Гоночный контакт

      Воздух над трассой был густым от невыносимой жары и выхлопов из труб автомобилей. Солнце палило безжалостно, отражаясь в гладком асфальте и блестящих корпусах болидов. Гонка подходила к концу, и на трибунах, заполненных тысячами фанатов в красном, болеющих за «Феррари», стоял сплошной гул. Они ликовали: их героиня — Хван Йеджи, в своём огненно-красном болиде уверенно шла первой.       А вот Рюджин в своём серебристо-чёрном «Мерседесе» яростно цеплялась за хвост соперницы. Всё её тело было напряжено до предела. Руки в перчатках, мокрые от пота, вцепились в руль так, что пальцы немели. Через щёлочку шлема она видела лишь этот ненавистный красный болид. Он был как тряпка для быка.       Рюджин закипала. Это всë вызывало в ней жгучую волну ненависти и злости, застилающей глаза. Она не знала, что именно было проблемой — еë взрывной характер и непереносимость проигрышей или чëртова Хван Йеджи. Ненавистная Хван Йеджи. Самая лучшая Хван Йеджи — любимица публики.       Третий поворот стал фатальным. Они неслись бок о бок, как два хищника, рычащие моторами. У Рюджин была идеальная траектория, чуть лучшее ускорение — всë шло по еë плану. Она почти вышла вперёд, но в решающий момент Йеджи, якобы борясь с заносом, сделала едва заметное, но резкое движение в её сторону. Это не было честной игрой — это был толчок, искусный и грязный. Рюджин пришлось резко уйти с траектории, колëса прочесали по борту, а с губ сорвалось едва слышное грязное ругательство. Последовал неприятный визг резины, машина на мгновение потеряла скорость, а красный «Феррари» рванул вперёд, как ни в чём не бывало.       Судьи посчитали инцидент «гоночным контактом», они допустили его, проглотили чëртову несправедливость. Но Рюджин-то знала. Она чувствовала это в каждой клеточке своего тела, закалённого годами в картинге, где их соперничество и началось. Иногда у неë создавалось ощущение, что Хван либо спит с судьями, либо платит им огромные суммы денег за то, чтобы они прощали еë «шалости». Или все действительно были так ослеплены еë превосходством, что прощали буквально всë?       Йеджи всегда была такой — с идеальной улыбка для камер и ядовитым, беспринципным характером, который включала в самый нужный момент. И вот теперь Рюджин, вторая, выжимала из своей машины всё, что та могла дать. Она дышала Йеджи в затылок, пытаясь найти лазейку для обгона, но «Монца» — трасса скоростная, обогнать здесь невероятно сложно. Адреналин бурлил в её крови. Каждый визг шин был криком ярости. Каждый рёв мотора — обещанием мести.       Она видела, как на прямых участках трассы её переднее антикрыло почти вплотную подбиралось к заднему колесу Йеджи. Они были так близки, что Рюджин казалось: она чувствовала исходящий от соперницы жар. Йеджи играла грязно. Йеджи играла нечестно. И от этого осознания внутри Рюджин закипала бешеная, всепоглощающая злость, которая была куда сильнее простой досады от поражения. Это была личная война, и на кону было всё.       Рёв мотора Йеджи сливался с воем трибун, пока её красный болид пересекал финишную черту. Флаг разрезал воздух — символ её победы. Для Рюджин этот же флаг был похож на траурный шарф. Её «Мерседес», прорвавшись сквозь дымку жжёной резины и собственного бессилия, финишировал вторым. Разрыв составлял меньше секунды. Та самая доля, которую украл тот грязный манёвр.       Она медленно подъехала к отведённому месту на пит-лейн, где уже толпились журналисты и сияла, словно надраенная до блеска машина, сама Йеджи. Она уже сняла шлем. Идеальные блондинистые волосы, сияющие на солнце, идеальная улыбка, вскинутая рука в сторону ликующих фанатов. Она ловила каждый крик, каждую вспышку камеры, поглощала восхищение толпы, как будто это был чистый кислород. Чëртова звезда.       Рюджин заглушила двигатель. Наступившая тишина оглушила её сильнее любого крика. Механик открыл колпак, прорвался поток горячего воздуха. Дрожащими от перенапряжения руками она расстегнула ремни, стянула шлем, высвобождая влажные волосы, которые моментально прилипли ко лбу и вискам, с неё за эту гонку сошло потов десять, не меньше. Ребята из команды подали руку, чтобы она смогла встать на ноги. И она встала. С трудом, но встала. У Рюджин не было выбора «не встать».       К ней уже подходили с микрофонами, пытаясь поймать её взгляд.       — Рюджин, какие чувства после такой тяжёлой борьбы? — доносилось сквозь шум в ушах.       Она попыталась натянуть улыбку — обычную, нарядную, для прессы, но мышцы лица не слушались, подёргиваясь от едва сдерживаемых эмоций. Вместо улыбки получилась болезненная гримаса. Она с силой швырнула перчатки на сиденье своего болида. Этот жест был красноречивее любых слов: ярость, отчаяние, бессилие. И тогда её взгляд, сам того не желая, зацепился за Йеджи. Та стояла, облокотившись на ограждение, и смотрела прямо на неё. И в её сияющих, торжествующих глазах не было ни капли сожаления, только холодное, безразличное превосходство. Именно это стало последней каплей.       Рюджин резко отвернулась, но было поздно. По её раскрасневшейся щеке покатилась предательская, обжигающая слеза, а за ней — вторая. Она устала. Не от гонки, не от скорости. Она до смерти устала от этой вечной, удушающей несправедливости, лицемерия и того, что её честная борьба разбивалась о грязные трюки. Она проиграла не трассе. Она проиграла той, которая играла по своим поганым правилам. Проиграть гонку — не так уж обидно, но проиграть Йеджи — адское унижение.       Жара постепенно начинала спадать, но воздух по-прежнему был густым и тяжёлым. Йеджи стояла в центре небольшого круга журналистов, прислонившись к стене с логотипом своего спонсора. Её алая форма сияла. В руках она вертела бутылку с водой, но выглядела так, будто это был бокал дорогого шампанского на светском вечере.       — Йеджи, невероятная победа! Вы боролись до последнего. Что вам помогло одержать верх в этой сложнейшей дуэли? — задал вопрос один из репортёров.       Йеджи одарила его своей фирменной, сияющей улыбкой — безупречной, отточенной за годы в большом спорте.       — Спасибо! Это была невероятно сложная гонка, — её голос звучал сладко и тягуче, будто мёд. — Команда проделала феноменальную работу, дала мне прекрасную машину. Пришлось проявить максимум концентрации, особенно в борьбе с Рюджин. Она невероятный соперник, и я…       — Невероятный соперник?       Голос, прозвучавший с края круга, был резким и холодным. Толпа журналистов расступилась, пропуская вперёд Рюджин. Она стояла там, всё ещё в своей серебристо-чёрной форме, с лицом, на котором не осталось и следа от попыток улыбнуться. Волосы были спутаны, на щеке остался размазанный след от слёз, а глаза горели лихорадочным яростным огнём.       — Ты хочешь сказать, что победу тебе принесла «концентрация»? — Рюджин сделала шаг вперёд, её взгляд зафиксировал Йеджи на месте. — Или всё-таки тот грязный манëвр, когда ты прижала меня к борту?       Тишина, наступившая в их маленьком кругу, была оглушительной. Затворы фотоаппаратов защëлкали с бешеной скоростью. Улыбка с лица Йеджи не исчезла, она застыла, превратившись в оскал. Её пальцы с такой силой сжали бутылку, что хрустнул пластик.       — Я не знаю, о чём ты, — её голос потерял сладость, в нём зазвенел лёд. — Мы боролись. Это гонка. Иногда случаются контакты. Если ты не готова к борьбе, тебе не место в «Формуле-1»       — Борьбе? — Рюджин фыркнула, и это прозвучало как плевок в самолюбие Йеджи.       Она подошла ещё ближе, теперь их разделяли сантиметры. Адреналин, не находивший выхода на трассе, теперь вырывался наружу волнами жара. Если бы Рюджин только могла, то обязательно прижала бы Йеджи к стене.       — Ты всегда так делаешь! Ещё с картинга. Ты всегда находишь способ толкнуть, подрезать, вытеснить. Ты играешь грязно, а потом улыбаешься камерам, как ни в чём не бывало! Это не борьба, Йеджи. Это подлость.       Глаза Йеджи вспыхнули. Маска идеальной чемпионки треснула, обнажив ту самую ярость, что кипела и в Рюджин. Кажется, это было единственной точкой их соприкосновения.       — А ты всегда ноешь, как последняя неудачница, — её голос сорвался, она больше не играла для камер. — Ты не можешь проиграть с достоинством? Вечно ищешь оправдания! «Йеджи виновата! Йеджи срезала!». Может, хватит винить во всём меня и признаешь, что я была сегодня быстрее?       — Быстрее? Ты была хитрее. В этом разница! Ты…       — Тебе идëт серебро, Шин. Смирись уже, — прорычала Йеджи сквозь зубы.       Они стояли нос к носу. Грудные клетки обеих тяжело вздымались, сжатые кулаки дрожали. Вся ненависть, все годы соперничества, все невысказанные обиды и злость вырвались на свободу здесь, под вспышками камер, на глазах у всего мира.       В воздухе висело молчание, наэлектризованное до предела. Казалось, ещё секунда и в ход пойдут уже не слова. Они обе злились. Злились до дрожи в коленях. Злились так, как могут злиться только два человека, которые знают друг друга «от» и «до», которые связаны тысячами нитей ненависти, зависти и чего-то ещё, чего ни одна из них не желала признавать. И в этой злости, жгучей и всепоглощающей, было что-то ужасно знакомое. Что-то, что было между ними всегда.       Они стояли на краю, и любое слово или движение, могло стать спичкой, брошенной в лужу бензина. Но вдруг что-то внутри Рюджин щелкнуло и погасло. Вся ярость, что секунду назад требовала выхода, исчезла, оставив после себя ледяную, тошнотворную пустоту. Какой смысл? Она уже много раз проходила этот адский круг. Слова ничего не изменят. Судьи ничего не изменят. Йеджи никогда не изменится.       Медленно, почти неестественно плавно, Рюджин подняла руки ладонями вверх — в жесте полного, безоговорочного отступления. На еë губах дрогнула не улыбка, а горькая, кривая усмешка, в которой не было ни капли веселья. Это была усмешка над собой, над своей верой в то, что что-то может быть иначе. В существование справедливости, чёрт бы её.       — Ладно, — еë голос прозвучал хрипло и тихо, почти шëпотом, но в наступившей гробовой тишине его было слышно отлично. — Поздравляю с победой.       Она не стала дожидаться ответа, развернулась и отошла. Не ушла, а просто отошла — на несколько шагов, в тень, за спины онемевших журналистов. Она стала зрителем. Зрителем собственного унижения. И наблюдала, наблюдала, как дрожь в руках Йеджи постепенно утихала, как еë взгляд, ещë секунду назад дикий и разъярённый, снова становился ясным и холодным, как она проводила ладонью по волосам, отбрасывая непослушную прядь, и снова поворачивалась к камерам. И улыбка. Та самая, идеальная, сияющая, отрепетированная до автоматизма маска, снова скользнула по еë лицу, будто ничего и не было. Будто не было срыва, не было злости, не было их кошмарного, почти животного противостояния.       — Простите за эту небольшую паузу, — голос Йеджи снова стал сладким и уверенным. — Как я и говорила, гонка была очень напряженной. Эмоции зашкаливают, но я невероятно горда своей командой, своей работой и этой заслуженной победой на легендарной трассе.       Рюджин слушала, и каждое слово отзывалось внутри неë тупой физической болью. «Заслуженной», да, конечно. Она стояла неподвижно, лишь губы еë плотно сжались в строгую линию. Нижняя губа заныла — Рюджин с силой впилась в неë зубами, пока не почувствовала во рту солоноватый, металлический привкус крови. Боль была острой, чистой, отвлекающей, но еë было мало. Еë правая рука сама потянулась к левому запястью, пальцы сомкнулись вокруг него с такой силой, что костяшки побелели. Она сжимала его, впиваясь ногтями в кожу под манжетой комбинезона, пытаясь этой внешней, контролируемой болью, заглушить ту, что разрывала еë изнутри — боль от бессилия, от несправедливости, от осознания, что она снова проиграла не на трассе, а в этой извращëнной игре, правила которой диктовала Йеджи.       Она стояла и смотрела, как еë соперница, еë заклятый враг, еë вечная боль, сияла под вспышками камер, идеальная и непобедимая. И в этот момент Рюджин почувствовала себя не просто проигравшей. Она почувствовала себя окончательно и бесповоротно сломленной.

***

      Дверь номера в отеле закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир. Тишина, наступившая после оглушительного рёва моторов и гула пресс-конференции, была звенящей и давящей. Рюджин прислонилась спиной к холодной поверхности двери, закрыв глаза. Под веками снова всплыло лицо Йеджи — улыбающееся, самодовольное, непробиваемое. Сколько можно…       С отвращением оттолкнувшись, она подошла к чемодану, лежащему на полу и расстегнула замки с каким-то невероятным усилием. Внутри лежала аккуратно сложенная, чужая сейчас одежда — напоминание о афтепати, на которое она была обязана явиться. Её пальцы непривычно дрожали, когда она потянулась к внутренностям чемодана. Она нехотя вытащила чёрные джинсы, простой шёлковый топ и серый пиджак. Всё это стоило целое состояние, но для Рюджин не имело никакой ценности. Ей плевать.       Рюджин сбросила комбинезон, наслаждаясь тем, как прохладный воздух коснулся кожи. Она осталась стоять в центре комнаты в одном лишь белье. Ноги сами понесли её к большому зеркалу в ванной комнате, где яркий холодный свет безжалостно высвечивал каждый изгиб тела. Она смотрела на своё отражение не как на тело женщины, а как на машину, которая снова дала сбой. Стройное, жилистое тело, каждый мускул которого был выточен годами тренировок для одной-единственной цели — побеждать. И которое снова оказалось недостаточно хорошим.       Взгляд скользнул по знакомым теням на коже: жëлто-лиловый синяк на бедре от недавнего инцидента на трассе, царапина на ребре, но это были не просто следы борьбы. В её глазах они были клеймом. Внешним подтверждением внутренней несостоятельности.       Она ненавидела Йеджи. Ненавидела её ядовитую улыбку, её грязные приёмы, её умение выходить сухой из воды. Эта ненависть была простой и понятной. Но потом её взгляд упал на собственные глаза в отражении — пустые, с тёмными кругами. И волна нового, куда более страшного чувства накрыла её с головой.       Ненависть к себе.       Она была в тысячу раз сильнее, ядовитее и беспощаднее. Это она позволила Йеджи снова себя обойти. Это она не нашла ответного хода. Это она, в конце концов, не смогла сдержаться и устроила этот жалкий спектакль на интервью, показав всем, насколько Йеджи может её задеть. Пальцы непроизвольно потянулись к самому тёмному, почти чёрному синяку на плече. Она надавила на него. Резкая, чёткая боль пронзила тело, заставив её вздрогнуть, но это было почти приятно. Это была та самая контролируемая боль, в отличие от той, что разъедала её изнутри. Хоть что-то было под её контролем.       Эти синяки, эти отметины… Глядя на них, ей казалось, что они никогда не заживут. Потому что их причина — её собственная неудача, её собственная слабость — всегда будет с ней. Она будет возвращаться снова и снова, на каждой трассе, в каждом взгляде Йеджи.       Взгляд Рюджин, скользивший по телу, внезапно наткнулся на старый, давно заживший, но всё ещё заметный шрам на левом боку, чуть выше бедра. Белая, неровная полоска кожи, которая обычно всегда была скрыта одеждой. Прикосновение к нему пальцами было похоже на нажатие на кнопку пуска — мир поплыл, и её резко отбросило на десять лет назад.

