувствовал… его возбуждение, плотно прижатое к своей пояснице. Его собственное тело отзывалось на это предательским теплом и трепетом. Лань Чжань никогда не переходил границу дальше этого. Он просто держал его, как будто боялся, что он исчезнет. Но однажды ночью Вэй Ин ворочался во сне, и его ягодица непреднамеренно тронула и без того напряженный член Лань Чжаня. Из груди Лань Чжаня вырвался низкий, сдавленный стон — звук чистой, неподдельной агонии. Его руки инстинктивно сжали Вэй Ина крепче, бедра непроизвольно дернулись вперед, совершив короткий, властный толчок. Вэй Ин замер, полностью проснувшись. Его сердце колотилось, как птица в клетке. Он ожидал, что Лань Чжань отстранится, извинится. Но тот не двигался. Он просто лежал, тяжело дыша ему в волосы, все его тело было напряжено как струна. — Лань Чжань? — прошептал Вэй Ин, его собственный голос прозвучал хрипло. В ответ послышался еще один стон, полный стыда и желания. —Прости… я… не могу… — он попытался отодвинуться, но Вэй Ин, движимый внезапным порывом любопытства и чего-то более темного, прижался к нему назад. Это было как спустить курок. Лань Чжань с тихим рычанием перевернул его на спину и навис над ним. В лунном свете, пробивавшемся сквозь окно, его лицо было искажено борьбой. Глаза горели темным огнем. —Ты… ты не должен так делать, — его голос дрожал. — Я не выдержу этого. — А что, если я хочу? — выдохнул Вэй Ин, сам не веря своим словам. Его руки сами поднялись и обвились вокруг шеи Лань Чжаня. Он был напуган. Он был возбужден до дрожи. Эти слова стали для Лань Чжаня последней каплей. Он сдался. Его губы нашли губы Вэй Ина в поцелуе, который был уже не нежным и не властным, а просто голодным. Отчаянно голодным. Его руки скользнули под тонкую ночную рубашку Вэй Ина, касаясь горячей кожи. Ладони были шершавыми от мозолей, оставленных мечом и струнами гуциня, и это контраст заставлял Вэй Ина вздрагивать. Он целовал его шею, ключицы, оставляя на коже влажные, горячие следы, которые тут же холодели на ночном воздухе. — Вэй Ин… — он повторял его имя снова и снова, как мантру, как молитву, прерываясь, чтобы запечатлеть поцелуи на его груди, на плоском животе. Вэй Ин задыхался, его голова кружилась. Он чувствовал, как его собственная кровь пульсирует в такт этому безумию. Его руки впились в шелковые волосы Лань Чжаня, то притягивая его ближе, то пытаясь оттолкнуть — он и сам не знал, чего хочет. Лань Чжань остановился, его дыхание было прерывистым. Он смотрел на Вэй Ина, на его раскрасневшееся лицо, полуоткрытые губы, помутневшие от страсти глаза. —Я хочу тебя, — прошептал он хрипло. — Всего. Но… я не хочу причинять тебе боль. Скажи мне остановиться, и я остановлюсь. Это был выбор. Последний шанс отступить от края. Вэй Ин видел борьбу в его глазах, огромную силу воли, сдерживающую бурю. И это окончательно сломало его сопротивление. Он не сказал «стоп». Вместо этого он потянулся и сам поцеловал Лань Чжаня — неумело, неопытно, но с такой готовностью, что Лань Чжань вздрогнул всем телом. — Ладно, — выдохнул Вэй Ин ему в губы. — Ладно. Покажи мне. Это было все, что было нужно Лань Чжаню. Он снова поцеловал его, но теперь с сосредоточенной, почти благоговейной нежностью. Его руки спустились ниже, к поясу его брюк. Пальцы дрожали, развязывая завязки. — Я буду медленным, — пообещал он, его губы касались уголка рта Вэй Ина, его щеки, века. — Я подготовлю тебя. Я не причиню тебе боли. Вэй Ин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь на волю этого человека, доверяя ему в самом сокровенном. Лань Чжань был верен своему слову. Его прикосновения были бесконечно терпеливыми. Он снимал с них одежду, касался каждого сантиметра кожи Вэй Ина, как будто запечатлевая его в памяти. Он изучал его тело губами и языком, заставляя