Голодные игры: Блуждающие топи

Ночлег мы нашли ближе к сумеркам. Лес здесь был глуше, плотнее, будто сам стягивался вокруг нас, закрывая от ветра и лишних взглядов. Высокие ели стояли тесно, их нижние ветви почти касались земли, образуя естественный полукруг. Под ногами – сухая хвоя, слежавшаяся в мягкий, пружинящий слой. Леся осмотрела место быстро и внимательно: прошлась по кругу, присела, коснулась земли ладонью. – Сойдет, – констатировала она. – Если дождя не будет. Никто не стал спорить. Мы работали слаженно, будто делали это не в первый раз. Мирослав молча принес охапку сухих веток, аккуратно сложил их у ствола и посыпал сверху слоем хвои, образуя что-то вроде кровати. Люций проверил периметр – исчез между деревьями и вернулся так же тихо, как ушел.  Леся присела рядом со мной, достала из-за пояса небольшой сверток с травами, разложила их на ладони. – Это можно пожевать. Горько, но снимает дрожь, – сказала она, протягивая мне пару листьев. Я послушно взяла. Резкая горечь ударила сразу, но через несколько вдохов стало чуть легче. Травяной привкус был не самый приятный, но точно лучше кролика, приконченного утром.  Мирослав открыл рюкзак и высыпал их скромные пожитки: фляга, веревка, буханка хлеба, колбаса, сахар в кубиках и бархатный мешочек.  – А там что? – я указала на него.  – Игральные кости. Распорядители любят пошутить над нами, – фыркнул Люций.  На ужин мы порезали хлеб с колбасой и сделали по глотку воды из фляги.  – Завтра хорошо бы найти, где ее наполнить, – прокомментировал Мирослав, потряхивая полупустой флягой.  Пока мы ели и обсуждали всякие пустяки, Люций сел чуть поодаль, спиной к дереву. Меч лежал рядом, в пределах мгновенного движения. Он смотрел в темнеющий лес, не вмешиваясь в наш разговор, и его присутствие ощущалось как невидимая стена. Когда стемнело окончательно, небо над кронами едва заметно посветлело, возвещая о начале показа погибших. Первым всплыло лицо Марины. Я невольно сжала ее нож за поясом. Стоит ли рассказать союзникам о случившемся? Нет! Если они будут считать меня убийцей?  Столько мыслей всплыло в тревожном сознании за эти от силы, пять секунд… Но я взяла себя в руки и не выдала переживаний. По крайней мере, надеюсь на это.  Следующим показали парня из Пятого. И экран погас.  Лица павших вспыхнули холодными, почти нереальными портретами. Я смотрела, не моргая. Марина из Четвертого. Святослав из Пятого. Имена прозвучали где-то внутри глухо, как удары о сырую землю. Никто не сказал ни слова. Мирослав медленно сжал рукоять топора, Леся опустила взгляд, будто считала иглы на хвое. Люций не отвел глаз от неба, но его плечи на мгновение напряглись сильнее обычного. Когда свет погас, лес снова стал просто лесом. Темным. Живым. Но все еще опасным. – Я дежурю первым, – сказал Люций после паузы. Голос ровный, деловой. – Потом Леся, Мирослав – под утро. Он посмотрел на меня: – Ты спи. Я хотела было возразить: привычка дернулась внутри – не быть слабой, не выпадать. Но усталость была сильнее, и я согласно кивнула. Мы улеглись близко друг к другу, почти соприкасаясь плечами. Тепло чужих тел ощущалось странно и непривычно, но именно оно удерживало меня здесь, в настоящем. Я лежала на спине, глядя в темноту между ветвями. Где-то высоко шуршал ветер, луна слабо освещала кроны деревьев. Нет, лес не стал безопаснее – просто я больше не одна. В голову лезли навязчивые мысли о ночных хищниках, но вокруг стояла сплошная тишина, и я дала мозгу команду «расслабиться». Он слушался, но медленно. Я проваливалась в сон постепенно, ступенька за ступенькой.  Мирослав уже дышал ровно. Леся лежала по левую сторону, поджав ноги, будто готовая вскочить в любой момент. Люций же сидел, облокотившись на ствол раскидистой ели, неподвижный, как часть дерева. Впервые за все время я знала: если что-то пойдет не так, я услышу звуки не одна. И это простое знание оказалось тем самым якорем, который не давал окончательно сорваться в темноту. Я наконец позволила себе уснуть.