***

      Ей было шестнадцать. Холодный, пронизывающий ливень и мелкие, но мощные карты, скользящие по мокрому асфальту. Она и Йеджи снова бок о бок, как всегда. Никто не хотел уступать. Это был последний круг, поворот, на котором Рюджин пошла на смелый, почти самоубийственный обгон, а Йеджи, борясь с заносом, резко перекрыла траекторию. Столкновение было страшным: карт Рюджин выбросило с трассы, он перевернулся, ударился о барьер. На мгновение мир превратился в кашу из боли, дождя и криков.       Даже на больничных койках они оказались друг напротив друга. Больничное помещение было залито резким холодным светом, от которого слезились глаза. Воздух был пропитан запахом антисептика и медикаментов. Вокруг обеих девушек толпились врачи, что-то говорили успокаивающими голосами, медсёстры поправляли капельницы, тренера стояли поодаль, ссутулившись от беспокойства. Рюджин и Йеджи сидели на узких больничных кушетках друг напротив друга, разделенные лишь несколькими метрами. И они смотрели поверх суетящихся врачей прямо друг другу в глаза.       Рюджин не могла держать себя в руках. Слёзы текли по её лицу безостановочно, оставляя влажные дорожки на раскрасневшихся щеках. Она не всхлипывала, не пыталась их вытереть, просто смотрела на Йеджи. И вся Рюджин в этот момент была одной сплошной болью и обидой. В её глазах не было злобы — лишь шок, предательство и детская жалость к себе.       — Это ты во всём виновата, — прошептала она, глядя на Йеджи сквозь слёзы. — Ты меня подрезала.       Йеджи не ответила. Она сидела, выпрямив спину, с каменным, ничего не выражающим лицом. Её губы были плотно сжаты. Она не извинилась, не бросила ответное обвинение, лишь перевела взгляд на лицо Рюджин и, встретившись с её глазами, почувствовала, как всë внутри рухнуло. Спина Йеджи была неестественно прямой, а неповреждённая рука впивалась в край матраса до побелевших костяшек. Она пыталась держать лицо так, как учил её отец: «слёзы — это слабость. Соперник не должен видеть твою слабость». Она сглотнула комок в горле, пытаясь выдавить из себя что-нибудь — оправдание, встречное обвинение, да хоть что-то. Но не могла.       Вид этих бесконечных слёз на лице Рюджин разрывал её изнутри. Она видела, как её губы дрожали, и знала, что ещё секунда и её собственное, выстраданное спокойствие превратится в прах. Она чувствовала предательский зуд в собственных глазах — это были подступающие слёзы, которые грозили затопить всё. И чтобы не заплакать, чтобы не выдать того ужаса и всепоглощающего чувства вины, что съедало её изнутри, она сделала единственное, что смогла — Йеджи ещё сильнее сжала губы и отвела взгляд, уставившись в стену где-то за спиной Рюджин, сделав вид, что та для неё просто пустое место.       Это было её отступление. Её поражение. И её величайшая ошибка, которая на годы определила ход событий и развитие их отношений. Она предпочла показаться чёрствой и жестокой, но не позволила увидеть свою панику. В ту минуту это казалось единственным верным выходом, а Йеджи всегда старалась делать правильные выборы. Теперь же это была стена, которую они обе возводили между собой всё выше и выше.       Рюджин видела только это ледяное, высокомерное спокойствие. Она не видела, как дрожали пальцы Йеджи, цепляясь за матрас. Она не видела, как та до крови кусала себе щёку изнутри, пытаясь сдержать дрожь и слёзы. Она не знала, что это молчание было не удовольствием, а парализующим чувством вины и страха — страха, что одно неверное слово, один звук заставят её тут же разрыдаться на глазах у соперницы, чьё тело было изранено по её вине. Йеджи учили быть сильной, учили не показывать слабость. И она пыталась. Отчаянно пыталась.

***

      Рюджин стояла перед зеркалом, всё так же глядя на шрам в отражении. Тренера тогда быстро замяли ситуацию, никто не был отстранён, но что-то в тот день капитально рухнуло. Их детское, хоть и жёсткое соперничество рассыпалось на мелкие осколки и переродилось во что-то другое, во что-то более взрослое, более опасное и ядовитое. Они вышли на другой уровень, где каждый вираж мог стать последним, а каждый взгляд — возродить воспоминания о том вечере, той боли и том молчании, которое оказалось громче любых слов.       Рюджин глубоко вздохнула, отпустила плечо и, не в силах больше смотреть на своё отражение, шагнула под душ. Предстояло натянуть на себя маску и пойти на вечеринку, изображать, что всё в порядке. И это было самым сложным заданием за весь день.