Вэй Ина извиваться и стонать от новых, незнакомых ощущений. Когда его пальцы, смазанные ароматным маслом, которое он достал бог весть откуда, коснулись самого сокровенного места, Вэй Ин напрягся. —Расслабься, — прошептал Лань Чжань у него в ухе, лаская его изнутри одним осторожным пальцем. — Доверься мне. Это было странно. Непривычно. Немного больно. Но Лань Чжань не торопился. Он говорил с ним тихим, успокаивающим голосом, целовал его, пока боль не утихла, уступая место новым, щекочущим ощущениям. Он добавлял второй палец, медленно, осторожно растягивая, готовя его. Вэй Ин чувствовал, как его тело раскрывается, привыкает к этому вторжению, начинает отвечать на него. Его собственный член был твердым и просившим внимания. Лань Чжань, словно читая его мысли, взял его в руку, начав мерно, неторопливо ласкать, в такт движению пальцев внутри. Мир для Вэй Ина сузился до этой кровати, до этого человека, до нарастающего внутри давления, которое вот-вот должно было взорваться. Он был на грани, его дыхание срывалось на короткие, прерывистые всхлипы. — Лань Чжань… пожалуйста… — он сам не знал, о чем просит. Но Лань Чжань понял. Он убрал пальцы. Вэй Ин почувствовал пустоту и застонал от разочарования. Но дальше он почувствовал нечто большее. Горячее, твердое давление у его входа. Лань Чжань смотрел ему в глаза, его собственное лицо было искажено маской наслаждения и концентрации. —Посмотри на меня, — прошептал он. — Я хочу видеть тебя. И он вошел. Медленно, давая ему время привыкнуть к каждому сантиметру. Боль была острой, но кратковременной, быстро сменившись чувством невероятной наполненности, близости, которая была почти невыносимой. Вэй Ин вскрикнул, его ногти впились в спину Лань Чжаня. Лань Чжань замер, полностью погрузившись в него. Капли пота катились по его вискам. Он тяжело дышал, сдерживая себя. —Все хорошо? — его голос был хриплым от усилия. Вэй Ин кивнул, не в силах говорить. Он обнял его ногами за спину, притягивая глубже. Это был ответ. И тогда Лань Чжань начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, выверяя каждое движение. Но скоро контроль начал трещать по швам. Его толчки стали глубже, быстрее, сильнее. Каждый раз он задевал что-то внутри Вэй Ина, от чего по всему его телу разливались волны ослепительного удовольствия. Вэй Ин забыл обо всем — о страхе, о прошлом, о будущем. Было только это. Только этот человек, заполняющий его собой, его тело, движущееся в своем древнем, первобытном ритме, его голос, шепчущий слова любви и одержимости ему на ухо. Он кончил первым, с тихим криком, разметавшись по простыням, его тело содрогалось в спазмах. Лань Чжань, увидев, что Вэй Ин кончил, потерял последние остатки контроля. Он вонзился в него в последний, глубокий толчок и замер, изливаясь в него горячим потоком. Некоторое время они лежали неподвижно, тяжело дыша, прислушиваясь к стуку своих сердец. Лань Чжань осторожно вышел из него и рухнул рядом, сразу же притянув Вэй Ина к себе, прижимая к своей потной груди. Они не говорили. Просто лежали в тишине, слушая, как их дыхание выравнивается. Лань Чжань первым нарушил тишину. —Я люблю тебя, — прошептал он. Это звучало уже не как одержимость, а как констатация факта. Как самая глубокая истина. Вэй Ин не ответил тем же. Он еще не мог. Но он прижался ближе к его теплу, позволив своему телу говорить за себя. Он чувствовал боль, приятную усталость и странное, глубокое чувство покоя. За окном поднимался рассвет. Первые лучи солнца окрашивали облака в розовый и золотой цвета. В своей золотой клетке, в объятиях своего безумного, любящего тюремщика, Вэй Ин впервые за долгое время почувствовал, что он именно там, где должен быть. Он не был свободен. Но он, возможно, был любим. И для начала этого было достаточно.