***

Я проснулась не сразу. Сначала сквозь сон пришел звук – тихий, ритмичный. Не шаги и не треск веток, это было что-то другое, но сквозь дрему я не могла понять, что. Хвоя под спиной за ночь слежалась и стала жесткой, плечо затекло. Я медленно пошевелилась, прислушиваясь к телу – не болит ли что-то сильнее обычного. Болело все понемногу, но это было терпимо. Лес еще спал. Между стволами висел сероватый туман, тонкий, как дыхание. Он цеплялся за ветви, застревал в иголках, оседал на рукавах куртки холодной влагой. Воздух был неподвижным, и от этого казался гуще. Первой реакцией было восхищение: пейзаж действительно дух захватывал. Но, чтобы вспомнить, где я нахожусь, много времени не потребовалось… На Арене все, даже самое красивое, может представлять смертельную опасность.  Черед дежурить был у Мирослава: топор лежал у его ног, рукоятью к руке, но сам он сейчас был занят другим. Он тихо строгал ветку. Медленно, аккуратно, снимая тонкую стружку ножом, который держал так бережно, будто это не оружие, а что-то хрупкое. Стружка скручивалась светлыми завитками и падала на хвою. Я слушала этот звук – короткий, мягкий – и от него почему-то становилось спокойнее. Я повернулась на бок, стараясь не шуметь, но Мирослав все равно заметил. – Не спится? – спросил он шепотом, не оборачиваясь. – Проснулась, – так же тихо ответила я. Он отложил ветку, повернулся ко мне. В полумраке его лицо казалось еще мягче, чем днем. Усталое, но спокойное. – Холодно? Я пожала плечами: – Немного. Он секунду помедлил, потом снял с себя куртку и осторожно протянул мне. – Возьми. Я все равно двигаюсь, не замерзну. – Ты же на дежурстве, – попыталась возразить я. – Вот именно, – улыбнулся он уголком губ. – Значит, не усну. Я колебалась, но все-таки взяла куртку и накинула поверх своей, тепло пришло почти сразу. – Спасибо, – прошептала я. – Обращайся, – так же тихо ответил он. Мы помолчали. Лес дышал вокруг нас, где-то далеко ухнула птица, и Мирослав на секунду напрягся, потом расслабился. – Знаешь, – вдруг сказал он, глядя в темноту, – странно это все. – Что именно? – То, что среди всего этого… – он неопределенно кивнул в сторону леса, – мы все еще можем вот так сидеть. Делать вид, что ночь обычная. Я подтянула куртку плотнее. – Может, мы и не делаем вид. Мы не изображаем нормальность – мы создаем ее здесь и сейчас. Он посмотрел на меня внимательнее: – Ты сильнее, чем думаешь, Алиса. Я хотела возразить, но слова не нашлись. Перед глазами всплыли жуткие воспоминания последних двух дней. Болото: грязная жижа, что пыталась затянуть меня на дно, холод, сковавший тело до дрожи. С трудом добытый заяц: я ела его полусырое мясо, давилась, но глотала, потому что голод был сильнее отвращения. Первая ночь на Арене, когда каждый шорох заставлял вжиматься в землю, а одиночество давило так, что хотелось кричать. Тогда я думала, что сломаюсь. Думала, что все эти уроки в Академии – просто декорация, которая рассыплется при первом же настоящем испытании. Я посмотрела на свои руки – в царапинах, с землей под ногтями – это были уже не руки изнеженной девушки из Дистрикта Один. Я оказалась крепче, чем сама предполагала. И теперь, когда союзники были рядом, я чувствовала себя еще сильнее.  Мирослав снова взял ветку, продолжил строгать:  – Я делал такие штуки дома, – тихо добавил он. – Вырезал узоры и дарил младшим.  – Красиво, у тебя талант.  Он улыбнулся уже шире: – Да так, ерунда.  Я представила его – большого, сильного, сидящего где-то далеко отсюда и терпеливо строгавшего деревяшку ради чьей-то радости. – Если получится, отдашь мне? – спросила я. Он посмотрел удивленно, но через секунду взгляд его потеплел: – Договорились. Мы снова замолчали. Я почувствовала, как сон медленно возвращается, накрывая мягкой волной. – Мирослав, – тихо позвала я. – М? – Разбуди меня, если что-то будет не так. Он кивнул, серьезно. – Обязательно. Я закрыла глаза, укуталась в его куртку и почти сразу провалилась в сон. А за спиной оставался тихий звук ножа по дереву и чье-то спокойное, надежное присутствие, которое удерживало ночь на расстоянии.