***

      Афтепати было таким же громким и ярким, как и сама гонка. Шикарный лофт с панорамными окнами, за которыми сияла Итальянская ночь, гудел от смеха, музыки и звона бокалов. В воздухе витал сладкий запах коктейлей, дорогих духов и всеобщей эйфории. Вся эта атмосфера была чужой и враждебной для Рюджин.       Она сидела на высоком стуле у стойки бара, отгородившись от всеобщего веселья. В руке она вертела стакан с виски, даже не сделав ни глотка. Её тёмный пиджак и простые джинсы выглядели мрачным пятном на фоне разноцветных коктейльных платьев и ярких рубашек. Она чувствовала себя не в своей тарелке — чужая на этом празднике жизни, которую сама же и не заслужила.       И тут, словно воплощение всего, что её раздражало, в зале появилась Йеджи. Она вошла как звезда. В коротком платье алого цвета, которое блестело и переливалось при каждом движении, словно лакированный корпус её болида. Высокие каблуки выгодно подчёркивали стройные ноги, делая её походку невероятно уверенной и соблазнительной. Она сияла. Буквально. От ухоженных волос до безупречной улыбки, которой она одаривала каждого, кто к ней обращался. Она была центром вселенной, и все, включая саму Рюджин, понимали это.       Рюджин отвела взгляд, уставившись на тëмную жидкость в своём стакане. Она пыталась спрятаться в тени, но тень эта была слишком недолговечной. В середине вечера, когда веселье достигло пика, а музыка стала громче, она почувствовала, как кто-то опустился на соседний барный стул. Запахло дорогим цветочным ароматом, который она ненавидела.       — Что, мало места? — фыркнула Рюджин, даже не поворачивая головы.       Лишь боковым зрением она заметила знакомый силуэт и блеск красного шëлка. Йеджи удобно устроилась на стуле, положив изящную сумочку на стойку и закинув ногу на ногу, цепляясь каблуком за подножку. Она не смотрела на Рюджин, а рассматривала свой собственный, идеально сделанный маникюр — алые короткие ногти, будто размышляла над чем-то несерьёзным.       — Чем я тебе так насолила, а? — её голос прозвучал непринуждённо, почти игриво.       Она легко пожала плечами, а губы растянулись в той самой сияющей и милой улыбке, которая сводила Рюджин с ума. От этой сладости, этой фальшивой невинности на зубах буквально заскрипел сахар. Это было невыносимо. Этот простой, почти безобидный вопрос, заданный в такой обстановке, был хуже любого открытого обвинения. Он был дротиком, попавшим в самое яблочко.       Вопрос Йеджи повис в воздухе. Рюджин наконец повернула к ней голову. В её тёмных глазах бушевала буря.       — Ты серьёзно? — её голос был низким и чуть хриплым. — После всего, что было сегодня? После твоего «честного» манёвра? После этого цирка на интервью? Ты пришла сюда, вся такая сияющая, чтобы спросить об этом?       — Ну, справедливости ради — цирк на интервью устроила ты, — хмыкнула Йеджи, покачав ногой.       — Не без твоей помощи.       — Ой, да ну! Я дождусь ответа на свой вопрос, м? — она легонько пихнула ногу Рюджин острым носом своей туфли.       — Тебе с какого момента? Десятилетней давности или посвежее, м? — с вызовом бросила Рюджин и поставила локоть на стойку так, что аж стакан с виски подпрыгнул.       Йеджи не отводила взгляда. Её улыбка потухла, но лицо не исказилось от злости, наоборот, оно стало серьёзным, почти задумчивым. Она сделала небольшой глоток из своего бокала с шампанским.       — Я всегда играю ради победы, Шин Рюджин. Ты знаешь это лучше всех. Как никто другой. Ещё с тех пор, когда мы в картинге по десять часов гоняли по пустой трассе, пока у нас не сводило руки, — она посмотрела куда-то в сторону. — Ты помнишь, как мы впервые столкнулись? Нам было по пятнадцать. Ты меня вытеснила, я тебя, в итоге обе слетели с трассы. И мы так орали друг на друга, что потом ещë неделю разговаривали шëпотом.       Рюджин сжала стакан так, что пальцы побелели. Она помнила. Она помнила каждую мелочь. Как горели щёки Йеджи от ярости, грязь на лицах, и как они, вместо того чтобы разойтись, просидели потом в гараже в гнетущем молчании, потому что ни у кого не было сил уйти первой.       — Это было другое, — прошептала Рюджин. — Тогда это была просто гонка. Чистая и безобидная. А сейчас… Сейчас ты играешь грязно. Ты с шестнадцати лет играешь грязно. И ты любишь это. Тебе нравится смотреть, как я проигрываю.       — Нет, — ответила Йеджи тихо, и её голос вдруг приобрёл непривычную хрипотцу. Она повернулась на стуле, и теперь их колени почти касались. — Мне нравится смотреть на тебя. Точка, — она пожала плечами и прикусила губу на секунду.       Рюджин усмехнулась, но не весело, скорее с издëвкой.       — Когда ты злишься, ты такая настоящая… В эти моменты ты не смотришь ни на кого, кроме меня, — Йеджи сделала ещë глоток шампанского и снова крутанулась на стуле, отворачиваясь от Рюджин.       Их взгляды пересеклись лишь на секунду, и воздух между ними снова заполнился электрическими разрядами, но теперь это было другое напряжение. Шум вечеринки отступил, превратившись в далёкий гул. Рюджин чувствовала тепло от ноги Йеджи, чувствовала её запах, видела крошечную трещинку в её обычно безупречном макияже — след усталости.       — Я ненавижу тебя, — выдохнула Рюджин, но в её голосе не было прежней силы. Была лишь горькая правда.       — Знаю, — Йеджи медленно, будто нанося удар, протянула руку и кончиками пальцев коснулась тыльной стороны ладони Рюджин, всё ещё сжимавшей стакан. Прикосновение было лёгким, но оно обожгло кожу. — Я тоже. Иногда мне кажется, что я ненавижу тебя больше всего на свете, — она улыбнулась такой глупой улыбкой, что Рюджин едва не фыркнула.       Её пальцы скользнули выше, к запястью, выглядывающему из-под рукава пиджака. Йеджи провела по невидимым синякам, и её взгляд стал пристальным, почти невыносимым. Она едва коснулась пульса Рюджин, наслаждаясь биением сердца под подушечками своих пальцев.       — Но, знаешь, это единственное, что имеет для меня значение, — прошептала Йеджи, и её губы оказались так близко, что Рюджин вдруг ощутила её дыхание. — Эта ярость. Эта тяга. Всё остальное — просто фон.       И в этот момент Рюджин чëтко поняла, что они были заперты в этом вечном противостоянии, как две заряженные частицы, обречённые притягиваться и отталкиваться с одинаковой силой. И эта ненависть была самой страшной и самой желанной страстью в её жизни. Йеджи больше не держала её за запястье, но фантомные прикосновения всё ещё жгли кожу.       Они сидели рядом на барных стульях, плечом к плечу, не глядя друг на друга. Музыка сменилась на медленную, и её ритм странным образом совпадал с биением сердца Рюджин. Она не выдержала и украдкой бросила взгляд на Йеджи. Та сидела, опустив глаза в свой бокал, пальцы медленно скользили вверх-вниз по тонкой ножке. В её позе не было прежней вызывающей уверенности, теперь лишь усталая сосредоточенность.       