Bleach: Целитель

Руконгай жил своим обычным, хаотичным дыханием. Крики торговцев, шум шагов, звон металлических чаш, запах жареной рыбы, дешёвого сакэ и влажной пыли после утреннего дождя — всё это смешивалось в пёструю какофонию, от которой у чувствительных душ начинало звенеть в голове. Воздух был густой, как суп, и пах не жизнью — выживанием. Здесь каждый что-то терял и что-то искал. Кто — дом, кто — тело, кто — смысл. А кто-то, вроде Шинджи Масато, искал только одно: способ дожить до завтрашнего дня. Он стоял у лавки старого торговца, держа в руках мешочек с сушёными бобами и выглядя так, будто от этого зависела судьба Сейрейтей. — Пять монет? — возопил он с искренним ужасом. — Ты что, хочешь моей смерти? Я же не благородный из Сейрейтея, я — честный исследователь! Учёный! Служитель великой науки! — Науке чего? — буркнул торговец, почесав щетинистый подбородок. — Науке… выживания, — гордо ответил Шинджи, отводя взгляд. Толпа вокруг уже притихла, кто-то хихикнул, кто-то шепнул: «Опять этот чудак из восьмого квартала». Шинджи был местной достопримечательностью: невысокий, худощавый, с лохматой каштановой гривой, серыми глазами, вечно наполненными тревогой и странным блеском. Он был как маленький пепельный воробей среди ястребов — выглядел так, будто родился не для сражений, а для бегства. — Три монеты, и ни одной больше, — сказал он, перекладывая мешочек в другую руку, будто собирался сбежать в любой момент. — Пять, — упрямо повторил торговец. — И не больше. Шинджи театрально вздохнул, прижал мешочек к груди и скорбно прошептал: — Пусть тогда мои прах и дух блуждают в вечности, но я умру сытым! Толпа заржала. Торговец махнул рукой: — Да забирай ты уже, пока не начал стихи читать. Шинджи победно вскинул подбородок, отсчитал три монеты и шепнул себе под нос: — Если я не умру сегодня — это уже успех.

***

Руконгай жил, как огромный организм, у которого давно перестали биться сердце и разум, но тело всё ещё двигалось по инерции. По улицам текли ручейки воды и людей; на перекрёстках горели дешёвые фонари из старых бутылок и свечей; дети играли в грязи, размахивая палками и воображая, что это дзампакто. Над крышами домов лениво кружили вороны — духи, или, может, просто птицы, тут никто не разбирал. Шинджи шёл по переулкам осторожно, как человек, который слишком хорошо знает цену неосторожности. Он знал, где можно пройти, а где лучше не мелькать. Где лавка доброжелательная, а где хозяин запомнил, кто ему однажды поджёг вывеску «для эксперимента». Он то и дело оглядывался, поправляя свою серую хаори с заплатами и грубую верёвку вместо пояса. Сандалии на ногах были стоптаны, пальцы ног выглядывали наружу, но, по его словам, это «обеспечивало контакт с энергией земли». — Вот увидите, — бормотал он, обращаясь неизвестно к кому, — однажды все поймут, что трус — это не слабак, а просто человек с развитым инстинктом самосохранения! Из соседней подворотни раздался гогот, и трое громил перегородили ему дорогу. — Слышь, алхимик, — сказал один, усмехаясь, — опять травки свои мешаешь? Может, поделишься? Шинджи застыл. Его пальцы дрожали, глаза метнулись влево, потом вправо. — Э-э… я просто иду домой. Наука, знаете ли, требует уединения. — А нам не нравится, когда кто-то ходит мимо и не здоровается, — сказал второй, сжимая кулак размером с тыкву. Шинджи отступил. — Давайте… давайте не будем! Я мирный человек! Я — философ! — Философ? — хмыкнул громила. — А ну-ка, философ, покажи, как философия спасает от боли. Он поднял руку — и в этот момент из ниоткуда сверху что-то золотое шмякнулось громиле на голову. — Кииии! — раздалось. Громила вскрикнул, зацепился за друга, и оба рухнули в грязь. С крыши спрыгнула пушистая золотошёрстая обезьянка с янтарными глазами и ловко схватила упавший кошелёк. — Коуки! — заорал Шинджи. — Не провоцируй их, дура! Но было поздно. Пока громилы матерились и отряхивались, он схватил обезьянку, закинул на плечо и пустился наутёк. Узкие переулки, кривые лестницы, мостки через канавы — всё промелькнуло перед глазами. Только когда они оказались на другом конце квартала, он перевёл дух. — Видишь, Коуки, — выдохнул он, — вот почему я всегда говорю: мудрость — в ногах. Обезьянка одобрительно пискнула и протянула ему кошелёк. — Что это? — спросил он, заглянув внутрь. — О, монеты! Настоящие! Потом посмотрел на неё строго. — Украла? — Кии! — Ну… ладно, в конце концов, это же акт кармического возмещения. За моральный ущерб.

***

К вечеру они добрались до хижины. Домик был крошечный — из старых досок, крыша покрыта мхом, окна затыкались бумагой. Но внутри царил особый порядок — тот самый, который может создать только человек, живущий на грани паники и вдохновения. С полок свисали пучки трав, у окна стояли баночки с засушенными жуками и кристаллами, а в углу лежала гора свитков. На одном из них крупно было написано: «Опыт №37: проверить, горит ли вода при достаточном давлении реяцу». На соседнем — «Не повторять, если хочешь дожить до утра». Шинджи разулся, снял хаори и, кряхтя, присел к низкому столу. — День прошёл успешно, — произнёс он торжественно. — Всё живо, всё цело, всё работает. — Кии! — Да, и ты тоже не умерла, поздравляю. Он достал из-за пояса маленький блокнот и начал писать: > Наблюдение №54: люди из седьмого квартала агрессивнее, чем из восьмого. Возможно, причина в недостатке сна или избыточном сакэ. Вывод: ходить через восьмой квартал безопаснее, чем через седьмой, но риск умереть от скуки возрастает на 30%. Он хмыкнул и откинулся на спину. Сквозь трещины в крыше пробивался свет луны. Ветер трепал бумажные занавески, и весь дом тихо дышал, словно живой. — Знаешь, Коуки, — тихо сказал он, глядя на пляшущий огонёк лампы, — в этом мире, кажется, слишком много тех, кто хочет быть сильным. А я… я просто хочу быть целым. Обезьянка спрыгнула со стола и уселась ему на грудь. В её янтарных глазах на миг отразилось что-то, чего Шинджи не заметил — лёгкий отблеск золотого света. Он зевнул, потянулся и пробормотал: — Ну вот… ещё один день прожил. Если я не умру сегодня — это уже успех. Коуки тихо посапывала. Ночь густела. Где-то вдали завыли пустые, их голоса отзывались эхом в ветхих стенах. Но Шинджи не слышал — он уже спал, обняв мешочек с бобами, как величайшее сокровище. А где-то за пределами Руконгая, в высоте Дворца Душ, на миг дрогнул свет — словно сам Король Душ открыл глаза и посмотрел на мир через золотые зрачки маленького труса.