***

Мы двинулись в путь, не завтракая. Припасов оставалось мало, а в команде стало на один голодный рот больше. Утро было серым и холодным. Свет едва пробивался сквозь плотные кроны елей, и казалось, будто день начался неохотно, вполсилы. Мы шли молча, экономя дыхание и слова. Тело ныло, и боль эта была тянущей, ровной; к такой быстро привыкаешь. Хуже было с голодом: он напоминал о себе короткими, злыми толчками где-то под ребрами. Я дышала глубже, стараясь не думать о пустом желудке и не сбиваться с шага. Через некоторое время Мирослав поднял руку:  – Подождите. Мы остановились. Он присел, раздвинул хвою пальцами, долго смотрел на землю. – Здесь следы, – сказал он тихо.   – Он был один, – Леся тоже опустилась на колени. – Не из наших. Люций подошел ближе, тоже посмотрел, но ничего не тронул. – Свежие? – спросил он. – Ночью или под утро. Мы переглянулись без особой паники. На Арене рядом всегда есть кто-то еще. Но сейчас это ощущалось иначе: не как «я одна против всех», а как проблема, с которой мы можем столкнуться вместе. Леся поднялась: – Можно обойти правее. Так мы и сделали.  Через некоторое время почва стала более влажной. Это не укрылось от внимательного взгляда Мирослава: – Если повезет, дальше будет ручей или озеро. – Воды нам сейчас не помешает, – отозвался Люций, не оборачиваясь.  Я поймала себя на том, что иду ровно, не оглядываясь каждые несколько шагов. Это было непривычно. Напряжение, с которым я жила с момента старта Игр, не исчезло, но будто немного рассеялось, не давя всей массой в одну точку. Примерно через полчаса мы услышали воду. Сначала – почти неразличимый шум, потом отчетливее. Ручей оказался неглубоким, но чистым. Прозрачная холодная вода текла между камнями, огибая корни. – Отлично, – не сдерживая восторга, воскликнул Мирослав. Мы наполнили флягу. Пили по очереди, медленно, делая маленькие глотки. Холод сводил зубы, но было все равно приятно. Я умыла лицо, и от этого будто окончательно проснулась. – Дальше нужно решить, — сказал Люций спокойно, когда мы вдоволь напились и передохнули. – Или держимся вместе и ищем еду, или делимся на пары. Мирослав покачал головой:  – Не сегодня. Леся согласно кивнула: – Я тоже за то, чтобы идти вместе. Я ничего не сказала, но внутри была полностью с ними солидарна. Воспоминания о первых днях на Арене были еще слишком свежи. Я еще не была готова снова с кем-то из них расставаться.  – Тогда идем вдоль ручья, — предложила я. Он вывел нас к небольшому просвету: деревья здесь росли реже, будто кто-то когда-то аккуратно расчистил эту поляну. Земля была утоптана, но не хаотично, а кругами. В центре возвышался темный валун, покрытый странными узорами. Что-то всплывало в памяти, но точно сказать, что это такое, я не могла. Верхняя его часть была плоская, похожая на стол. – Это… – начала было Леся, но осеклась. – Я не понимаю, – я заглянула в лица ребят, пытаясь найти ответ. Люций стоял, слегка наклонив голову, его взгляд скользил по валуну с привычной холодной оценкой, но в нем читалась та же самая настороженная неопределенность. А вот в глазах Мирослава я увидела отдаленное понимание.  – Похоже на капище. Это, конечно, очень простое, почти первобытное. Бывают и посолиднее, с резьбой, со столбами... Но суть одна. – Я подумала о том же! – Леся указала пальцем на плоскую часть валуна, и ее жест казался одновременно осторожным и почтительным. –Там место для жертвоприношений. Смотри, даже углубления есть, как чаши. По коже пробежал холодок. Теперь я тоже их заметила, они слегка выделялись более светлым цветом. Мысли закрутились, липкие и тревожные. Не придумано ли это капище, чтобы мы устроили резню за «дары Богов»? И есть ли эти «дары»? Знает ли кто-то еще об этом месте? – Прячемся, – Мирослав схватил меня за запястье и потянул за собой в густую стену молодого ельника, росшего по краю поляны. Иглы впились в щеки и руки, но боль была незначительной. В тот же миг Люций, без единого звука, шагнул назад и буквально растворился за толстым, поросшим мхом стволом старой сосны. Леся, присев, юркнула под низко нависшие, почти до земли лапы огромной ели. Мы спрятались за три секунды. Поляна опустела.  Я прижалась спиной к шершавой коре, чувствуя, как бешено колотится сердце, и старалась дышать через рот, чтобы заглушить шум. Мирослав замер рядом, его плечо плотно прижалось к моему. Он не смотрел на меня – его взгляд, острый и неподвижный, был прикован к просвету между стволами, откуда мы вышли. Щелчок сухой ветки донесся слева и на поляну вынырнул Тихон. Озираясь по сторонам, он подкрался к валуну. Глаза метались по сторонам, а пальцы судорожно сжимали что-то у груди. Он выглядел так, будто каждую секунду ждал удара в спину. Подойдя к камню, он на мгновение застыл, прислушиваясь. Потом быстро, почти швырком, положил на камень то, что нес и отбежал в сторону. Было очень плохо видно, что это такое: похоже на разноцветные камешки. Действительно. Должно быть, насобирал в ручье. Тихон подстелил какую-то яркую тряпку, вероятно, платок. Трибутам можно было брать с собой на Арену по одной вещице, напоминающей о доме, если она не может использоваться в качестве оружия.  Щелчок. Из плоскости валуна бесшумно выдвинулась панель. Внутри лежала буханка свежего хлеба и горстка ягод. Тихон несколько секунд смотрел на «подарок», потом стремительно схватил его и бросился бежать.  – Вы… это видели? – наконец прошептала Леся из своей засады. – Видели, – глухо ответил Люций, не меняя положения. Я сжала ремень колчана, чувствуя под пальцами грубую кожу: – Если здесь можно что-то получить – значит, рано или поздно кому-то придет в голову отдать большее.