И Рюджин принялась изучать её. Она смотрела на знакомый изгиб брови, на тень, которую отбрасывали длинные ресницы на её щёки, на идеальные острые скулы. Она видела ту самую крошечную ямочку на щеке, которую заметила ещё лет восемь назад. Её затуманенный усталостью мозг лихорадочно искал изъян, крючок, за который можно было бы зацепиться, чтобы вернуть ненависть, чтобы оттолкнуть эту тягу.       «Она — твой соперник. Она обошла тебя грязным трюком. Она смотрела на твои слёзы с каменным лицом всю жизнь» — упрямо твердила себе Рюджин, но её взгляд, словно непослушный щенок, снова и снова сползал вниз, на губы Йеджи. Они были слегка приоткрыты, казались мягкими, уязвимыми, и Рюджин с болезненной четкостью представила, каково это — прикоснуться к ним. Не с яростью, и жестокостью, а… Просто, чтобы почувствовать их текстуру, их тепло, попробовать на вкус еë помаду. От этой мысли по спине пробежали мурашки, предательски начало тянуть низ живота.       «Очнись», — сурово приказала себе Рюджин, впиваясь пальцами в край барной стойки. — «Это ловушка». Но всë это было бесполезно. Потому что ко всему, что касалось Йеджи — Рюджин не могла быть равнодушной.       Ненавидела? Да, до ужаса. Завидовала? Безусловно. Любила? Да чëрт еë знает. Но равнодушной? Никогда. Каждая клеточка её тела была настроена на частоту этой девушки. Её гнев был лишь обратной стороной какого-то невыносимого, запретного влечения, которое пустило корни глубоко внутрь и сплелось там с самыми тёмными и потаëнными частями её души.       Они сидели в гулкой тишине, отгороженные от веселья стеной недосказанности. Рюджин смотрела в стену с бутылками алкоголя за спиной бармена, но боковым зрением видела профиль Йеджи — её неподвижную руку на стойке, идеальные волосы, падающие на щёку. Внутри всё клокотало. Каждое воспоминание, каждая обида, подпитанная еë присутствием, рвалась наружу. Хотелось высказать всë, что Рюджин носила в себе кучу лет. Хотелось хоть раз довести Йеджи до того, до чего та доводила еë с заядлой регулярностью.       — Знаешь, что самое противное? — голос Рюджин прозвучал хрипло, срываясь на полуслове. Она всё ещё не смотрела на неё. — Я за всю нашу жизнь, за все эти годы… Я ни разу не видела, чтобы ты хоть раз моргнула, глядя на мои слёзы. У тебя ни одна мышца на лице не дрогнула.       Она наконец повернулась к ней лицом, и в её глазах стояла такая детская обида, что Йеджи застыла, не зная как реагировать. Это была та самая Рюджин, которая смотрела на неë заплаканными глазами десять лет назад.       — В картинге, на каждой гонке, где ты выигрывала, и даже сегодня… — Рюджин сглотнула комок в горле, и её голос дрогнул. — У тебя всегда это… Каменное, проклятое лицо. Как будто тебе плевать. Как будто моя боль для тебя просто ещё один повод для улыбки.       И тогда, против её воли, из уголков глаз снова покатились слëзы. Рюджин не плакала — слишком стыдно, хотя иногда хотелось бы заплакать навзрыд. Слеза скатилась по щеке, оставляя влажную блестящую дорожку, досадная капля, в которой была вся боль проигранной гонки, всех унижений и вся усталость от этой вечной несправедливости.       Йеджи не сказала ни слова. Она не перебила, не бросила колкость, не встала и не ушла, даже не улыбнулась. Она просто смотрела на Рюджин, цепляясь взглядом за мягкие черты еë лица. А затем медленно, почти осторожно, подняла руку. Её пальцы тёплые и удивительно мягкие, коснулись щеки Рюджин. Она стёрла слезу, поймала её на подушечку большого пальца и слабо улыбнулась. Это прикосновение было таким нежным, таким не похожим на Йеджи, что Рюджин замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от тёмных, глубоких глаз Йеджи.       — Видишь? — тихо выдохнула Йеджи, не убирая пальца с еë щеки. — Не плевать.       Они обе чувствовали одно и то же. Обе были ранены, и эта дурацкая, проклятая гонка была единственным способом оставаться рядом. Они сидели, уставившись перед собой, стараясь отбросить и забыть то, что только что произошло. Прошлое витало между ними, как навязчивый призрак. Внезапно Йеджи повернулась на стуле. Движение было резким, будто она долго копалась в себе и наконец нашла нужные слова.       — Не у тебя одной болит, — произнесла она тихо, но так чëтко, что слова прозвучали громче любого крика.       Рюджин, застигнутая врасплох, смотрела на неë то ли вопросительно, то ли сердито. Она ожидала новой колкости, оправдания, чего угодно, но только не этого. Йеджи не стала ничего объяснять, вместо этого она решительно, почти грубо, схватила руку Рюджин и резко прижала её ладонь к своему предплечью, чуть ниже локтя.       — Видишь? — её голос дрогнул.       Сначала Рюджин ничего не чувствовала под пальцами, кроме гладкой, тёплой кожи. Она хотела вырвать руку, но что-то в лице Йеджи, в её напряжённом, почти отчаянном взгляде, заставило её замереть. И тогда кончики её пальцев нащупали то, ради чего Йеджи всë это начала. Не грубый рубец, а едва уловимая неровность на коже — маленький, давно заживший шрам. Его почти не было видно, но он был. Можно было только почувствовать.       Рюджин плохо помнила происходящее в тот вечер, ясно помнила трассу, ливень, злость, обиду и каменное лицо Йеджи, которая сидела на больничной койке напротив. Помнила собственную острую боль… Да, она смутно помнила, как Йеджи хваталась за руку, а лицо её было бледным от шока. Она буквально сливалась с больничными стенами. Рюджин замерла, её пальцы непроизвольно и легко провели по шраму. Это прикосновение было совсем другим — не для того, чтобы причинить боль, а чтобы… Просто почувствовать.       Она смотрела на Йеджи, и впервые за многие годы видела не непробиваемую соперницу, а живого человека, который всё это время носил на себе такое же клеймо. Ту же самую боль. В глазах Рюджин стояли слёзы, но теперь это были не слёзы обиды. Это было что-то большее — горькое осознание, смешанное с странным, щемящим облегчением. Они обе были пострадавшими в этой бесконечной войне. И эти шрамы, видимые и невидимые, навсегда связали их вместе.       — Мне нужно на воздух, — пробормотала Рюджин, вскакивая со стула так резко, что он заскрипел и чуть не повалился набок.       Йеджи лишь кивнула, опустив взгляд. Она усмехнулась над собой, облизала губу и с силой прикусила, попутно сжимая пальцы в кулак. Поступки Рюджин тоже задевали, но она бы никогда не показала это ей.       Они растворились в толпе, разошлись по разным углам. Рюджин ушла к выходу на террасу, делая вид, что её очень интересовал ночной пейзаж. Йеджи влилась в группу коллег, заставив себя смеяться над чьей-то глупой шуткой, но её взгляд бесцельно метался по залу.       Прошло целых полчаса, прежде чем они пересеклись вновь. Это случилось в узком коридоре, который вёл к служебным помещениям. Здесь было тихо и темно, лишь приглушённый свет и далёкий гул музыки доносился из главного зала. Рюджин, решившая сбежать окончательно, шла к выходу. Йеджи, спасаясь от навязчивого собеседника, свернула сюда же.       Они почти столкнулись лбами, в тесном пространстве между стеной и высокой декоративной ширмой. Чертова невнимательность.       — Осторожнее, — выдохнула Рюджин, инстинктивно ухватившись за её плечи, чтобы сохранить равновесие и не рухнуть на пол.       Их глаза встретились. Йеджи шумно сглотнула и выдохнула, ощущая то, как грудь Рюджин прижималась к еë груди. Напряжение, которое они пытались оставить у бара, вернулось с утроенной силой, превратив воздух в какую-то вязкую субстанцию. Рюджин чувствовала, как бешено колотилось её сердце, и была уверена, что Йеджи слышала этот стук. Её взгляд прилип к её глазам, таким тёмным и бездонным, что казалось, в них можно было утонуть. В них не было ни вызова, ни насмешки.       Взгляд Рюджин предательски снова сполз вниз. На губы Йеджи. Йеджи не шевелилась. Она дышала часто и поверхностно, её грудь касалась груди Рюджин при каждом вдохе. Её собственный взгляд повторил путь Рюджин: глаза, губы и снова глаза. В нём был немой вопрос и такое же немое разрешение.       Никто из них не делал первого шага — они не привыкли уступать друг другу. Это произошло одновременно. Как очередное столкновение болидов, выносящее их за всевозможные барьеры. Одна рука Рюджин вцепилась в шëлк платья на талии Йеджи, другая — в её блондинистые волосы. Рука Йеджи обвила шею Рюджин, притягивая её ближе, стирая последнюю дистанцию между ними. Поцелуй не был нежным, не был робким и вежливым. Это было столкновение, взрыв, выплеск всей накопленной за годы ярости, обиды, ненависти и той невыносимой, изматывающей страсти, что годами тлела под пеплом их вражды. В нём было всё: и боль от того давнего столкновения в картинге, и горечь сегодняшнего поражения, и отчаянная попытка доказать что-то, что нельзя было доказать словами. Они жадно дышали друг другом, впитывая в себя чужой парфюм, их тела прижимались друг к другу в тёмном коридоре, а мир вокруг окончательно перестал существовать.       Они оторвались, чтобы урвать хотя бы глоток воздуха и на секунду между ними повисла пауза. Их лбы соприкасались, груди тяжело вздымались. Глаза Йеджи были почти чёрными от расширившихся зрачков, как у кошки, а смотрели так, что по коже Рюджин пробежали мурашки. В её глазах не было вопроса, была только уверенность и та самая, знакомая до боли властность.       — Что мы, чëрт возьми, делаем? — выдохнула Рюджин и попыталась отстраниться, но спина в ту же секунду ударилась о стену.       — Снова тебя что-то не устраивает, Шин Рюджин? — Йеджи нагло усмехнулась и облизала свои губы, пробуя вкус помады Рюджин. — Хоть когда-нибудь ты бываешь довольна или только вечно жалуешься? — с улыбкой провоцировала она.       Рюджин уже пыхтела. Еë раздражала наглость, а ещë больше раздражало, что она хотела поддаться. Хотела поддаться на провокации Йеджи и сделать так, чтобы она хоть на минуту замолчала и прекратила язвить.       — Пойдем отсюда, — сказала Йеджи, и это не было просьбой. Это был приказ. И вызов.       Её рука скользнула вниз и пальцы с такой силой вцепились в запястье Рюджин, что та, кажется, уже предчувствовала появление синяков, но это было не больно. Это было… Правильно? Так и должно было быть между ними.       Она не сопротивлялась. Когда Йеджи потянула её за собой по коридору — Рюджин последовала без колебаний. Они почти бежали, их шаги отдавались гулким эхом. Они даже не смотрели по сторонам, не видели ничего, кроме длинного коридора и лифта впереди. Всё было смазано ослепляющим желанием остаться наедине, где можно было сорвать с себя все маски и дать волю тому урагану, что бушевал внутри.       Дорога до номера промелькнула одним сплошным пятном. Йеджи, не выпуская её запястья, другой рукой с силой прижимала её к себе в углу лифта, их губы снова и снова встречались в коротких, но жадных поцелуях. Дыхание сбивалось. Они задыхались, но не от нехватки воздуха, а от этого нахлынувшего чувства, от сброшенных оков, от осознания того, что точка невозврата пройдена.       Дверь номера захлопнулась и они оказались в полумраке, освещённые лишь городскими огнями из огромного окна. Здесь все чувства вырвались наружу с новой, сокрушительной силой. Их поцелуи стали ещё более отчаянными, более требовательными. Йеджи беспощадно кусала Рюджин за губы, упиваясь еë стонами, которые срывались уже неконтролируемо. Руки блуждали по ягодицам, обтянутым тканью джинсов, по изгибам талии, поднимались до округлой груди и прятались под тканью пиджака. Рюджин с трудом вырвалась из поцелуя, смазав его по своей щеке.       — Ну куда ты убегаешь, — пылко шепнула Йеджи, сжимая еë подбородок и вынуждая посмотреть на себя.       Рюджин хотела что-то сказать. Правда хотела, но не могла. Она уже ничего не могла, кроме как дышать через раз и так сильно желать девушку, стоящую перед собой. Пиджак уже в следующую секунду отлетел в угол, а лямка топа сползла с плеча. Йеджи не церемонилась — брала своë нагло и не глядя. Она рассыпала поцелуи по покрасневшим щекам, пока ладони стаскивали с бëдер Рюджин джинсы. Алая ткань платья Йеджи соскользнула на пол, словно лужа крови. К слову — Рюджин ненавидела красный цвет, поэтому когда он исчез из поля еë зрения стало значительно легче.       Они не раздевались, скорее складывали оружие. Каждая деталь гардероба была трофеем и даже тут Йеджи выигрывала. 2:1 — в пользу «Феррари». Рюджин обречена на очередной проигрыш.       — Какая же ты чертовски горячая, — выпалила Йеджи, проскальзывая языком по шее Рюджин.       Она держала еë в своих руках крепко, может, даже слишком. Совершенно не стеснялась своего обнаженного тела, куда больше была заинтересована в не до конца раздетой Рюджин.       Они рухнули на кровать и Йеджи оказалась сверху, прижимая Рюджин к матрасу всем своим весом. Её губы не умоляли, скорее требовали. Они жадно впивались в пухлые губы Рюджин, соскальзывали ниже, очерчивая влажными следами путь от шеи к ключице. Чертовы мурашки расползались по всему телу от таких касаний. Каждый поцелуй был словно клеймо, каждый укус — метка собственности. Рюджин, захлёбываясь в этом хаосе из поцелуев, которые Йеджи нагло чередовала с укусами, пыталась оттолкнуть её, перевернуть, отвоевать хоть толику контроля. Её пальцы вцепились в обнажённые плечи Йеджи, пытаясь сбросить её, но та лишь сильнее прижала колено между её бёдер, вырывая сдавленный стон.       — Ну нет уж, — шикнула она на ухо и нагло усмехнулась, прикусывая мочку уха Рюджин.       Она отстранилась лишь на секунду, подцепила пальцами край еë топа и стянула его с Рюджин, с упоением разглядывая округлую грудь. Может, характер у Рюджин и был не всем по вкусу, но тело — просто восхитительное. Губы Йеджи опустились ниже. Они скользнули по груди, обжигая нежную кожу горячим дыханием. Она мягко прижималась губами к коже, вырисовывая узоры поцелуями. Вела дорожки языком и останавливалась лишь тогда, когда доходила до соска, обхватывая тот губами.       — Господи, Йеджи… — выпалила Рюджин, хватаясь за блондинистые пряди.       — Вознесла меня до Господа? — усмехнулась Йеджи и посмотрела на Рюджин снизу вверх, любуясь еë абсолютно уязвлëнным видом.       По спине пробежали мурашки, когда Рюджин сжала пряди между пальцев сильнее, а подушечками прошлась по коже головы. Йеджи — тоже не железная. Она та ещë слабачка, когда дело касается телесного контакта. Она опустились ещё ниже, к тому самому шраму на её боку. Прикосновение её губ к этому уязвимому, болезненному месту было настолько интимным и невыносимым, что Рюджин вздрогнула всем телом. Горячие губы Йеджи прошлись по каждому миллиметру, целуя с какой-то особой внимательностью. Это было признание. Признание их общей боли, их общей истории и их невозможности существовать отдельно друг от друга. И это обезоруживало сильнее любой ярости.       Йеджи не остановилась. Она оставляла на коже Рюджин тёмные, багровые следы — засосы, которые завтра будут ныть под тканью еë одежды. Она кусала её, не сильно, но достаточно, чтобы заставить вздрагивать и издавать хриплые стоны, в которых отчаяние было смешано с наслаждением. Рюджин зажмурилась, пытаясь вернуть себе хоть крупицу самообладания, пытаясь возвести внутри стену изо льда.       «Не сдавайся. Хотя бы сейчас. Не дай ей победить»       Она предприняла последнюю, отчаянную попытку. Её руки поднялись вверх, одна рука запуталась в волосах Йеджи, а другая — чуть сжала шею, пытаясь оторвать её от своей кожи, перевернуть, оказаться сверху. На мгновение ей это почти удалось, но Йеджи сделала то, что окончательно и бесповоротно выбило Рюджин из колеи.       Она не сопротивлялась её попытке перевернуться, позволяла Рюджин делать то, чего ей так хотелось и то, за что она так боролась. В тот миг, когда Рюджин оказалась над ней, рука Йеджи ловко скользнула между её бёдер и пальцы — точные, требовательные, безжалостные — нашли ту самую чувствительную точку. Запястье оказалось прижато к самому низу живота Рюджин резинкой еë же белья, а пальцы Йеджи с какой-то собственнической жадностью скользнули ниже, касаясь складок, так, что всё внутри Рюджин разом сжалось. Эта ласка была физическим доказательством её поражения. Сколько там уже в пользу «Феррари»?       Пальцы Йеджи сводили с ума. Руки предательски задрожали, волосы спали по бокам от лица, в попытке спасти Рюджин от сокрушительного позора, но Йеджи, как назло, собрала их свободной рукой, чтобы видеть лицо. Еë искренне забавляло и очаровывало то, как она пыталась бороться, но сама двигалась навстречу пальцами.       — «Ты играешь грязно», — шепнула Йеджи Рюджин на ухо и нагло усмехнулась, передразнивая. — Достаточно грязно для тебя, м? — она прикусила нижнюю губу и попыталась поймать растерянный взгляд Рюджин.       Рюджин хотелось закрыть уши, глаза, и вообще исчезнуть, лишь бы не сгорать под еë самодовольным взглядом. Какого чëрта она всегда получает то, чего хочет? Она обязательно это исправит, но только… Чуть позже. Всё тело напряглось, а из горла вырвался хриплый стон, который Йеджи попыталась поймать в свой поцелуй. Вся воля Рюджин, всё сопротивление, вся ярость растворилась в этой волне сумасшедшего наслаждения, которое она не могла контролировать. Она не смогла сдержаться, не смогла бороться. Рюджин буквально рухнула на Йеджи. Безвольная, дрожащая и, чëрт возьми, снова проигравшая.       — Видишь, как сильно мне на тебя не плевать, — шепнула Йеджи куда-то в спутанные пряди Рюджин, там же оставила почти незаметный поцелуй.       Она осторожно обняла, поглаживая ладонями еë дрожащие плечи. Рюджин несколько минут просто лежала, уткнувшись лицом в шею Йеджи. Разум постепенно возвращался к ней, где-то в глубине снова расцветала злость — Йеджи получила то, что хотела. Рюджин подумала, если уж она оказалась здесь, в этой постели, обезоруженная и побеждённая, то она возьмëт за это свою цену.       Она медленно, почти лениво приподнялась, оперевшись на руки по обе стороны от головы Йеджи. Та наконец лежала снизу, её волосы были растрёпаны, губы распухли от поцелуев, а в глазах всё ещё пылал огонь торжества, но теперь в них читалось ещë ожидание и любопытство. Рюджин не стала целовать её. Она лишь позволила себе медленно, с вызовом, окинуть взглядом обнажённое тело под собой. Йеджи прекрасна, и поспорить с этим мог бы только круглый идиот, но Рюджин далека от этого определения.       Её пальцы легли на ключицы Йеджи, и она почувствовала, как та вздрогнула, но не от страха, а от предвкушения. Она ждала дальнейших действий.       — Довольна? — тихо спросила Рюджин, надавливая чуть сильнее и опуская ладонь ниже, так, что под ней оказалась грудь Йеджи.       Йеджи усмехнулась, но в её смехе скользнула лёгкая неуверенность.       — А ты?       В ответ Рюджин лишь опустила голову и провела кончиком языка по тому месту на шее, где бился пульс. Потом укусила нежно, но достаточно, чтобы подать Йеджи предельно ясный сигнал: «теперь моя очередь». Она спускалась ниже медленно, так мучительно медленно. Её губы и язык исследовали каждый миллиметр кожи, каждую родинку, каждый изгиб. Она задерживалась на груди, заставляя Йеджи выгибаться и хрипло вздыхать, но не давая ей того, чего она, очевидно, хотела.       — Всë с тобой ясно, Шин Рюджин, — выпалила Йеджи, вздрагивая под еë губами.       — Что тебе ясно? — фыркнула Рюджин, прикусывая кожу на плече Йеджи.       Одна рука скользнула вниз, пальцы сомкнулись на тонком запястье Хван, а в следующую секунду вжали еë ладонь в кровать. Рюджин окинула взглядом комнату, словно пыталась что-то найти.       — Что ты собралась делать? — Йеджи сглотнула и глупо улыбнулась, наблюдая за бегающим взглядом Рюджин.       — Клянусь, я бы связала тебя, если бы было чем, — прорычала Рюджин, наклоняясь ближе.       Йеджи нервно усмехнулась, а в следующую секунду вспыхнула, когда представила эту картину. Казалось, Рюджин хотела произвести этим другое впечатление, но Йеджи лишь ещë больше воодушевилась.       — Кто из нас тут ещë играет нечестно, Рюджин?       — Не переживай, это назовут «гоночным контактом». Ты же любишь оправдывать этим все свои пакости.       Тонко. Очень тонко. Йеджи в голос рассмеялась с этого задевающего замечания, дëрнула рукой, проверяя силу Рюджин — она держала крепко и отпускать не думала. Она уже целовала живот, чувствуя, как мышцы на нём напрягались от нетерпения.       Рюджин мучила её. Наслаждалась каждой секундой этой власти. Она наблюдала, как уверенность в глазах Йеджи таяла, сменяясь томительным, нарастающим напряжением. Как её пальцы вцепились в простыни, а дыхание стало более прерывистым. Язык Рюджин был горячим, жадно касался рельефа на животе, а затем поднимался выше, обводя узоры вокруг соска. И именно тогда она увидела то, чего, возможно, не видела никогда — взгляд Йеджи, лишённый всякой надменности, всякого контроля. Она видела лишь чистую мольбу. Йеджи смотрела на неё снизу вверх, её губы были приоткрыты, а в тёмных глазах стояла отчаянная просьба.       Этот взгляд был для Рюджин слаще любой мести. И вся ненависть к себе в ту же секунду утонула в глазах Хван Йеджи. Может, Рюджин не так уж и плоха? Она позволила себе слабую улыбку, а затем сползла ниже, всë ещë не сводя взгляда с Йеджи. Она упивалась этим зрелищем — эта победа стоила любого проигрыша.       Рюджин наконец опустилась между её дрожащих бёдер. Йеджи в ту же секунду вздрогнула, когда ощутила горячее дыхание Рюджин на внутренней стороне своего бедра. Последней каплей стало то, когда Рюджин стянула белье, а губами прижалась к низу живота, выбивая с губ хриплый стон. От нетерпения уже кружилась голова, от сумасшедшего желания ныла каждая клеточка тела. На ладонях выступила влага, которая тут же впиталась в смятые простыни под телом Йеджи.       — Ты это заслужила, — фыркнула Рюджин, оцарапывая бедро Йеджи своими короткими ногтями. — Ты всегда получаешь то, чего хочешь. Знаешь, как это бесит? — она сдула прядь волос со лба, а ладонью легонько шлëпнула Йеджи по ягодице, отрезвляя и заставляя обратить внимание на сказанное.       — Зависть тебя погубит, Рюджин. И твоя жажда справедливости не всегда хороша — ты в убытке, потому что справедливости в этом мире не существует.       Ладно, лучше бы Йеджи правда молчала. Рюджин скользнула ниже и одним движением заткнула еë, лишив возможности говорить, она сделала это даже без рук. Одним лишь языком. Она не просто доставляла удовольствие — она доводила. Чувствовала, как тело Йеджи дрожало под еë губами, как пальцы впивались в тëмные волосы уже не для контроля, а в попытке удержаться на краю пропасти, как из её горла вырывались сдавленные и умоляющие звуки, в которых не оставалось ничего, кроме всепоглощающей нужды. Короткие алые ногти оставляли такие же алые царапины на спине Рюджин, ранили светлую кожу.       Влага стекала по губам, которые задерживались, наслаждаясь пульсацией. Пальцы с силой сжимались на бëдрах Йеджи, оставляя красные вмятины и удерживая непослушную Хван на месте. Может, справедливость всë же существует? И Рюджин вершит еë ровно в тот момент, когда отстраняется от тела Йеджи, бросая еë на самой грани.       — Чëрт! — Йеджи сама не заметила, как это сорвалось с губ, а кулак с силой ударил в матрас.       Хотелось бы, конечно, ударить Рюджин. Она смотрела прямо Йеджи в глаза с такой наглостью, что всë внутри предательски сжималось. А потом вовсе наклонилась и скользнула губами по шее, где бешено пульсировала артерия. Она задержалась губами чуть ниже, оставляя засос в качестве мести за отметки на своëм теле. Рюджин всегда за справедливость.       — Где твоя справедливость, Рюджин? — вымученно прорычала Йеджи и с силой пихнула еë в плечо, пытаясь выместить хоть каплю злости.       — Ты же сказала, что еë не существует, буквально пять минут назад, — Рюджин хмыкнула, скользнув языком по своим губам. Играть по правила Йеджи? Да без проблем.       — А ты настаиваешь, что есть. Так почему же не отстаиваешь свои взгляды?       — Потому что ты грëбаная провокаторша и бесишь меня до чëртиков, — Рюджин начинала злиться.       С одной стороны это было забавно, что даже оказавшись абсолютно обнаженными и уязвимыми они умудрялись выяснять отношения, показывая свой характер. Это их обеих и цепляло. Бесконечная борьба.       Рюджин оставила очередной укус на плече Йеджи, по пути прошлась поцелуями по груди и животу, а затем снова устроилась между бëдер. Язык Рюджин — обычно еë враг, но в данной ситуации — он определенно самый главный враг Хван Йеджи. Или… Благословение? Когда волна удовольствия наконец накрыла Йеджи, заставив её прогнуться в спине и застонать, Рюджин подняла голову. Она смотрела на неë — на свою вечную соперницу, задыхающуюся от удовольствия. И в этот миг она поняла, что это, всë же, не было победой. Это было обоюдное согласие на временное перемирие.       Рюджин устало опустилась рядом, но на Йеджи не смотрела, лишь чувствовала еë горячую и влажную ладонь, которая почему-то снова оказалась на еë запястье. Тишину в номере разрушало лишь рваное дыхание Йеджи, которая никак не могла успокоиться и надышаться кислородом. Она лишь через пару минут повернулась на бок и нашла силы, чтобы посмотреть на лежащую рядом Рюджин, которая бездумно пялилась в потолок. Они обе заблудились в лабиринте своих мыслей.       Рюджин не выдержала и тоже повернулась на бок, кончики её пальцев почти невесомо прошлись по едва заметному шраму на руке Йеджи. Подушечки пальцев Рюджин казались прохладными в сравнении с раскалëнной кожей Йеджи. Она лежала прикрыв глаза и никак не реагировала на касания, хотя внутри сердце предательски сжималось от нежности Рюджин.       — Ты так и не извинилась, — вдруг хмыкнула Рюджин, и в её голосе уже не было злости, лишь сухая констатация факта.       Йеджи лениво повернула голову и нехотя приоткрыла глаза, щурясь как кошка. Её губы растянулись в той самой наглой и сияющей улыбке, что сводила Рюджин с ума все эти годы. Злило, но одновременно очаровывало.       — Ой, прости, малышка Шин Рюджин, — снова этот привычный сладкий и ядовитый тон. Она нарочно растягивала слова, зная, что каждым звуком только накаляла раздражение Рюджин.       — Ой, иди к чёрту, — фыркнула Рюджин и отмахнулась, но уголки её губ непроизвольно дëрнулись, норовя сложиться в предательскую улыбку.       Они обе хрипло рассмеялись. Этот смех был странным перемирием, в котором тонули осколки их вражды. Йеджи подвинулась ближе и щекочущим движением скользнула подушечками пальцев по плечу Рюджин, касаясь синяка. Потом провела по ключицам, любуясь тем, что натворила с еë светлой кожей.       — Вредина, — буркнула Рюджин, утыкаясь носом в одеяло.       — Кто бы говорил, — Йеджи закатила глаза, усмехаясь.       На еë коже всë ещë пылали следы от губ Рюджин. На шее ныл багровый отпечаток. Йеджи хотелось смотреть на Рюджин вечность. На такую Рюджин. Обнажëнную, усыпанную поцелуями, с распухшими губами и тенями усталости под глазами.       — Прекрати пялиться, это уже невозможно, — хрипло бросила Рюджин, подтягивая одеяло в попытке хоть немного прикрыть свою наготу.       Безуспешно. Йеджи отобрала кусок одеяла и подвинулась ближе, заглядывая прямо в глаза. Пальцы прошлись по щеке, собирая растрëпанные пряди и убирая их Рюджин за ухо. Затем опустились ниже, очертив изгиб талии и задержавшись на шраме, поглаживая его с какой-то особенно невыносимой нежностью.       — Ты никогда не увидишь меня уязвимой или слабой на соревнованиях, Рюджин. Здесь — может быть, но в болиде — никогда. Прими это как данность, — Йеджи сглотнула. — Уж такова жизнь. Я не собираюсь перед тобой извиняться каждый раз, но на твои слёзы мне не плевать. И никогда не было плевать. Делай с этой информацией что хочешь.       Рюджин слушала, и последние обломки её сопротивления рассыпались в прах. Всё было понятно. Рюджин проиграла. Всегда проигрывала.       Рюджин проиграла на трассе. Проиграла в борьбе характеров. И в борьбе за справедливость Рюджин тоже проиграла. Да, чëрт возьми, она вообще везде проиграла.       Она шумно сглотнула, кажется, снова борясь со слезами, которые неожиданно встали в глазах. Беспомощно перевела взгляд на окно, за которым начинал розоветь рассвет над Монцей. Еë губы дрогнули в горькой и кривой усмешке.       Может, серебро ей и правда идёт?